Храм

Пишу тебе, и глядя на закат, Как человек, отдавший жизнь за так, Смотрю, бросаясь в жар или в озноб, Как падает на землю небоскрёб. Сплин, Храм

— ОНИ МОИ, ЭЛЬ-ШАДДАЙ, — Смерть предостерегающе поднимает костлявую руку, — НЕ ВМЕШИВАЙСЯ. И немного погодя, добавляет: — МНЕ ЖАЛЬ. Люди внутри еще живы, но это ненадолго. Южный небоскреб рухнет за девять секунд. Северный — за одиннадцать. Люди этого еще не знают. Они пытаются спастись. Если сосредоточиться — можно увидеть их лица. Линда, невысокая, двадцать с небольшим, в голубой юбке и белой блузке, бежит вниз по лестнице, по лицу размазана тушь, напополам со слезами. Еще час назад, все, что ее беспокоило, это самостоятельная замена картриджа для принтера. Нужно было найти такой магазин, чтобы уложиться в рекомендованную сумму, верно оформить чек. Теперь это кажется таким простым. Она с ужасом думает о брошенной сумке: там деньги, все ее документы, новенький кошелек и зеркальце с выгравированной надписью и все осталось в кабинете. Она бежит по семидесятому этажу. Она не успеет. На восемьдесят втором этаже долговязый Стэн медленно пятится на четвереньках, заползает под чей-то стол, чей – в дыму и пыли непонятно. Уютное, детское воспоминание: в чрезвычайной ситуации прячься в укрытие. Кто это говорил? Бабушка? Или отец? «Купишь вечером китайской еды?», — спросила на прощание Эми, его жена. Он кивнул, оставил мысленную пометку. В голову приходит кошмарное, практически осязаемое: он ведь никогда ее больше не увидит. Никогда. И на минуту, на кошмарно долгую минуту, Стэн завидует ей, ей, которая останется в их спокойном мирном домике, и она не умрет, не умрет… (Стэн еще не знает, что Эми переживет его всего на шесть лет, она буквально сгорит от рака груди за пару месяцев, и до самого конца не простит себе, что не сказала ему на прощанье: я люблю тебя). Его волосы плавятся, воняет жженым пластиком и дымом. Стэн закрывает глаза. Через два часа в последнем из угнанных самолетов начнется бунт. А здесь и сейчас высокая, темноволосая Мелинда решительно идет к разбитому окну. Кто-то кричит ей: нет! Стой! Мелинда зачем-то зажимает нос пальцами, как перед прыжком в воду и, отталкиваясь и зажмурив глаза, бросается вниз. Она верит, что выживет. Иешуа поднимает руку, благословляя. Ее тело так никогда и не будет найдено, а ее отец в течение долгих десятков лет будет требовать от полиции продолжать поиски, до самого своего конца не веря в ее смерть. Столько боли вокруг, столько страданий. И ничего, ничего нельзя сделать. Он бессилен, практически всегда, он может лишь быть рядом. А хуже всего то, что все это — его вина. Те, кто сделал это, сделали это ради него. Его слова извратили, переписали, и всем сердцем верили в них. Разве не лучше ли было ему вообще молчать? Разве для этого он умирал на кресте, оставив ради них своих несчастных мать и отца, потеряв того, кто был ему дороже жизни? Неужели оно того стоило? На семидесятом этаже Энтони, курьер, привезший утром счета (а мог ведь, мог сделать это еще вчера, но не тащиться же сюда вечером из Бруклина, разве стоили бумаги такой спешки?) прыгает вниз плашмя. Несколько секунд Иешуа ощущает его ужас. Энтони найдут. Опознают. И похоронят. Может ли это служить утешением? — Идем отсюда, — Кроули кладет руку на его плечо, не позволяя досмотреть до конца, — ты ничем не поможешь. Идем. От Кроули знакомо пахнет дорогим парфюмом, и, самую чуточку, лемонграссом. Не дымом и не жженым пластиком. Будто бы Кроули понимает, что сейчас любые адские запахи будут лишними. Хочется уткнуться в его плечо и закрыть глаза. Попросить его раскрыть крылья, и укрыть их здесь от целого мира. Хочется послушать его, и, в кои-то веки, послушаться. — Нет. Я должен быть здесь. Они уповают на меня. Значит, я буду с ними. — Ладно. Тогда я буду с тобой, — Кроули решительно берется за его руку, растрепанный и несчастный, сутулится, будто от усталости. И парадоксально он ощущается буквально переполненным энергией. Иешуа знает, что это значит. Кроули всю ночь и все утро совершал мелкие пакости. Сегодня кто-то опоздал на самолёт, а у кого-то не завелась машина. Кто-то был искушён ленью и просто остался дома. Кто-то задержался в баре и отговорился болезнью, чтобы не выходить на работу. Капля в море. Несколько десятков выживших. Даже Смерть, явно понимая все, смотрит на это сквозь пальцы. И тем не менее, Кроули единственный, кто сделал хотя бы что-то. Иешуа жалеет, что не последовал его примеру. Однажды он сразился с Войной и победил. Что, если выйдет победить Смерть? Или хотя бы отвлечь его? — ПРИНЕСТИ СЕБЯ В ЖЕРТВУ МОЖНО ЛИШЬ РАЗ, ЭЛЬ-ШАДДАЙ, — замечает Смерть спокойно. Кроули не удивляется, он будто бы читает мысли или просто угадывает. Он спокойно снимает очки свободной рукой и смотрит на Смерть в упор: — Только тронь его, — говорит он предупреждающе. — ЛЮДИ. — говорит ему Смерть. — ТАКИЕ СМЕШНЫЕ. — Я — не человек, — зло отвечает Кроули. Смерть молчит и смотрит практически сочувственно. Может быть, ему и правда жаль. — Идем домой, — предлагает Кроули на исходе седьмого дня, когда все, кому можно было помочь, уже найдены, — идем. Ты напишешь письмо. Для меня. Опишешь все, что видел, все, что чувствовал. Я прочитаю его, когда ты будешь готов. И обязательно отвечу.