Храм

Пишу тебе поверх кирпичных стен, Пишу на Новгородской Бересте. Так пишут на обрывках, на клочках, Слепясь, что без очков и что в очках. Сплин, Храм

Все серое вокруг. И снег серый, не блестит, как блестел давным-давно в России. Все серое, и солнца все нет и нет. Будто кто-то действительно украл весну. — Я так устал, — сказал тогда Кроули, — я очень устал. Это было задолго до рухнувших башен и задолго до всех мировых войн. — Я так устал, — сказал ему Кроули. И отправился спать, оставив его в одиночестве. Прошло уже столько лет, но почему-то именно этот февраль оказался таким бесконечно серым. Невыносимо серым и пустым. Как в первые его годы на земле. Его ничто больше не радовало. Ни души, обращенные к свету, ни то, что люди, наконец начинали меняться. Практически прекратились бесконечные распри и войны (о новых он пока еще не знал, но уже ощущал: что-то приближается), люди больше изобретали, чем убивали себе подобных. Кроули ничего этого не видел. Он спал. Снег кое-где уже таял, обнажая грязь и мусор. Лондон до сих пор был куда грязнее всех древних городов. Парадоксально, но сотни веков назад люди были куда чистоплотнее. И куда мудрее. Ангелы до сих пор уверены, что это дело рук демонов. Из-за угла выбежала серая тощая крыса, практически задев его ноги, и скрылась в тупичке среди мусора. Если свернуть направо и пройти до конца улицы, можно попасть в книжный. Его хозяин тоже наверняка скучает в одиночестве, и с ним всегда есть, о чем поговорить. Можно говорить даже о демоне, там эта тема не является запретной. Даже если хозяина книжного нет на месте, там всегда людно и всегда найдется тот, кому прямо сейчас нужна помощь. Иешуа никуда не сворачивает. Печаль тоже заслуживает того, чтобы ее чувствовали. Ее не обязательно с кем-то делить. В доме его встречает холод нежилого помещения и затхлый запах старой мебели. Он распахивает все окна, и разжигает камин. Сырой весенний ветер врывается в помещение. На потолке пляшут огни множества свечей. Иешуа поднимается в спальню, звуки шагов тонут в толстом ворсе дорогого персидского ковра. На отполированных балясинах лестницы мечутся отражения свечей. В спальне он откидывает в сторону расшитый золотом тяжелый балдахин. В воздух поднимается пыль, щекочет в носу. На изящном столике стопка писем, которая сегодня пополнится еще одним. Иешуа скрупулезно и тщательно описывает все, что происходило за эти годы, пока Кроули спит. Письма дрожат на ветру, страницы трепещут, словно живые. Иешуа зачем-то проверяет пульс, касаясь теплого запястья. И коснувшись, уже не может отпустить его руку, садится на край постели. Запах дыма и серы практически неуловим, дорогие духи давно выветрились. Пахнет пылью и немного лемонграссом. Волосы и ногти не растут, словно Кроули действительно давно умер. Иешуа поглаживает теплое запястье, не осмеливаясь коснуться волос. Вспоминает, снова. — Я очень устал. Я так устал, — сказал ему Кроули. — Почему бы тебе просто не уехать? Сменить обстановку? Туда, где тепло, где растут финики и апельсины, а в воздухе пахнет солью? (Он так и сказал? Он не помнит.) — Это погода кого угодно может свести с ума. — Не в этом дело. — отвечал Кроули. — Грядет война. Великая война, разве ты не слышишь ее? Всадника? Она уже близко. Иешуа покачал головой. Тогда он действительно не слышал. — А я слышу. С каждым днем все громче и громче. Она идет, она уже в пути. А Война приведет за собой Голод, Чуму и Смерть. — Ничего из того, чего бы мы уже не видели. — О, как же он ошибался. — Что-то случится… Что-то плохое случится, там, на войне. — На войне всегда случается что-то плохое, на то она и Война, — спорил Иешуа. — Что-то случится… с тобой. Я это знаю. Чувствую. Я должен быть готов. — Но как же твоя работа? Ад будет искать тебя. — Я уже доложил в ад, что готовлю нечто грандиозное и это требует времени. А когда вернусь — сообщу, что Война исключительно мой проект. Они мне поверят. Они и близко не понимают, на что способны люди. — А потом? — Потом направлюсь в Россию. Там как раз начнут уничтожать храмы. Неплохо бы внушить людям сомнения. Пусть подумают, может ли Бог жить в сердце, а не в храме. Скоро война, а значит снова станет реальным: рыжее, ревущее пламя, объятые огнём чёрные крылья. Уже скоро. Иешуа знает, скоро он проснется. Проснется и уедет, снова оставит его. Позволит ли он поехать с ним? Иешуа поднимается, закрывает окна. Проверяет чары, окутывающие весь дом. Демонические чары и не думают ослабевать, но на всякий случай он добавляет сюда свое благословение. Тоненькие серебряные нити вплетаются в черную паутину, скрывающую дом на другом уровне реальности. Ему остается промозглая весна и серый снег. — Ты отдала мне в жены прекраснейшее из своих творений, — говорил он Богу, покидая небеса, — а я… я причинил ей только боль. — Тогда почему же ты просишь прощения у меня? — ответили ему. Он так и не нашелся с ответом. И не знал тогда, о чем еще спросить. Больше Бог ему ни разу не отвечал. Если спросить Кроули, когда тот вернется: зачем тебе святая вода? Он же ответит. Он никогда не лжет. И тогда с этим что-то придется делать. Он до сих пор не уверен, что решится спросить его. А трусость несомненно худший из пороков.