Дважды

Пообещать поговорить об этом в скором времени была ошибкой с самого начала. Он не был к этому готов. Не был готов признать что в ту ночь что-то произошло. Три дня прошли в забвении, и теперь, выйдя из дымки отрицания произошедшего, надо было решить открытый вопрос: Что произошло в ту ночь? Было ли это просто желанием тепла и ласки? Было ли это от накатившей на обоих тоски? Но это казалось лишь оправданием, прикрытием правды, больно ударяющей в голову. Голову тяжело зажали в тиски, заставляя вспоминать те чувства, нахлынувшие неизвестной волной. Ощущение пальцев, бережно обводящих черты лица и заставляющей почти задыхаться от количества внимания и заботы. Он хотел чьих-то прикосновений или точно знал от кого хотел их получить? Мысли путались, совершенно не связываясь друг с другом. А накатившие вопросы заставляли лицо подрагивать, морщась от собственных действий тогда. Алкоголь пагубно влиял на рассудок и воспоминания казались расплывчатыми по мере того как он пытался вообразить себе эту картину. И когда ему пришлось посмотреть на это со стороны, губа непроизвольно дернулась от отвращения. Что он забыл в ту ночь на чужой кровати под чужим телом? Должен был уехать домой, в родную гавань холода и печали, а не позволять себе расслабляться так долго. Теперь былое ощущение уюта показалось отвратительным: что делало его тело? Хотело таким образом отплатить за убежище от злобного отца? За пригретое место и щедрость к едва знакомому человеку? Ненависть к самому себе разливалась по венам, заставляя кровь кипеть. Он должен был оставаться с себе подобными: такими же бедными на чувства и потребности. Должен был оставаться трезвым и не позволять повторять чужие ошибки. Но часть его хотела искупаться в этом грехе, позволить себе пожить в чужом теле, не чувствуя больше скорби и стыда за содеянное. Хотелось хоть раз расслабиться. Кровь приступила к лицу и оно покраснело от накатившей правды: ты становишься как он. Не просто наступаешь на чужие грабли- которые ненавидел больше всего- ты добавляешь в них новые прутья. Возможно грех казался бы не таким мерзким, будь на месте Ильи девочка. Красивая, с аккуратными чертами лица, писклявым голосом и нежной во всех своих проявлениях. Но именно ее он не хотел. Может он нарочно потянул их обоих в пропасть вечной лжи и скрытности. Таких не любят. Не принимают. Ненавидят. А они ненавидят и себя за то, какими родились. А родился ли он таким на самом деле? Голова начинала кружится от количества несвязных друг с другом вопросов и убеждений. Может на них нет ответа? Может стоит принять то что произошло и не вспоминать? Оставить как есть, закрыть глаза и спихнуть всё на алкоголь. «На языке пьяного дьявол пляшет»- так ведь он говорил? Заменить одно слово и можно оправдать и это действие. Но сердце мучилось. Где-то в глубине на свет пробивалось что-то новое. Приносило боль и чувствовалось как что-то новое и неизведанное: оно вселяло ужас. Но продолжало пробиваться, не слушая мозг. Казалось над этим мозг не имеет власти: приходилось либо смириться и принять это, либо отвергать до последнего. Но оно всё равно победит, однажды заставит посмотреть правде в глаза, когда будет слишком поздно. Нет, Сережа не хотел этого сейчас. Но тогда всё казалось настолько правильным, словно по другому быть и не могло. Как будто что-то подсказывало делать именно так и никак иначе. Это приносило только большую боль, теперь острым дискомфортом отразившись в сердце. Может тогда это казалось правильным: но повернув время вспять поступил бы он точно также? Мозг закричал, взмолился об отрицательном ответе. Но не та часть его, которая появилась в ту ночь: она поселилась внутри и словно почувствовав себя самой главной велела как поступать и что думать. Непринятие этого терзало душу, заставляя скучать по прежнему чувству пустоты. Теперь он не хотел чувствовать всё это снова, не хотел переживать эмоции- после них рано или поздно будет плохо. Но в то же время ощущалось как зависимость, теперь он не мог так просто отказаться от этого. Хотелось чувствовать что-то снова и снова, восполнить ту дыру внутри, заполнить заново. И даже если она снова зазевится однажды, оставив после себя ничего, что-то требовало наполнить ее чем-то хорошим, веселым и жизнерадостным. Да, если бы стрелки часов снова сошлись на четвертом часу утра, а день в календаре сменился на второе января: он поступил бы также. Снова коснулся его губ своими, снова провел рукой по веснушчатым горячим щекам, снова заснул в объятиях уже не чужого человека.       