Больше ничего или лисье счастье

Игорь, переговариваясь с Разумовским, доехал до офиса. Уличный шум мог бы натолкнуть собеседника на то, что Гром покинул квартиру, но вряд ли тот думал, что к нему заявятся гости. Но Марго не только пустила его, но и провела вовнутрь, указателями. В итоге он оказался у двери в ванную комнату. — Рыжик? — Ох! — всполошился Серёжа, услышав голос прямо за дверью. Он попытался вскочить, но затекшее от долгого сидения тело слушалось плохо, поэтому всё, что у него получилось — привстать, прежде чем с тихим вскриком, переходящим в болезненное шипение упасть обратно. Услышав шум, Игорь наплевал на такт и ворвался в помещение. Выругался, увидев след на чужой щеке. Подошёл, помог озябшему Серёже встать с холодного пола. Снял с себя куртку и накинул на его плечи. Закрыл всё ещё текущую воду. Неприятностей или опасностей вот прямо сейчас не наблюдалось. Только покрасневшая щека и общее состояние Разумовского говорили об обратном. — Что произошло, Рыжик? Серёжа, только сейчас почувствовавший холод, дрожал и стучал зубами, но пытался сказать, что всё в порядке, но после того, как едва не прикусил язык замолк, только кутался в куртку Грома. — Ты как ледышка, — пробормотал Гром. Вывел Сергея из ванны. При помощи Марго нашёл спальню, где стянув с кровати одеяло и плед, обернул ими Разумовского поверх куртки. — Прости… — За что ты извиняешься, Рыжик? — Игорь покачал головой, с особым сожалением смотря на его щёку. — Я не хотел тебя беспокоить, не нужно было срываться среди ночи… — Серёжа пытался скрыть горящую щёку. Гром сел на корточки перед ним и посмотрел в глаза. — Фигню несешь, — хмыкнул Игорь. — Ты меня не заставлял, я сам приехал. И извиняться тут точно не стоит. Что стряслось? Разумовский лишь помотал головой, отчаянно и умоляюще глядя на Игоря — он не мог рассказать. Это было опасно, и в первую очередь для самого Грома. Кончики чужих пальцев осторожно коснулись пострадавшей щеки, всего на долю мгновения. Игорь ничего не сказал, продолжая удерживать зрительный контакт. Серёжа отвёл глаза, до боли прикусив нижнюю губу. А в голове звучало до слез обидное — «жалкий», сказанное Олегом. — Иногда люди, попавшие в беду, боятся сказать об этом, — раздались слова неожиданно проницательного Игоря. — Потому что боятся за себя. Или за других. Или что всё будет только хуже. — Не надо, пожалуйста, — Разумовский съежился. — Все нормально, я справлюсь… — Мы, кажется, говорили о том, что тебе следует быть осторожнее, Рыжик, — мягко возразил Гром. — Я просто хочу помочь. «Если станет хуже — мы пойдем к нему», — Птица высказал их общую мысль и Серёжа кивнул, озвучив ее: — Я постараюсь сам, но если что… — Если что, я всегда помогу, — не стал давить на него Гром. — Спасибо, — Серёжа улыбнулся, слабо, бледно, но искренне. — Тебе бы холодное что к щеке приложить, — пробормотал Игорь. — Чтобы отёк спал. — Да, — Разумовский вновь помрачнел, и неожиданно вцепился в руку Грома. — Игорь, ты можешь мне кое-что пообещать? — Мм-м? — Гром склонил голову набок, вопросительно посмотрев на него в ответ. Даже не попытался руку убрать. — Будь осторожен, очень! Я понимаю, что ты не отступишься, но умоляю — береги себя! — отчаянно шептал Серёжа, заглядывая в глаза Грома. А у Игоря мурашки по спине побежали. Испугался, но не за себя. За Разумовского, который явно попал в беду. И ведь помочь толком не позволяет. Если бы Гром хоть понимал, что происходит. А пока только интуиция орала благим матом. И затыкаться никак не хотела. Словно Игорь что-то упустил. Ошибся уже заочно. А тут опасно ошибиться. Потому что на кону — не его жизнь. Думай. Думай. Думай. Эгоистично, конечно, но зря Разумовский думает, что Игорь проигнорирует явную угрозу для кого-то, кого он в детстве считал своим другом. Для любого человека вообще. — Конечно, — легко дал обещание Гром. — Я — само благоразумие. Они оба знали, что это неправда, но от очевидной лжи слабо запахло горьким облегчением. Кратковременным, необходимым и обманчивым. Игорь посмотрел на Разумовского и убедился — не он. Даже если играет хорошо, всё равно не он. Ну не может Рыжик, боящийся кого обидеть и предпочитающий сам получать тумаки вместо этого, быть Чумным Доктором. У этого путь исправления города, явно, в другом. Но Рыжик явно как-то связан с этим всем. Осталось только понять — как. И кто этот доктор. А главное, какой ублюдок является угрозой для самого Разумовского. И почему Игорю кажется, что это один и тот же человек? *** Гром ушел почти под утро, когда Серёжа заснул, уткнувшись в плед и с сожалением отдав попытавшемуся возражать майору его куртку. Тот если и понял причину такого поведения, больше ни о чем не спрашивал, лишь мягко погладил по голове и укутал плотнее в одеяло и плед. Прежде, чем заснуть, Серёжа попросил Марго стереть все записи с присутствием в башне Игоря, но та и без напоминания уже занималась редактированием видео. Вопреки тревоге Разумовского, утром продолжения банкета не последовало. Волков выглядел почти виновато, смотрел мягко, прикасался трепетно. Дарил объятия. Извинился за несдержанность. Был почти другим. Таким, каким порой был в далеком прошлом. Мягким. Почти безопасным. Но это уже вряд ли могло обмануть Серёжу, хотя тот и позволил себе немного расслабиться, радуясь хотя бы этой передышке. Особенно сейчас, когда организм, и так ослабленный постоянным стрессом не выдержал ещё и холодного душа, отозвавшись кашлем, и периодической температурой, хотя все недомогания Разумовский старательно скрывал. Так прошло несколько дней, но несмотря на то, что Олег был добрым, в груди Разумовского нарастало напряжение. Затишье перед бурей, которая не преминула разразиться. Видео Марго подчистила, вот только на работу вышел охранник, который был в смене в ту ночь, когда Гром приезжал, и его фраза: «Что-то зачастил майоришка к нашему руководителю» — оказалась для Волкова сродни красной тряпки для и так злого быка. Серёжа сидел в кабинете, занимаясь бумагами, когда его резко выдернули из кресла и прижали к стене. Одного взгляда на взбешенного Олега было достаточно, чтобы понять — сейчас будет ад. — Почему ты не сказал, что здесь был Гром? Ответить Разумовский не мог — у него перехватило горло, да и что бы он мог сказать? Олег сжал руки на запястьях Серёжи, отчего тот приглушённо вскрикнул и невольно дернулся. — Отвечай, — потребовал