Больше ничего или лисье счастье

В тот день Игорь опять был задумчив и несколько мрачен. Сережа, тонко чувствовавший чужое настроение, обеспокоенно перекинулся парой слов с Птицей, который сегодня отдыхал, скрывшись внутри него. — Игореша? — он все же неуверенно окликнул Грома, лишь через миг осознав, как его назвал, и, покраснев, испуганно извинился. — Ничего страшного, не извиняйся, — слабо улыбнулся Игорь. — Можешь называть, как удобнее. Меня так близкие частенько называют — дядя Федя и тётя Лена… — он снова помрачнел. Серёжа смутился ещё больше, когда его почти приравняли к близкому кругу Грома. — Что-то случилось? — Разумовский и правда волновался, не произошло ли у Игоря чего-то плохого. — Да нет, — покачал тот головой. — Просто дядя Федя в гости позвал… с девушкой. — Девушкой?.. — растерянно и как-то беспомощно выдохнул Разумовский. Он и забыл, что у Грома, как у нормального человека, вполне может быть личная жизнь. «И с чего ты решил, что он одинок?!» — корил себя Серёжа, закусывая губу и стараясь не показывать охвативших его эмоций. Птица зашипел раздражённо и как-то даже потерянно. Неужели, Гром не только от них в свой дом сбежать собирается, но и вовсе к какой-то особе? Тогда ведь даже шанса не будет… не то, чтобы они этот шанс планировали проверять, не рискнули бы, но понимание, что они его теряют убивало. — Да, — Игорь поморщился. — Они меня всё сосватать хотят. — Понятно, — всё также тихо откликнулся Серёжа и кивнул неизвестно чему. Хотелось, как раньше, укрыться в спальне, свернуться клубочком в углу кровати и… Разумовский поморгал, чувствуя, как подступающие слезы жгут глаза. — Извини, мне… Работать надо… — выдавил Серёжа, и, стараясь не показывать торопливости, проскользнул мимо недоумевающего Грома в спальню Игорь проводил его взглядом, чувствуя, как внутри него сплетаются понимание, надежда и догадка, которая всё это вызвала. Сложно. У него сейчас несколько путей развития событий. Проигнорировать возможную теорию и не попасть впросак в случае ошибки. Не сделать ничего — и потерять шанс, если он прав. Проверить и, вполне вероятно, ошибиться. Попробовать и… Думай. Думай. Думай. Слишком очевидная реакция. Слишком близкий контакт. Слишком… Вопрос стоит лишь в том, готов ли Гром рискнуть… И готов ли он вообще. Игорь воспроизвёл в памяти лицо Разумовского. То, как он улыбается, обнимается… И рядом неизменно мелькал образ одного крылатого и желтоглазого создания… Гром вздохнул и пошёл за Серёжей следом. Разумовский сидел на кровати, поджав ноги и обхватив колени руками, похожий на нахохлившегося воробья. Птица, не желая еще больше расстраивать Птенца своим грустным видом, лишь пытался утешить его, посылая привычное: «Все будет хорошо, я с тобой!» Серёжа только тихо вздыхал, надеясь, что его всхлипов не слышно снаружи — он очень хорошо умел быть незаметным. — Рыжик… — обронил Игорь. Ему состояние Разумовского было как ножом по сердцу. А ведь ещё думал, дурак, сделать вид, что не заметил. Оставить всё, как есть. Разумовский спрятал лицо, пытаясь вытереть слёзы, сделать вид, что все хорошо. Изнутри что-то успокаивающе бормотал Птица, но Серёжа едва слышал за звуком собственного слишком быстрого сердцебиения. Игорь тихо сел на край кровати и взлохматил чужие волосы. — Не прячься от меня, пожалуйста. Разумовский сжался, зажмурившись, чувствуя себя жалким — навоображал себе неизвестно чего, и сейчас вот ревёт на глазах у Игоря… — Прости, всё в порядке… — Ты не должен извиняться, — мягко повторил Игорь, и всё-таки