Больше ничего или лисье счастье

— Игорь, а… — Разумовский замялся, отведя взгляд от заснувшего после всех переживаний Птицы, при этом продолжая поглаживать край лежащего на нём крыла, стараясь не потревожить. — Ммм? — Гром с широкой улыбкой смотрел на них обоих, отчасти умиляясь этому взаимодействию. — Эм… что это было? — Серёжа неловко покраснел, но ничего более подходящего в голову не приходило, поэтому он лишь надеялся, что Игорь поймет. — Мы поцеловались, а потом активно убеждали Птичку, что он красивый и крылья у него прекрасные, — Игорь задумчиво склонил голову набок. — Да, я знаю, извини… — Разумовский окончательно смешался, не зная, как спросить. Но сказанное Громом вот так запросто «Мы поцеловались», грело что-то внутри. Игорь наклонился в его сторону и снова легко поцеловал, почти тут же отстраняясь. — Прекрати извиняться, пожалуйста. Тут ты не найдёшь осуждения. — Почему? — всё же вырвалось у Серёжи, когда он смог выровнять дыхание. — Потому, что ты мне дорог, — Громов сказал это как нечто совершенно естественное и пожал плечами. — Я тебя люблю. И Птицу тоже. Признание Грома заставило Разумовского зажмуриться, пытаясь убедить себя, что это не сон. — Любишь… — едва слышно повторил он. Гром взлохматил его волосы и мягко сказал: — Если я ошибся, скажи мне. Это ничего не изменит, я всё равно буду твоим другом и буду беспокоиться о вас. Серёжа отчаянно помотал головой. Игорь постарался улыбнуться, но на душе кошки скребли. Действительно, ошибся. Наверное, Разумовский просто тянулся к мягкому отношению и ненавязчивой заботе… после Волкова-то, но Гром и тут накосячил. — Прости, Рыжик. Серёжа посмотрел на Игоря. Дёрнулся, реагируя на грусть в его голосе, едва не разбудив Птицу. — Н-нет, не извиняйся, — громким шепотом попросил Разумовский. — Я не… — говорить было трудно — он не привык говорить о чувствах, слишком опасаясь доверять людям, но ради Игоря — старался. — Всё хорошо, — мягко сказал Гром. — Я не причиню тебе вреда, понимаешь? Ничего страшного, что ты не испытываешь того же. Хуже, что я заблуждался. Серёжа, которому практически физически больно было такое слышать, опять помотал головой и, зажмурившись на миг от собственной наглости, прикрыл губы Игоря ладонью, давая себе пару секунд успокоиться и собраться с мыслями. Гром послушно замолчал, пристально смотря на него. Чувствуя тепло чужой кожи на губах, хотелось сделать какую-нибудь глупость, почти шаловливую пакость, склонность к которым Игорь в себе не замечал. Облизнуть например, проверить реакцию… но он сдержался. — Ты не ошибся, — румянец со щек перешёл на шею, но Серёжа продолжил. — Ты мне… нам нравишься. Говорить за Птицу, возможно, было неправильно, но Разумовский слишком хорошо его знал, чтобы понимать: тот сам никогда не решится признаться в подобном. Игорь всё-таки лизнул чужую ладонь, потому что та всё ещё прикрывала его рот, а действовать более грубыми методами, чтобы её убрать, он счёл неправильным. Разумовский смутился ещё больше и забавно отдёрнул руку, довольно мило прижимая её к своей груди. — Я рад, — освобождённые от руки Разумовского губы так и норовили разъехаться в счастливой улыбке, и Гром им не мешал. — Правда. Очень. Серёжа улыбнулся в ответ, сначала