Волков. — Или мне лучше спросить немного иначе — почему ты скрыл от меня эту важную информацию? Разумовский помотал головой. Его мозг сейчас вряд ли смог бы выдать хоть сколько-нибудь правдоподобную версию, да и было это бесполезно. Естественное, что Сережа мог сказать, это: — Он просто… Продолжения не последовало. Говорить, что Гром приходил проведать его состояние, равно как и мысль сказать, что тот был у него по делу — равно опасные. Серёжу трясло от ужаса, но он не знал, что делать, выхода не было, а Олег, лишь больше распалявшийся от отсутствия ответа, выглядел диким зверем, готовым наброситься, и резко сжавшаяся в волосах рука, заставившая Разумовского запрокинуть голову. И это было лишь началом. — «Он просто»… что?! — рыкнул Волков. — Ты совсем с ума сошел, заигравшись в его защитника? Думаешь, я совсем тупой? Ты даже удалил записи с видеокамер, вот только людям память не удалить! Серёжа лишь испуганно смотрел на Олега, смаргивая набежавшие от резкой боли слёзы и молчал, боясь сделать хуже. Вот только молчание, как оказалось, лишь больше бесило Волкова. Удар пришёл одновременно и ожидаемо, и неожиданно. Щёку обожгло болью. Голова мотнулась в сторону. «Птенец!..» — Почему ты никак не можешь меня услышать? — равнодушным тоном поинтересовался Олег, но жилка на его шее по-прежнему гневно пульсировала, слишком очевидно указывая на его злость и ярость. — Думаешь, можешь вот так просто общаться с Громом? Он копает под тебя. Думаешь, будет разбираться? Я официально мертв. Подпись на договоре твоя. Ты будешь даже не соучастником. В тюрьму захотелось? Так этот уволенный ублюдок легко тебе это устроит. И его в итоге даже, может, на работу вернут. Как героя. Медальку дадут. Ценой твоего будущего, идиота кусок! — Игорь не такой! — пусть и тихо, но возразил Разумовский, чувствуя внутри все нарастающий гнев Птицы, смешанный со страхом. Серёжа не верил, что Гром может посадить его, а вот то, что Олег специально сделал всё, чтобы подставить Серёжу, било больнее. Его схватили одной рукой за шею, второй — сильно сжали челюсть, словно Олег, только недавно желавший добиться от Серёжи ответов, теперь хотел заставить его замолчать. — Игорь.? — это, казалось, еще больше разозлило Волкова. Не причинит слишком много вреда? Как бы ни так! Напуганный до ужаса, но желающий защитить Разумовского Птица, сделал кое-что рискованное. Поменялся с Сережей местами, закрыв глаза, чтобы Волков не увидел сменившегося цвета. Почувствовал уже на себе удушающую хватку, недостаток кислорода. Он злился. Ему было страшно. А тело Разумовского — под угрозой. И Птица сделал глупость, укусив до крови руку у челюсти. Шею отпустили. Но затем все смешалось в мешанине боли, чужих грубых слов и беспокойства, пытающегося прорваться наружу Птенца. Птица не привык быть на поверхности. Он бы не сделал этого, если бы не реальная угроза для Серёжи. Выбора не было. Птица лишь до ужаса жалел, что сам слишком ослабший и беспомощный. Они слишком долго думали, что если его скрывать, всё будет в порядке. Если бы Птица знал, что нет, что станет только хуже, он бы сделал всё, чтобы защитить Птенчика. Это было последний мыслью прежде, чем сознание померкло.