обнял его, прижимая к себе. Это отнюдь не помогало успокоиться, скорее наоборот: с одной стороны хотелось выплакать все страхи и сомнения, уткнувшись носом в грудь Грома, а с другой — добивало понимание, что с его стороны это просто жалость. Птица тоже будто скрёбся изнутри — пытался ради Птенца делать вид, что всё нормально, да только не получалось. Гром, чувствуя, как горло сжимает от чужих всхлипов, заговорил, неловко гладя Разумовского по спине. — Я часто улыбаюсь, периодически зависаю в телефоне, живу с кем-то, пока у меня ремонт, и спешу после работы домой. Неудивительно, что дядя Федя решил, что у меня появилась девушка. До Разумовского никак не доходило о чём говорит Игорь, а вот Птица внутри него нервно рассмеялся: «Птенчик, да это ты, оказывается, девушка Игоря!» Серёжа непонимающе нахмурился, закусив губу и наконец поднял на Грома глаза, пытаясь понять — правильный ли вывод сделал Птица. — Только он ошибся чутка. Девушки у меня нет и не предвидится, а вот кое-кто важный действительно есть, — Гром мимолётно улыбнулся, пускай и чувствовал себя неловко. Серёжа виновато посмотрел на него, не зная, что сказать — он чувствовал себя невероятно глупо. Смущённый румянец и покрасневшие глаза, сейчас не скрытые челкой, смотрелись особенно мило, хотя Серёжа об этом не знал. — Я… идиот, да? — тихо спросил Разумовский. — Неа, нисколько, –Гром покачал головой и всё-таки сделал то, что хотел некоторое время назад — убрал прядку мешающих волос с лица Разумовского за ухо. — Пойдёшь со мной к Прокопенко в гости? Серёжа недоверчиво посмотрел на него, а потом отчаянно закивал, не уточняя, что пойдет с ним куда угодно. Птица понимающе и немного горько вздохнул. *** Фёдор Иванович смотрел на Игоря и Разумовского удивлённо, но ничего не говорил. Тётя Лена, ощутив напряжение, утащила Серёжу лепить пельмешки, а Гром остался и теперь тоже смотрел на Прокопенко прямым взглядом, хотя хотелось по-детски малодушно увильнуть от темы. — Девушку вы сами придумали, — он пожал плечами. — Но я пришёл с тем, у кого живу, как вы и сказали. Прокопенко лишь покачал головой: — Извини, Игореша, я думал, ты у Юлии этой живёшь. — Ничего. Я бы вообще не заморачивался и у себя спокойно бы жил, ничего не случилось бы, но Серёжа предложил у него перекантоваться. — Да, хороший он человек, — крякнул Прокопенко, который в первый момент несколько настороженно взглянул на Разумовского, о котором так много кричал задержанный Игорем Чумной доктор. Но наблюдая за миллиардером лично Федор Иванович видел отнюдь не «психа» и «одержимого», а стеснительного и немного пугливого гения. — Он правда очень хороший, дядь Федь, — мягко сказал Гром. — Вижу-вижу, не уговаривай, — махнул рукой полковник. — Никто твоего рыжего не обидит. Ты домой-то собираешься? Там, кажись, почти все доремонтировали. — Да, — Игорь прикусил щёку изнутри и растерянно посмотрел в сторону, куда тетя Лена увела Рыжика. — Да, конечно. На этом разговор как-то затух, Игорь, пару минут постоял, прежде чем пробормотал что-то невнятное и ушёл к Серёже и тёте Лене. Прокопенко задумчиво хмыкнул и последовал за ним. Интересно, а Ленке тоже показалось, что тут что-то не так? Серёжа солнечно улыбнулся, когда заметил входящего на кухню Игоря. Тетя Лена, как она попросила себя называть, как раз мягко расспрашивала — как же так получилось, что Игорь сейчас живёт у Разумовского и благодарила, что тот не позволил Грому остаться в доме с разбитым окном. Игорь невольно улыбнулся в ответ. Прокопенко переглянулись.

