Храм

Пишу тебе, что я лечу домой. Что скоро расставания долой. Пишу, покуда красный светофор. Пишу, пока не кончится айфон. Сплин, Храм

Через пять лет после рухнувших башен, Кроули стоял на кухне, в своей лондонской квартире, небрежно облокотившись на черную мраморную столешницу, в черной же, шелковой пижаме. В рыжих растрепанных волосах путались солнечные лучики. Пижама идеально облегала каждый изгиб его тела, ложась ровными складками. Кроули казался полностью расслабленным, спокойным. Но Иешуа видел: спокойствие его было нарочитым, искусственным. Он и пижаму-то оставил лишь для того, чтобы после неприятного разговора напиться и со спокойной душой отправиться отсыпаться на месяц. — Ты пришел в норму, и я больше не нужен здесь? — спросил Иешуа, сразу расставляя все точки над и. — Ты этого и ждал, верно? — Кроули щурит глаза, откуда-то из-за спины достает кружку с дымящимся кофе, очень стильную черную кружку. Делает небрежный глоток. — Прошу, не нужно играть со мной. Я с самого начала знал, что ты не позволишь остаться с тобой надолго. — Я никогда не играю, — говорит Кроули становясь умопомрачительно серьезным, — во всяком случае, не с тобой. — Ясно. Что ж… Тогда… я знаю, где дверь, не нужно меня провожать, хорошо? Береги себя. — Погоди, — просит Кроули, — погоди… Дай мне минуту, ладно? Знаешь ли, это не так-то просто сказать вслух. — Что сказать? Кроули молчит, ставит свою чашку на столешницу, облокачивается на другую руку. — Что ты хотел мне сказать? — в горле мучительно сухо. — Я долго думал, — говорит ему Кроули, — тот гребаный фильм. И еще Апокалипсис. Не пошло бы оно все к черту? Всю неделю, что ты был здесь, я не мог выбросить это из головы, понимаешь? Миру конец. — Не понимаю. Миру давно уже конец. Это было решено с самого начала. — И тем не менее, сейчас конец как никогда близок. Осталось не больше века. — И ты думал об этом последнюю неделю? Из-за… из-за того фильма? — Я думал о том, как я хочу провести дни до конца света. И я… я хочу провести оставшееся время с тобой. Вдвоем. — Что… — получается полувопрос-полувыдох, нечто невнятное, — повтори, что ты сейчас сказал? — У нас преступно мало общих счастливых воспоминаний. Умирая в последней битве, я хотел бы иметь немного больше. — Ты ведь не шутишь? Потому что, если это такая шутка, я… — Нет, — Кроули приближается изящной, плавной, хищной походкой, как бывало в его снах, — я не шучу. Я предлагаю тебе разделить несколько лет до смерти мира. Согласен? Он склоняет голову и смотрит прямо в душу яркими змеиными глазами. Завораживает. Околдовывает. Он не был таким… слишком долго. Со дня казни на кресте, а может и еще раньше. — Конечно, — отвечает ему Иешуа, сдерживая порыв положить ему руки на талию, — да, я согласен. Но я… Он хочет было сказать, что должен быть уверен, что Кроули не делает что-то только из чувства долга, или из страха, или из жалости. Что не хотел бы ни к чему принуждать. Что… — Считаю своим долгом заметить, — Кроули немного отступает, так, чтобы расстояние между ними выглядело приличным для друзей, и улыбается без малейшей неискренности, — если однажды я узнаю что-то о планах Рая по устройству Апокалипсиса, как любой приличный демон, я вынужден буду противодействовать им. Райским планам. Он улыбается абсолютно безмятежно и невинно. Заразительно. Иешуа улыбается в ответ: — Что ж, могу тоже самое сказать об адских планах. И первым тянется пожать его руку. **** Они находят себе маленький домик в штате Флорида, достаточно далеко от нынешнего дома Кроули, от его ангела и того пляжа. Достаточно далеко от их старого дома. Недостаточно далеко от Бога, но Иешуа это не особо беспокоит. Его беспокоит только то, что это может беспокоить Кроули. — Ты действительно решился? — спрашивает он вечером. Они сидят на веранде, в старых скрипучих плетеных креслах. Звезды в вечернем небе яркие, непривычно крупные. — Со мной? До конца? — Когда все кончится, я хотел бы помнить о нас. Помнить хорошее. Не то, как ты меня оставил. И, очевидно не то, как столько раз оставлял сам Кроули. Это остается непроизнесенным. Кроули задумчиво делает глоток своей приторно сладкой маргариты из запотевшего бокала. Ночь вокруг наполняется запахами и звуками: поют лягушки, звенят цикады. Воздух насыщен влагой и теплом. Иешуа меняет тему: — Ты сказал: когда. Не если. Но ведь не все предначертано. Это — точно нет, существуют вероятности, разные, ты же и сам их видишь. Ты тоже видишь то, что могло бы быть и то, что никогда не случится. — Конечно, вижу. И однажды все это кончится, — Кроули говорит задумчиво, откидываясь на спинку стула, — действительно кончится. Пусть не в этот раз, но все же это произойдет. А мы останемся. Мы с тобой будем жить вечно. И когда память об этом мире будет стерта, нам всем дадут второй шанс. Мы будем прощены. И тогда…тогда мы сможем быть вместе. — Это будем уже не мы. Какой в этом смысл? — Неважно. Я все равно тебя найду. — Нет. Это неправильно. Меня это не устраивает. Мне нужен ты, такой, какой есть. Здесь и сейчас. — Ты еще такой юный. Иногда я совершенно забываю об этом. — У тебя был кто-нибудь ещё... После меня? — неожиданно для себя спрашивает Иешуа, нарушая молчание. Это молчание уютное, спокойное, его не омрачают даже мысли о предстоящей битве небес против ада. — Имеешь в виду после нашей последней встречи или в принципе после… первой? Иешуа пожимает плечами. Он и сам не знает, зачем спросил, его никогда это не интересовало. — Да, — говорит Кроули спокойно, как-то по-своему истолковав его молчание, — да, был. — Азирафаэль? — вырывается быстрее, чем Иешуа успевает осознать. Теплые ночи почему-то всегда располагают к откровенности. Или это присутствие Кроули, такого непривычно расслабленного, так влияет на него. Где-то в кустах резко вскрикивает птица. — Ангел? — искренне удивляется Кроули. — Он себе скорее руку отрубит. Нет, конечно. Обычные люди. И кое-кто из демонов. — Я… я имел в виду не секс. — Иешуа хочется как-то оправдать свое любопытство. — Точнее не только его. Ты с кем-то жил? — Да. Жил. Иногда и демонам бывает одиноко. — А ты кого-нибудь из них… — Демоны не способны любить. — Да, и не способны лгать, помню, — отвечает Иешуа скептически. — Я лгу, — легко признается Кроули, — но тебе я не лгал. — Если ты не лжешь и не любишь — почему, когда ты был нужен мне, ты всегда оказывался рядом? — Совпадение? Мир не такой уж большой. — Или ты сейчас лжешь. — Или я лгу, — Кроули улыбается, искренне, обезоруживающе. Цикады заводят особенно звенящую руладу. В небе появляется гигантская половинка сияющей луны. Иешуа наконец ощущает себя дома.