***

Когда Сережа очнулся, Волкова в комнате не было. Дышать было сложно, двигаться было сложно — казалось, болело все тело, но первой мыслью Разумовского было воспоминание о вмешательстве Птицы. Серёжа зажмурился, стараясь не обращать внимания на тут же отозвавшуюся болью голову, и позвал. Тишина. Сердце замерло, а резко накрывший ужас едва не заставил задохнуться, но Сережа, прикусив и без того разбитую губу, продолжил звать, пока из самой глубины не донеслись даже не слова — эмоции Птицы. Тот словно извинялся, что не смог защитить, что слишком слаб. Серёжа выдохнул — то, что Птица с ним, придавало сил. Отсутствие рядом Олега вызывало ужас, ведь теперь тот точно нацелится на Грома! В голове пронеслось: «Надо предупредить Игоря!» Это было сложнее сделать, чем сказать, но Серёжа поспешно, насколько позволял избитый организм, выбрался из башни через запасной выход. Адрес Грома он знал, правда только номер дома, но это не остановило. Возможно, стоило позвонить, однако, свой телефон Сережа обнаружил разбитым на пороге кабинета. Видимо, не сумев взломать защиту, которая у привыкшего к осторожности Серёжи была отнюдь не на отпечатке пальца, Олег просто разбил аппарат. Звать Марго Разумовский не решился, торопясь покинуть офис. На улице было холодно, но к счастью, на бредущего куда-то побитого парня в футболке и домашних штанах в ноябре никто не обращал внимания, и, хоть и медленно, Серёжа добрёл до нужного дома. Но на этом силы кончились, а организм напомнил, что вообще-то ко всему прочему, Серёжа ещё простужен. Надсадный кашель сотрясал тело, и Серёже пришлось опуститься на ступеньки, чтобы не упасть. К счастью для Разумовского, довольно скоро его обнаружил Игорь. Гром по-прежнему вёл расследование, касательно Чумного Доктора, даром, что больше не работал официально. И чем дальше он копал, тем всё более непонятной становилась ситуация. На Разумовского, к которому постоянно возвращались мысли, особенно после их последней встречи, он и не думал. Скорее всё сводилось к близкому окружению Рыжика. Кто-то такой, кому тот бы доверял достаточно, чтобы упустить возможные последствия. Позволил так к себе относиться. Олег Волков. Ныне мертвый, как оказалось. В детдоме сказали, что других друзей у юного гения не было. Как помнил Игорь по их переписке, тот иногда упоминал некого Олежу — не всегда в хорошем ключе, но словно не придавая особого значения тревожным звоночкам, но он и правда был единственным близким Рыжику человеком. Может ли труп быть Чумным Доктором? А труп ли? Подпустил бы Разумовский кого-то настолько близко, чтобы позволить так к себе относиться? Так с собой обращаться? «Подпись-то Разумовского. Никакой он не герой, я же говорила. Я бы знала, если бы этом городе они были». Слова Пчёлкиной тоже из головы не выходили. Вот только… Герой. Других защитить пытался. Себя — нет. Сам в опасности, а от Игоря помощь не принял толком. Еще и самого Грома заставил пообещать осторожным быть. Думай. Думай. Думай! Заплаканные глаза, закушенная губа. Дрожащее хрупкое тело. Несчастный взгляд. Руки, вцепившиеся в предложенную ему куртку. Замёрзший, со следом удара на щеке. К чёрту! Жертва не обязана просить о помощи, чтобы её предложили. Игорю это дерьмо не нравилось. Он волновался. Поэтому в офис «Вместе» поехал даже не за ответами, хотя и стоило бы, а скорее, чтобы удостовериться, что с Сергеем все хорошо. А если нет, то, чтобы помочь. Вот только Марго его развернула на подходе. До того ещё, как охранный пункт прошёл. Доступ закрыт. И все тут. Без объяснений и причины. Вряд ли кто-то может получить доступ к Марго кроме Разумовского, верно? Гром попытался дозвониться до Рыжика. Не вышло. Пробовал ещё раз по пути домой. Результат тот же. Но чего он точно не ожидал, так это увидеть замёрзшего и одетого не по погоде Сережу у своего порога. Разумовский резко поднял голову, услышав шаги рядом и подскочил, впрочем, как оказалось мигом позже — зря, потому как голова закружилась от резкой смены положения, и он едва не упал. Однако Гром успел вовремя его