***

— У тебя хорошая семья, — сказал Сережа, когда они вернулись домой. Гром фыркнул и взлохматил его волосы. — Уверен, они от тебя тоже в восторге, Рыжик. Разумовский покраснел, привычно спрятавшись за волосами. Игорь заправил прядь ему за ухо, наслаждаясь милым смущённым видом. Разумовский вспыхнул ещё сильнее, немного растерянно заморгал, прикусывая губу. — Опять кусаешься, — сильные пальцы пробежались по губе, убирая ту подальше от зубов. Такой жест было сложнее списать на дружескую тактильность, но Серёжа старательно давил в себе надежду, чтобы потом не было так больно. — Извини, — он неловко улыбнулся. — Ты ведь не мне боль причиняешь, чудо, так и извиняться не за что, — фыркнул Гром. — Просто будь более осторожен и заботлив по отношению к себе. Было бы неплохо, если бы так и случилось до того, как мне будет пора возвращаться к себе. Разумовский замер, а потом, слыша вторящее его собственным мыслям тихое «Возвращаться?» от Птицы, спросил: — И когда ты… уйдешь? — он запнулся, стараясь выровнять дыхание и не показывать той бури их с Птицей эмоций, что сейчас бушевала внутри. — Скоро, наверное, — Игорь нервно дёрнул уголком губ. Ему не особо хотелось уходить, но это было неизбежно. К тому же, это ведь не повод обрывать общение… тем более, что с Рыжиком они ходят вокруг да около, и скорее всего ещё долго будут так бродить. — Дядя Федя отметил, что уже почти всё должны были починить. Думаю, на днях перестану занимать твоё личное пространство. — Понятно… — Серёжа представил, как они с Птицей останутся одни в большой башне, где всё ещё слишком многое напоминает о Волкове. Сейчас, когда рядом был Игорь или когда они знали, что вечером тот вернётся, плохие воспоминания было легче игнорировать, но если Грома не будет… Серёжа поёжился от неизвестного откуда появившегося холода, но всё же попробовал сделать вид, что всё в порядке, слегка дрогнувшим голосом уточнив: — А мне можно будет иногда к тебе приходить? Он не спрашивал — придёт ли к ним сам Гром, не хотелось слышать ответ, да и поверить ему будет сложно. — Я всегда буду рад тебя видеть, — тут же отозвался Гром. — Мы будем общаться так, как и прежде, если ты хочешь. Ты мне дорог, Рыжик. И Птица тоже. «Почему же тогда ты хочешь уйти?!» — Разумовский не решился бы задать этот вопрос вслух, а Птице ответить было нечего, он и сам был в подавленном состоянии после таких новостей, поэтому Серёжа только кивнул на слова Игоря, ответив: — Ты нам тоже. Было видно, что Разумовскому не по себе, но тот старательно пытался скрыть это. И Игорь решился сделать небольшую, но такую важную глупость. Наклонился и легонько мазнул своими губами по чужим, едва ощутимым прикосновением, чтобы не спугнуть. В конце концов, несмотря на поведение и почти ревность Разумовского, не было похоже, что тот собирался что-то предпринимать. — Я никуда от тебя не денусь, Рыжик. В первый момент Серёжа рефлекторно дёрнулся в сторону, не сразу осознав, что именно сделал Гром, после чего уставился на него широко распахнутыми глазами, в которых непонимание мешалось с испугом и оба тонули в океане надежды. Птица догадался быстрее, но прикосновение было столь мимолётным, что он не успел ощутить даже его отзвука, хотя очень этого хотел. Гром чуть улыбнулся и осторожно коснулся чужой щеки, погладив ту большим пальцем. — И-игорь?.. — едва шевеля губами выдохнул Серёжа, не отрывая от него взгляда. — Рыжик? — Гром уже выглядел не так уверенно в своих действиях. Неужели напугал? Или… не так понял? Разумовский, всё ещё не понимая причины поступка Игоря, не знал, как спросить. Птица внутри шипел, чтобы Птенец наконец рискнул и сам сделал хоть что-то, что у него есть шанс. Уточнять, что у самого Птицы этого шанса быть не может, крылатый не стал, ему бы хватило изредка через связь с Серёжей чувствовать… Однако, Разумовский отчаянно замотал головой в ответ на его призыв. — Прости, — Гром отступил на