немного неуверенно, а после — солнечно. — У тебя потрясающая улыбка, — заметил Игорь и взлохматил Разумовскому волосы. Серёжа спрятал лицо, уткнувшись в рубашку майора. Ему было тепло и хорошо. С одной стороны на его коленях мирно спал Птица, не боясь и не пряча крылья, а с другой — его бережно обнимал Игорь, даря чувство покоя и безопасности. Игорю тоже было уютно, и так правильно почему-то было держать в объятиях Рыжика, словно так и должно было быть всегда. *** — Птица, а давай как-нибудь вместе полетаем? — Разумовский состроил просящую рожицу, глядя на крылатого. Тот нервно дёрнул крыльями и покачал головой, отводя взгляд. Серёжа грустно вздохнул, осторожно пригладив несколько перышек: — Не волнуйся, не хочешь — не будем… — Я… не могу, — Птица поджал губы, крыло вновь дрогнуло. — Хотел бы, но не могу. — Почему? — голубые глаза растерянно посмотрели на Птицу, пока Серёжа не переставал успокаивающе поглаживать перья. Разумовский правда не понимал — судя по размерам крыльев те вполне способны поднять в воздух как минимум двоих… — А когда мне было учиться? — Птица слабо, но немного раздражённо фыркнул. Он бы и сам рад полетать, но… — Разобьемся. — Ох… — Серёжа виновато посмотрел на него, прикусив губу — об этом он и забыл. Действительно, Птице, прятавшемуся всю жизнь, считавшему крылья лишними и некрасивыми, некогда было учиться летать. — А если попробовать? — Я… — Птица тоже прикусил губу и нерешительно посмотрел на Сергея. — Страшно. Что если не получится? Если… если они не только уродливые, но ещё и летать не способны? Серёжа вздохнул: — Они красивые… — он понимал, что убедить в этом крылатого сам не сможет — всю жизнь пытался, но повторять не перестал. — Давай я их осмотрю — мне кажется, они достаточно сильные… Теперь Птица совсем смутился. — Может, не нужно? — Я осторожно, — по-своему поняв его опасения, постарался успокоить Серёжа. Птица помотал головой, но не нашёл в себе силы сказать, что ему просто неловко от собственной реакции на такие простые прикосновения. — Я… тебе доверяю, но… — он склонил голову вниз, занавесившись волосами, и сдался, повторив. — Я тебе доверяю. Сережа обнял Птицу, прижимая к себе и отодвинув прядь, легко поцеловал в губы. — Всё будет хорошо, чудо моё, тебя больше никто не обидит. Птица посмотрел на него с признательностью, но и прежней неловкостью. — Я знаю, что ты и Игорь не причините мне вреда. — И другим не позволим, — Разумовский твёрдо посмотрел ему в глаза — Прости, я был слишком слаб, чтобы защитить нас от Олега, но я постараюсь стать сильнее, — пообещал он. — Ты и так очень сильный, Птенчик. — покачал головой Птица. — Ты столько времени защищал меня, пряча. И помешать ему тоже пытался. — Это не то. Я понимаю, что мне следовало уйти, разорвать эту «дружбу», но я слишком боялся его реакции… — Всё хорошо, Птенец, — Птица обхватил руками его щёки. — Ты сделал всё, что мог. Ты молодец. Разумовский был с ним не согласен, но переубеждать не стал, зная упрямство своей второй половинки души. — Так что если мы всё же попробуем научить тебя летать? — Сергей вернулся к прежней теме. — Не думаю, что получится, — грустно вздохнул Птица, и расправил крыло. — Но раз уж ты так хочешь, попробовать можно.