подхватить. Осторожно и аккуратно, чтобы не потревожить явные следы побоев. — Рыжик… Покрасневшие заплаканные глаза посмотрели на майора с болью, страхом и отчаянием. — Игорь, — попытка сказать что-то ещё была прервана приступом кашля, заставившим уткнуться в куртку Грома. Гром тут же снял с её с себя, укутав продрогшего Разумовского. Завёл в квартиру. Подумал, чтобы поставить кипяток — не чай, конечно, но хоть согреет, однако, его схватили за руку и удержали. — Я просто чайник поставлю и вернусь. И лекарства поищу. У меня должна быть хоть какая-то хрень от простуды. Серёжа попробовал что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип, поэтому он кивнул, надеясь, что горячая вода поможет хоть немного обрести голос, но попытался подняться вслед за Громом, не желая оставаться один ни на миг. — Осторожнее, — мягко произнес Игорь, когда Серёжа чуть не упал. Поддержал. Посмотрел на дрожащие руки. Успокоительного, как на зло, не было. Разве что… Прокопенко же мяту передали. Давным-давно. Он ее выпил лишь раз, из вежливости. Будет альтернатива чаю. И обезболивание. Определенно обезболивание. Сначала успокоить. Потом — расспросить, кто. Защитить. Разумовский снова кивнул, опираясь на Игоря, добрался до кухни, и, сидя на старом табурете наблюдал, как тот ставит чайник и ищет по заваленным всякой всячиной ящикам заварку. Мысли путались, но Серёжа, по-прежнему кутавшийся в куртку Грома, старался не спать. Все травмы сейчас ощущались особенно чётко, давая возможность оценить ущерб. Голова болела и, судя шишке на затылке, удар был явно не лёгким. Разумовский лишь надеялся, что сотрясения нет. Ныли корни волос. Было ощущение, словно половины точно нет. Серёжа боялся даже коснуться, чтобы проверить. Лишь один раз проведя по волосам рукой и обнаружив оставшиеся в пальцах рыжие волосы, оставил эту затею. Остальное проанализировать Серёжа не успел — Гром закончил с хлопотами по хозяйству. — Мята, — поставив кружку на стол, прокомментировал он. — Сейчас ещё противопростудное кипятком залью. И воды с обезболом принесу. Булькать будешь, зато согреешься и хоть подлечишься чуток. Потом обработаем… твои боевые ранения. Разумовский благодарно посмотрел на Грома, попробовал улыбнуться, но тихо зашипел, когда повреждённая губа отозвалась болью. Пил осторожно, обжигаясь, но чувствуя, как дрожь постепенно стихает, и зубы уже не стучат о край кружки. — Кто? Сережа грустно вздохнул. Сил отвечать не было, но нужно было предупредить Игоря, поэтому он закрыл глаза, обнял себя руками и хрипло выдохнул: — Олег… Теория оказалась верной. Только Гром восторга от правоты своей не почувствовал. — Официально мертвый, — хмыкнул Игорь. — Подставивший тебя по всем фронтам. Это ведь он — Чумной Доктор, не так ли? Только подпись на договоре твоя. — Это не я… — испуганно отозвался Разумовский, до утомленного разума которого не сразу дошел смысл слов Игоря, но потом он кивнул, подтверждая. — Я пытался… Я говорил ему… просил, умолял… Но он словно окончательно сошёл с ума после армии… стал другим… Он не слушал, злился, говорил, что делает то, что хочу я… — у Серёжи уже была почти истерика, когда он оправдывался, вспоминая всё случившиеся. — У меня получилось только один раз, но потом стало хуже… — Что… получилось? — мягко уточнил Игорь, хотя внутри ему очень хотелось врезать Волкову. Ничего. Думает, что всех переиграл и закон его не настигнет? Как бы не так. Игорь осторожно приобнял Серёжу и успокаивающе погладил по спине. — Помнишь владельца свалки? — сначала Разумовский вздрогнул от прикосновения, но быстро успокоился, даже пригрелся и попробовал продолжить. — Олег тогда сказал, что убьёт его вместе с семьёй, — Сережа зажмурился от возникших в памяти кадров. — Я тогда… Вспоминать, как на коленях со слезами умолял не убивать хотя бы невиновных, не трогать ребенка, было больно и Сережа замолк, пытаясь вдохнуть неожиданно закончившийся воздух. Игорь мысленно выругался. — Ты молодец, — похвалил он, не прекращая гладить по спине. — Ты сделал всё, что мог. Я остановлю его.