шаг назад. — Мне жаль. Я, наверное, не так понял. — Подожди! — вскинулся рыжий, вцепившись в рукав Игоря, словно боясь, что тот вот прямо сейчас уйдет и больше не вернётся. Гром замер, пристально глядя на Разумовского. Тот снова кусал губы, пытаясь заставить перехватившее от эмоций горло издать хоть звук, но этого не получалось, отчего он едва не заплакал. Игорь вздохнул и, боясь напугать ещё сильнее или просто сделать хуже, медленно и осторожно обнял, гладя по спине вцепившегося в него Разумовского. — Прости меня, — вновь повинился Гром. — Не хотел тебя напугать. Мне стоило думать получше, прежде чем делать что-то подобное. Сергей лишь покачал головой, благодарно выдохнул и постарался прижаться ближе, прижав захваченную в плен руку Грома к груди. В уютных и родных объятиях он медленно расслабился, вновь обретя дар речи и способность мыслить. — Не извиняйся, просто скажи — почему? — Что «почему»? — Гром склонил голову набок. — Почему я поцеловал тебя? Я этого хотел. Мне показалось, что ты не будешь против, и я подумал, что ситуация подходящая. Не волнуйся, я уйду, как только удостоверюсь, что ты в порядке. А потом уже сам решишь, хочешь продолжать дружить или нет. — Хотел?.. — голубые глаза недоверчиво сощурились, а затем на миг вспыхнули золотом. «Правда», — голос Птицы был тихим и старательно безэмоциональным. — Ага, — кивнул Гром, уже знающий об особенности Птицы выступать в качестве детектора лжи. Мелькнул и исчез, словно прячется. Он вообще был неожиданно тихим после того, как Разумовский старательно попытался скрыть свою грусть и предположительную ревность… — А ты выйти не хочешь, Птичка? — Зачем? Я не буду мешать, — вновь проявившись на первом плане проговорил крылатый. Птица хотел добавить, что вообще может скрыться так хорошо, что Игорь и не заметит его существования, лишь бы тот не стал настаивать, чтобы они разделились. Птица не хотел потерять возможность ощутить хотя бы отголосок ощущений Птенца, хотя бы каплю тепла, подаренного тому Игорем. — Ты не мешаешь, — мягко проговорил Игорь, продолжая успокаивающе гладить обоих по спине — на Разумовского это обычно хорошо влияло, а если иногда касаться лопаток, то и умиротворяюще. Серёжа бурно протестовал, пытаясь объяснить, что Птица не лишний и никто, а тем более Игорь, не будет заставлять его уходить. Крылатый не верил, ворча, что третий — лишний, но уйти, когда Гром гладил его по спине, невольно заставляя почти замурчать, причем он точно знал — кого гладит, он не мог. — А давайте вы снаружи поговорите, вслух, — фыркнул Игорь, когда заметил погружённость Сергея в себя. Птица всё ещё не понимая, зачем от него хотят материального воплощения, всё же согласился с уговорами с обеих сторон. Он вновь появился в виде пернатой желтоглазой копии Серёжи, заставив их с Игорем синхронно вздохнуть. Проблема была в том, что тот до сих пор стеснялся крыльев, и кроме того первого раз, когда Сережа и Игорь его увидели в полноценном истинном обличии, больше их не показывал. Гром с сожалением посмотрел на пустое пространство за его спиной и протянул руку. Он всё ещё не отпустил Разумовского из своих объятий, но улыбнулся Птице: — Иди к нам, Птичка. Тот слегка нахмурился, но всё же осторожно придвинулся ближе, стараясь держаться спокойно. Его в четыре руки притянули в объятия, причём утешающие прикосновения снова возобновились. Одно из них задело местечко между лопатками, заставив Птицу выгнуться и тихо охнуть, едва успев сдержать стон. Гром наклонился и, специально царапнув лопатки, мельком поцеловал и его. Уж слишком мило выглядел пытающийся одновременно и вырваться, и сдержаться Птица. Игорь был уверен, что Разумовский не будет против подобного развития событий, да и сам не собирался тратить время и возможности на лишние размышления и рассуждения, его собственное отношение к этим двоим было очевидно, и он не хотел их потерять. Птица удивлённо простонал в