***

Вряд ли Разумовский рассчитывал, что Птица, пользуясь тем, что при желании его может видеть только Серёжа, будет учиться летать, пикируя с высоты. Получиться у него-то получилось, вот только в первый раз Разумовского чуть инфаркт не хватил. Серёжа едва не выпал из окна, которое распахнул, стоило ему заметить падающую мимо фигуру. Сердце стучало, как бешеное, когда Разумовский смотрел, как Птица слегка затормозил, лишь находясь на уровне первого этажа. Панический вскрик застрял в горле, не давая сделать вдох. Птица же, действительно ярко и счастливо улыбаясь, взлетел вверх, и, заметив в окне Птенца, подлетел к нему. Тот все ещё стоял, прижимая руку к груди, и пытался то ли сказать что-то, то ли хотя бы начать снова дышать. Птица влетел в окно и приземлился рядом с Разумовским. — Птенец? — заметив состояние Серёжи, уточнил он. Птица непонимающе нахмурился и ткнулся своим лбом в чужой. — Ты же сам хотел, чтобы я научился летать. Почему ты злишься? И… напуган? Серёжа прикрыл глаза, инстинктивно вцепившись в Птицу, чувствуя, как успокаивающее тепло родного тела медленно расслабляет, вновь давая возможность дышать и думать. — Ты… — голос был ещё немного сиплый, поэтому Разумовский откашлялся, — не мог найти более безопасный способ, чем сигануть с башни? Голос и глаза Птенца были полны только что пережитого страха. — Не знал другого, — Птица покачал головой. — Но способ-то действенный. Не с земли же с разбегу. Прости… — Не извиняйся, просто… — Сережа с мольбой посмотрел в золотые глаза, — будь осторожен, не рискуй так больше… Я очень боюсь тебя потерять. — Мне жаль, что я напугал тебя, — Птица укрыл его крылом. — Я постараюсь. — У тебя получилось! — когда паника схлынула, Серёжа осознал что видел. — Да, — Птица довольно улыбнулся. — Ты был прав, крылья всё-таки хорошие, правильного размера. Летать удобно. — И красивые! — уже привычно подтвердил очевидное для всех, кроме Птицы, Серёжа. Тот едва заметно поморщился, не столь уверенный. Прижался к Разумовскому, желая ощутить чужое тепло и очень надеясь, когда-нибудь всё-таки найти силы поверить словам Серёжи и Игоря, которые звучали многим иначе, чем принесшие ему боль реплики Волкова. — Я люблю тебя, — вырвалось тихое, но честное признание. Не первый раз прозвучали эти слова, но сейчас это было более значимо, чем прежде. — Я люблю тебя, — не повторил, а скорее откликнулся Разумовский, прижимая Птицу ближе к себе и мягко целуя. Тот ответил, стараясь передать всю благодарность, что скопилось в сердце. Обоим впервые показалось, что влияние Волкова когда-нибудь всё-таки уйдет полностью. *** Сердце Разумовского замирало от восторга, когда плавные взмахи сильных крыльев поднимали их все выше, к облакам. Страха почти не было — крепкие объятия Птицы всегда были надёжной защитой, и сейчас это помогало. Птица прижимал Птенца ближе, следя, чтобы тот не выпал, особенно на рискованных трюках в воздухе. Было что-то очень личное и важное в том, как тот прижимался в ответ, особенно, когда с восторженным криком реагировал на пикирование вниз. Где-то там — Птица знал это — за ними внимательно наблюдал Гром, который даже отложил работу и взял выходной, чтобы они все вместе могли выехать в лес, к озеру. Там, где никого постороннего в это время быть не должно — они проверили. Игорь и правда следил за их полётом, изредка прикрывая глаза от солнца, когда эти двое поднимались выше. Казалось, что они и вовсе способны его достигнуть, не опалившись, и Гром, находящийся внизу, почему-то чувствовал радость от того, что этим двоим становится лучше. Влияние Волкова постепенно исчезало, оставаясь лишь редкими кошмарами Птицы, да неуверенностью их обоих, с которой им терпеливо помогал Игорь. И хотя им троим предстояло пройти тяжелый путь до полной уверенности в своих силах и свободы от пугающих воспоминаний и груза прошлого, они знали, что теперь всё будет хорошо. В конце концов за падением часто следует взлёт. И Игорь Гром больше не заговаривал о скором переезде, как о переезде вообще, потихоньку привыкая называть своим домом место, где они жили все вместе, втроём.