Храм

Пишу тебе из тех монастырей, В которых нет ни окон, ни дверей. Нет ничего, и честно говоря, Что нет и самого монастыря. Сплин, Храм

На приеме, среди запахов еды, прогорклого масла, свечного воска, нестиранной одежды и вездесущих ноток канализации, особенно ярко выделяется тонкая полоска ароматов: тяжелые, практически мужские духи, крайне дорогие, и едва уловимо вплетающиеся туда нотки дыма, серы и, почему-то лемонграсса. Кроули. Кто-то другой, не знающий его, посчитал бы, что духами, излишне вычурными, Кроули маскирует запах дыма, запахи ада, балансируя на грани дурного вкуса. В реальности же Кроули всячески подчеркивал свое адское происхождение, филигранно подбирая ароматы, одновременно выделяя дым и серу и тщательно скрывая нотки лемонграсса, и отпечатки звездной пыли на своих крыльях. Он будто хотел скрыть то, что когда-то был ангелом, словно бы кто-то из живущих ангелов или демонов об этом не знал. Не выдержав искушения увидеть его, Иешуа направился по следу, ведомый знакомыми запахами и привычной демонической аурой, от которой покалывало кончики пальцев, как бывает, если растереть в ладонях снег или подержать в руках сосульку. Кроули обнаружился в полутемном эркере, с каким-то незнакомцем, зажавшим его с вполне определенными намерениями. Кроули вяло сопротивлялся, явно только для вида (сопротивляйся он по-настоящему, и незнакомца пришлось бы собирать по частям), и так отчаянно скучал, что Иешуа сделал шаг назад, отшатнувшись под силой демонических эмоций. Он хотел было уйти, дождаться Кроули внизу или найти его назавтра. Но эти эмоции: отвращение, раздражение, практически ненависть, и скука… так похожая на тоску… — Простите, здесь какая-то ошибка, — Иешуа легонько постучал незнакомца по спине, — это — моя спутница. И она явно не желает иметь с вами ничего общего. Незнакомец обернулся резко, тяжело дыша, неприязненно оглядел его. Кроули за его спиной, скрестил руки на груди и недовольно поднял бровь. Но промолчал. Сегодня Кроули изображал из себя женщину. Причем делал он это, не удосужившись даже создать себе женскую фигуру: абсолютно плоская грудь, обтянутая черным шелком и кружевом, распущенные волосы по плечам (привычная часть его мужского образа). Тонкая талия — его обычный атрибут. Но все же… было в нем что-то такое… опасное. Притягательное. Волшебное. Судя по незнакомцу, ощущал эту магию не только Иешуа. — Отвали, — незнакомец наконец закончил его осматривать, и, поняв что-то для себя, толкнул в грудь для убедительности, — потаскухи не нуждаются в защите. Кроули закатил глаза, и поднял бровь еще выше. — Она — моя жена, — заметил Иешуа спокойно, — а вам лучше бы уйти. — Жена? — незнакомец обернулся на Кроули, который не переставал бесстыдно ухмыляться, даже не пытаясь выглядеть хоть чуточку смущенным, — жена? — он смотрел на волосы Кроули, рассыпавшиеся по плечам, не покрытые ни вуалью, ни чепцом, ни даже сеточкой из бисера. — Она вольна сама выбирать свой наряд, — Иешуа пожимает плечами, легко улыбаясь. Он ужасно рад снова увидеть Кроули. Незнакомец стоит некоторое время, качаясь с носка на пятку, явно раздумывая, что делать. Но какие-то шестьдесят лет назад вся Франция говорила о дуэли насмерть, из-за обвинения в изнасиловании, и люди все еще помнят об этом. В былые времена незнакомец не ушел бы так просто, но теперь он медленно удаляется, что-то бормоча себе под нос. — Ну и зачем? — Кроули отлепляется от стены, поправляет измятые рукава и лиф, привычно не смотрит в глаза. — Обязательно портить мою работу? — Разве есть разница между деянием и намерением? — спрашивает Иешуа, улыбаясь. — Конечно, есть! — возмущается Кроули. — Иначе в ад можно было бы попасть только за мысли. — А тот факт, что он поднял руку на Божьего сына, не приближает его к адским мукам? — Ты… что? Это читерство! — говорит Кроули возмущенно. И наконец смотрит в глаза. — Это слово еще не изобрели. — И тем не менее, это оно. Погоди, а ты не должен был спасти его от адских мук и наставить на путь истинный? — спрашивает Кроули подозрительно, и снова собирается отвести глаза. — А я и наставил. Избавил его от демона-искусителя, разве этого недостаточно? — Ах ты лжец! — возмущается Кроули, — а как же «поднял руку»? — Ну он же не знал, на кого поднял руку. Кроме того, намерение не равно деяние, — поддразнивает его Иешуа. Кроули смеется, так искренне, так громко, что Иешуа машинально закрывает ему рот рукой, не желая, чтобы их заметили и прервали. И тут же отступает, понимая, что рисковал остаться без руки или без физического тела. Кроули смотрит ему в глаза, не моргая и не отводя взгляда. Ждет. Иешуа какое-то время просто стоит молча, не зная, о чем сказать. Он мог бы спросить, к примеру, видит ли Кроули будущее, прежде он никогда не спрашивал. Но и без того ясно — видит. Что-то туманно, что-то совсем ясно, как, например, Жанну Орлеанскую или его собственную судьбу, в любом варианте событий оканчивающуюся на кресте. А у кого-то есть перекрестье вариантов, мешанина разных, казалось бы не связанных событий, убил медведя на охоте и стал князем, промахнулся — и попал на рудники. Но о таких вещах не выйдет завести непринужденную светскую беседу, если говорить об этом серьезно, нужна ночь, а то и две. И пока что неясно, есть ли у Кроули свободная ночь, и есть ли желание поговорить. Кроули останется и на неделю, стоит только попросить, но Иешуа не хочется просить, заранее зная, что ему не откажут. Можно сказать Кроули: у меня есть письмо для тебя. И протянуть аккуратно сложенные бумажные листы. Но Кроули непременно спросит: о чем? И, да, можно просто рассказать о жизни здесь, в Европе: как шуршит под дождем мокрый гравий, а серые унылые волны год за годом бьются о серые же бесплодные скалы. Как цветет весной вереск синими яркими цветами и серые пустоши преображаются, делаются полными жизни: там вьют свои гнезда птицы и селятся маленькие бурундуки и мыши-полевки. Но помимо этого, придется рассказать и о войнах, что никак не кончаются, и о ней… Рассказать о маленькой храброй девочке из Домреми, которой явился сам архангел Михаил. О том, как трещали поленья гигантского костра, и искры летели в небо и в лица собравшихся на площади людей, а сам он стоял за ее спиной, незримый, и мог лишь положить руку на ее плечо, забрав боль. И как она обернулась, и выкрикнула его имя перед смертью. Что ж, он дал ей утешение, что еще мог он дать страждущим? Люди на площади плакали. А костер все тянулся в небо рыжими всполохами, напоминающими длинные пряди, которых когда-то Иешуа был вправе касаться. Нет, это тоже не годится для светской беседы. Проще отдать бумаги, прощаясь, и уйти, не глядя, что с ними сделает Кроули. Не сожжет же? Можно просто сказать ему: ты сегодня очень красивый. Тебе идет быть женщиной. И тут даже не нужно смотреть в будущее: он развернется и уйдет сразу, не прощаясь. — Потанцуем? — спрашивает Иешуа, протягивая руку. И незаметно выдыхает с облегчением, когда Кроули кивает ему.