поцелуй, жёлтые глаза на миг вспыхнули огнём, после чего он зажмурился, всё ещё не понимая, но малодушно позволяя себе хотя бы на время забыть обо всём. Разумовский смекнул, что к чему и, хотя всё ещё думал, что им нужно поговорить, подыграл Игорю, тоже чуть лаская видимые перья Птицы. Гром отстранился от Птицы, напоследок лизнув чужую губу. — Ещё какие-то вопросы про лишних и мешающих? Птица, раскрасневшийся, с поплывшим взглядом посмотрел на Игоря, потом перевел глаза на Птенца, получив ободряющий, полный нежности взгляд. — А почему ты от нас крылышки прячешь? — вырвалось у Грома и, кажись, зря. Птица резко замкнулся, даже отодвинулся, стараясь не смотреть на них, передернул плечами, скривив губы: — Незачем… «По крайней мере без этого ужаса за спиной я достаточно похож на человека, на Птенчика, чтобы ты меня коснулся…» — не озвученная мысль, закончила предложение. — Но они очень красивые, — возразил Игорь. — И они часть тебя. Птица лишь помотал головой, отказываясь ему верить. Да, он знал, что Гром не лжет, видел это ещё тогда, в первый раз, но… Птица сам считал свои крылья чем-то жутким, уродливым и нелепым, и исправить это в его сознании было сложно. — С чем именно ты не согласен? — Гром вздохнул и легонько щёлкнул того по носу. Птица опустил голову. Он понимал, что не сможет объяснить Игорю почему не может видеть собственные крылья без того, чтобы в голове не звучали те самые слова, которые так часто повторял Олег, даже когда Серёжа смог убедить его, что Птицы больше нет. Разумовский лишь виновато и понимающе вздохнул, снова погладив Птицу повторив, что тот очень красивый. Игорь не мастер красивых слов, но он честно пытался донести до Птицы то, что было у него на душе: — Вы оба — лучшее, что со мной случалось. И хотя для меня непривычно и странно чувствовать подобное, я рад. В вас нет ничего плохого или уродливого. Если бы я считал, как Олег, думаешь, я был бы так заинтересован в вас обоих? Птица только покачал головой, всё же ответив: — Тебе кажется… Слова Игоря были правдивы, но, как считал Птица, незаслужены. — Разве? Но ведь это мое мнение, — Гром фыркнул и ласково посмотрел на Птицу. — Да и Рыжик считает также. Думаю, нашему мнению в этом вопросе можно доверять. Серёжа, который уже давно пытался доказать Птице, что тот хороший, милый и красивый, сейчас лишь кивал, не вмешиваясь, и надеясь, что хотя бы Игорь сумеет убедить его в этом. Птица же, как и Сергей закусил губу, а потом ответил: — У Птенчика субъективное мнение… — А нас таких уже двое, — заявил Гром. — Значит, зерно истины тут явно есть. Птица смущённо спрятал лицо в ладони и тихо зашипел, не зная, как ответить, но не соглашаясь с ними. — У нас будет ещё очень много времени, чтобы почаще говорить тебе об этом, — убедительно сказал Игорь и, немного дразнясь, с нажимом провел по чужим лопаткам. — А крылья у тебя всё-таки очень красивые. Жаль, что их сейчас не видно. Птица невольно застонал от этого прикосновения. — Может всё же покажешься полностью? — Серёжа, мягко отнял его руки от лица, просяще заглядывая в золотые глаза. — Пожалуйста, Птичка… Тот снова прикусил губу и немигающе посмотрел на Сергея. «Надеюсь, это не обернется катастрофой» — мысленно передал он, но крылья все-таки материализовались за спиной. Разумовский так же мысленно ответил: «Ты прекрасен, все будет хорошо!» и успокаивающе погладил край крыла, нежно перебирая мягкие перья. Птица замурлыкал и подался прикосновению, но его взгляд, не отрываясь, следил за Игорем. Тот с улыбкой глядел в ответ, словно бы его нисколько не напрягали чужие крылья. — Красивые, — хрипло произнес Гром, зарываясь пальцами в перья. — Ты красивый. Птица лишь смущённо прятал взгляд, но ему так хотелось поверить в эти слова, а прикосновения к оказавшимся столь уязвимыми крыльям были такими осторожными и нежными, что хотелось плакать. Гром и Разумовский, не сговариваясь, притянули его в объятия.