Илье хватило лишь дважды прикоснуться к нему, что бы переполнить эмоциями годами пустующий сосуд. Общественный транспорт, издав рев и пустив дым моторных выхлопных газов уехал дальше, высадив на старой остановке. На столбах неработающих уличных фонарей висели еле видимые, из-за темноты, флаеры «Ищу работу, звонить по номеру..», «Пропала собачка..», и ободранные номера каких-то подозрительных контор. Дорога к дому казалась в этот день ещё более небезопасной чем раньше. Виной тому была всепоглощающая тишина в дворах, из окон больше не играла музыка или чужое пение под гитару. Пурга и темень заставляла людей плотно закрывать и зашторивать окна. Чужая жизнь больше не имела такого большого значения: теперь собственная казалась куда более интересной и была полна загадок и незнакомых людей. Верилось, что в один день он скинет маску с каждого и увидит их всех в первородном обличии- такими, какими они были по своей натуре, не прикрываясь ярлыками и навязанными убеждениями общества.

Ветер, поднимающий снег с высоких сугробов бился о нижние этажа панелек, едва не сбивая с пути. Потеряться было куда проще сегодня: фонари горели один через один, а из-за погоды даже те, что светили выполняли работу некачественно, мигая и тускло освещая тропинку. Рассматривать одни и те же проносящиеся мимо дома больше не хотелось: везде был один и тот же жёлтый светильник, где-то окна горели ярко, заполняя темноту вокруг своим розовым сиянием. От него становилось не так тоскливо, действуя как гипноз, он заставлял забыть о предыдущих переживаниях и вселял ощущение, что будущее будет таким же веселым. Домой ноги вели не торопя, то ли боясь упасть на скользких от льда дорогах, то ли зная что будет плохо. Но сейчас он был бы не против побыть в одиночестве в своей комнате и вдоволь поразмышлять над недавними событиями. Добраться до подъезда всё таки пришлось и оттуда вывалилась тушка, отдаленно напоминавшая человека. От мужчины несло перегаром и молча дождавшись когда он уйдет, Сережа проскользнул в подъезд. Как обычно здесь несло алкоголем и потом, сигаретным дымом и всем, что можно было отнести к антонимам к слову «комфорт». Надписи тех же знакомых имён расположились на стенах, ведущих к лифту, напоминая о чужих терзаниях и проблемах. Что они тоже наверняка борются у себя в голове с чем-то, не зная какую сторону им принять, и куда уехать, лишь бы не встречаться с обидчиками, писавшем их имя в чужих подъездах, лицом к лицу. Сережа почувствовал себя не одиноким, зная что где-то, кому-то точно также тяжело и что им не будет лучше когда они придут домой. В такие моменты казалось что не будет лучше уже никогда и нигде, сколько мест не поменяй и сколько времени не пройдет: что-то темное и далекое от человеческого понимая клубилось там, в их душах, разливая ненависть и злобу на всё, что пыталось подобраться к ним ближе. Лифт с ненавистным писком открыл свои двери в сущий ад на земле. Ещё несколько секунд перед тем как открыть входную дверь, он стоял, словно думал, стоит ли ему заходить, снова появляться в этом доме? Выбора не было он провернул ключ дважды, прежде чем замок наконец поддался. Очень странно, ведь отец не закрывал входную дверь на два замка, как помнилось Серёже- никогда. Это посеяло тревогу внутри, но он зашел внутрь. Свет нигде не горел и от пустоты в помещении казалось что пространство вовсе было необжитым. Снимать обувь он не спешил, только скинул тяжелую от промокшего на ней снега, куртку и рюкзак. Затаившись в темноте узкого коридора Сережа прислушался, он выжидал, словно лань, не хотевшая попасться на глаза хищнику. Где-то послышался шорох, но от подступившей к ушам панике разобрать откуда именно он исходил было трудно. На негнущихся ногах он как обычно первым делом завернул на кухню: рука потянулась к выключателю и мигающий свет разразил комнату. Вокруг всё было как обычно и это заставило расслабиться: не было погрома и ограбления. Плита и столешницы рядом не были обгоревшими и тогда в нос ударил запах перегара, где-то сзади и он собирался обернуться, когда удар тупым предметом в правую часть черепа заставила тело обмякнуть и упасть на холодную плитку. Сколько прошло времени было непонятно, но сколько он там не лежал проснутся не получалось. Ему казалось что он находится где-то далеко. Далеко не от дома или города, страны или континента: далеко от человеческого понимания и мер измерения. В миг всё перестало иметь значение, и мозг, наливающийся кровью, не переставал подавать надежд на качественное функционирование, кость вжалась в извилины, о существовании которых он раньше шуточно сомневался. Быстрое сердцебиение, от поднявшегося до момента удара адреналина, начинало уменьшатся. Казалось что оно и в этот раз выровняется и продолжить качать кровь в обычном режиме. Но оно продолжало замедлятся, не оставляя шанса на успешное выполнение предназначенных природой функций. Всё это показалось неправильным изначально: смерть мамы, алкоголизм отца, потеря всего живого внутри себя, а затем резкое обретение нового человека в своей жизни, заставившего вернуть давно потерянную частицу обратно.       Что-то шло не так всё это время, но что конкретно понять не удавалось: мысль выскальзывала из рук, стоило только ухватится за ее тонкую ниточку.       Что-то было неправильным, а вот что понять совершенно не получалось: слова путались, не давая сложить предложение воедино, а когда предложение было готово- оно не вязалось с остальным текстом. Серёжа ненавидел думать о «великом». Ненавидел каждой жилкой, каждой фиброй своей души, каждым движением он пытался отказаться от принятия величества этого мира, сгорбившись в своей норе и не желая смотреть на вещи под непривычным углом. В моменты, когда его сердце пропускало удар он вспоминал о странных личностях в своей жизни, так или иначе приведших его именно в эту точку. Первым вспомнился тот хищный взгляд постсоветского учителя физкультуры. Его хмурые, как у отца, брови и поседевшая, почти лысая голова. Строгий голос проходил в голове штурмом, звенящим, кажется, настолько громко, что мог бы услышать кто угодно, находящийся на расстоянии в 100 метрах от него. Но на этот раз он слышал это один. - Ну знаешь мне кажется что эта хрень вообще не должна сильно мешать заниматься. Ну ты же можешь хоть базу сделать. Да что ж ему не иметься! Может. Но не хочет. К сожалению или к счастью Сережа родился не с серебреной ложечкой в жопе, поэтому не стал грубить физруку. Не хотел. И заниматься не хотел. И сидеть в школе и выслушивать какое он гандонище от каждого правого тоже не хотел. И от левого. Да хоть от высшего или нижнего- по хую какого. Не хотел уже ничего. Ни спать ни есть ни срать ни ссать. Хотел быстрее уйт и из этого общества доеба и залечь на дно. Ранее пережитые эмоции заставляли сердце продолжать биться. Ещё немного, и он смог бы встать, правда! Совсем немного, просто сейчас чуть-чуть отдохнет и сможет зайти в комнату, лечь и поспать. Подготовить рюкзак к завтрашним урокам. Точно, каникулы ведь заканчивались. Воспоминания снова пронесли его по школе, заглядывая в каждый известный кабинет он безучастно наблюдал за пустыми коридорами, его шаги даже не чувствовались, а лунный свет теперь не бил в лицо так ярко. Он казался даже тусклым, как для таких ясных январских ночей. Двери были открыты в каждый кабинет, но только в одном из них был человек. Татьяна Михайловна сидела за учительским столом в своем кабинете, проверяя тетради учеников. - Серёжа, ты? Проходи, садись. Первая парта перед ней выделялась среди остальных: она одна имела опущенный на пол стул. Проходя внутрь все казалось неестественно чистым. На доске не было не единой записи, в классе не единого ученика, а окна открыты настежь. Оттуда хорошо дул холодный январский ветер, заставляя табун мурашек пробежаться по телу и одновременно отрезвляя разум. Учительница молчала, увлечённо проверяя работы, ставя своей красной ручкой оценки и исправляя ошибки. Они были почти везде и проследив за этой картиной чуть дольше Сережа заметил что там была одна и та же тетрадь, с одним и тем же именем и фамилией и с теми же ошибками в каждой работе. «Осипов Серёжка»- было написано на тетради. Подписывал ее не он. Точно не он. Ни за что бы не написал так на тетради. Но эта милая женщина средних лет всегда ласково так его называла, и пусть ему не нравилась данная форма своего имени – он был не против что бы эта женщина тешилась и называла его так, как ей удобно. Он проторчал в кабинете кажется целую вечность, но не заметил ничего примечательно. Наоборот, чем дольше он там сидел, тем пустее становился кабинет: словно кто-то вытягивает по одной детали, когда на неё не обращают внимания слишком долго. Тогда же женщина наконец перебрала непроверенные работы с левой стопки и переложила все в правую стопку- с проверенными. За всё это время она не проронила ни слова, а затем также молча взяла небольшой листик и ручку, царапая на нем адрес и чью-то фамилию. Адрес тогда показался больно знакомым, а имя, написанное на листке поразило, когда она протянула ему его со словами: - Осипов, твои оценки меня совсем не радуют. И тебя я думаю тоже. У меня в 10-б учиться паренёк один. Славный мальчик. Он в математике лучше всех в классе разбирается. Зайди к нему сегодня ближе к 5-ти. Я и с ним поговорила. Он не против тебя подтянуть. Когда-то он уже слышал эти слова, но более милым голосом. Теперь он казался искажённым и даже скрипучем, заставляя ежится когда произносит шипящие или громкие гласные. Словно радио, плохо улавливающие сигнал, она не имела точного тембра. Листок оказался в руках, а затем он потянулся в карман, доставая такой же, только смятый и буквы на нем выглядели уже не так отчётливо, когда он сравнивал его с новым. Старый казался каким-то неправильным, словно не его ему выдали в первый раз. А что-то другое, с другими адресом или именем. Стоило Сереже слишком долго всматриваться в одну и ту же строчку с именем как ему вспомнились тихие вечера на кухне, сопровождающееся решением задач и нецензурной брани. Голос Ильи был таким же тихим, как в те дни, но ничуть не искажённым. Словно он правда сейчас был там, на его кухне, разбирающий очередную задачу. - Сереж, ну ты не слышишь меня совсем что ли? Или придуриваешься? Его карие глаза на выпиливали. А затем морщинки снова проступили на в уголках глаз, когда он посмеиваясь сказал: - Ты как баран на новые ворота на меня уставился. Проходили же уже, тут пишется… Он не слушал его, не до того было. Он всматривался в каждую его веснушку, в каждую еле заметную морщинку на лице. Каждая эмоция и мысль, проскальзывающая на его лице, дарила чувство комфорта и безопасности. Больше не было переживаний о их будущих взаимоотношениях. Что-то подсказывало что больше не надо ничего бояться. Что всё это решится само собой, как ни будь. Пока он объяснял глаза продолжали следить за улыбкой, не спадающей с его губ. Что-то заставляло держать взгляд именно там, смотря на каждую расправленную складочку когда он улыбался, и как они собираются в некую гармошку, когда он произносит буку «О» или «У». Казалось что он может смотреть на это вечно, словно это было единственное что дарило ему самому улыбку в те бессонные ночи. Стоило вспомнить о его улыбке за собственную шутку и самому невольно хотелось улыбаться. Он заставлял смеяться всех вокруг, пока на самом была маска, никто не замечал печали внутри. Он был похож на безмолвного мима, работая во благо другим. Возможно где-то внутри него ему тоже было приятно смотреть на редкую улыбку Сережи. Как минимум тот надеялся. Надеялся что это чувство окажется взаимным. Тогда же вспомнилась и та, за время размышлений, ненавистная ночь. Сейчас он бы отдал всё, лишь бы снова оказаться накрытым его теплым телом. Тогда воздух казался чище, а тело, давившее сверху не мешало свободно дышать. Рядом с ним всё становилось легче: математика, коммуникация, прошлое. Даже кислород в легкие поступал быстрее, а обычно бледное лицо покрывалось румянцем. Пустой взгляд обратился в желание жить и надежду на светлое будущее. Казалось, что пока Илья рядом с ним, в мире нестрашен никто. Чувство быть кому-то нужным было преисполнено.       Но он не просто заставлял чувствовать себя нужным, он заставлял чувствовать себя значимым. Не только одному человеку, а целому миру, будто он был недостающей шестерёнкой в огромном механизме, а Илья вел себя так, словно только помогал найти место, где Сережи не хватало. Эта ласка и забота согревала душу той холодной поездкой на маршрутке домой, и даже пурга, противным морозом бьющая в затылок, казалась не настолько холодной. Что-то внутри него согревало и он был готов поделиться этим с окружающим миром, чувствуя себя под защитой и не боясь что кто-то его обидит: он знал что теперь есть тот, кто будет его защищать. Пока его медленно коченеющее тело лежало на холодной кухонной плитке, передавая свою температуру Серёже, ему казалось что он совершенно не тут. Не в этом гнилом месте, с затхлым стоящим запахом, застрявшим в легких. В квартире было всегда так много дыма, что для того, что бы смола окутала легкие даже не требовалось потребление табака внутрь. Но на этот раз не было привычного сигаретного запаха. И больше не было Сережиного дыхания. Он не кривился запаху, он проживал свои последние моменты, лежа головой на коленях Ильи. Обвил их рукой и закрыл глаза чувствуя как тот гладит его по голове, оглаживая какой-то определенный участок в правой стороне головы. Чем тише и медленнее становилось сердцебиение тем сильнее он обнимал чужие ноги, прижимаясь к ним всем телом. Затем его потормошили, наверное он просто долго спал, потому что пробудить его получилось не с первого раза. Он открыл глаза и белый свет озарил пространство вокруг, руками он больше не чувствовал ноги Ильи и сразу понял что тот сейчас находится где-то очень далеко от него. Знакомый голос не переставал звать. Под ногами было мелководье. Но от него ноги не намокали и оно не приносило никакого дискомфорта. Сверху что-то падало, мелкими хлопьями оседая на волосам и одежде, тонув в бескрайней воде снизу. Взор вокруг прикрывала дымка, не понятно откуда взявшаяся, она приглушала голос зовущей, и куда не посмотри, отовсюду казалось что звук исходит именно с того направления. Поднявшись он пошел в неизвестном направлении. Медленные шаги казались невесомыми, а новое место не чувствовалось кожей и даже сетчаткой глаза. Стоило на секунду прикрыть глаза и казалось что ты нигде. А открываешь и оказываешься тут. Совершенно новое и странное чувство заполняло его оболочку. Ее даже нельзя было больше назвать телом, что-то без точных рамок и границ. Он шел, а голос не приближался. Через неизвестное количество времени он начал гулом проходить где-то у ушей и спереди показался силуэт. Давно забытый но знакомый образ мамы отозвался на лице приятной улыбкой. Она протянула к нему руки и звала его по имени. Ее лицо казалось таким молодым и ещё не потерпевшим удар тяжелой болезни по ее организму. Он шел дальше и в какой момент встретился с матерью ему было неизвестно. Это стало известно врачам, констатирующим время смерти как 20:47. Его бездыханное тело нашли через двое суток после нанесенного ему финального удара. До этого он был неоднократно избит в живот, предположительно ногой. Из-за чего его тело нашли лежащим на боку. Кровь разлилась огромной лужей по грязному кафелю. А на лице, под снятым пластырем нашли почти зажившую ссадину. Стоило было одной ране зажить, как обидчик поспешил нанести новую. Крупнее и больше чем в первый раз. Нового преступника вязала полиция на месте происшествия: он не пытался избежать наказания за содеянное. В глазах отца не было ни капли сожаления. Казалось что он даже не имел права на это, после жестоко убийства и истязания юного тела ударами после. Несколько слезинок спало с его ресниц в тот день. Этого ему хв атило, что бы оплакать мертвого 16ти летнего сына.