Расщепление разума

— Знаете, он очень хороший. Добрый, отзывчивый, жалостливый ребёнок. Прекрасно ладит со сверстниками, но… — женщина несколько смешалась. Всё это время она тщательно подбирала слова и теперь, когда настал момент рассказать о проблеме, не знала, как к ней подойти. Ей не хотелось говорить о своём воспитаннике в прошедшем времени, будто о мертвеце, но правда была в том, что он был общительным и добрым. — Я вас слушаю, госпожа Линь, — подтолкнул её Шэнь Цинцю. — Сейчас он сам на себя не похож, — взяв себя в руки, продолжила женщина. Она не хотела заводить любимчиков в приюте, но этот ребёнок накрепко запал ей в душу. Оттого нынешнее его поведение так резко бросалось в глаза и болью отдавалось в сердце. — Стал замкнутым, проявляет жёсткость, даже жестокость по отношению к своим товарищам. На уроках не рассеян, а будто бы чрезмерно увлечён, но не занятиями, а собственными мыслями. Соседи по комнате отмечают, что он почти не спит, много читает. — Что читает? — уточнил Шэнь Цзю, попутно делая пометки карандашом. В том нужды и не было, но доктор имел раздражающую его самого привычку крутить что-нибудь в руках. И тем не менее это успокаивало. — Религия? Философия? — История, — не мешкая, ответила госпожа Линь, боясь выставить своего воспитанника в ещё более дурном свете. А увлечение историей только ведь на пользу подростку. Правда же?.. — Вы сказали, что он изменил своё отношения к окружающим, — Шэнь Цзю перевернул карандаш, подавляя желание постучать им по столу. Психиатру не положено выражать нетерпение, тем самым принося неудобства пациенту. А Шэнь Цзю был прекрасным специалистом, жаль только человек с него вышел паршивый. Стук карандаша о деревянную поверхность стола заставил госпожу Линь вздрогнуть. — Есть ли хоть кто-то, к кому он относится с прежними чувствами? Женщина опустила глаза, а после непроизвольно обхватила одной ладонью другую, сжимая. Шэнь Цзю задал следующий вопрос: — К вам, например? — Сложно ответить, — тихо проговорила госпожа Линь. Шэнь Цинцю с трудом удержался от ухмылки. За уклончивым словом «сложно» зачастую прячется категоричное «не хочу» отвечать. — Он стал слишком расчётлив в своём хорошем отношении к вам? Госпожа Линь быстро подняла взгляд, и теперь смотрела на Шэнь Цинцю едва ли не как на небожителя. Скромный психиатр таким взглядом не проникся, а потому пояснил: — Такие изменения свойственны начальному периоду развития шизофрении. Вы сказали, что он мало спит. Почему? Поглощён чтением или какими-то другими интересующими его занятиями? — Ему снятся кошмары. Шэнь Цинцю слегка удивился, но акцентировать внимание на этой детали не стал. В конце концов, есть общие симптомы проявления шизофрении, но это не означает в корне идентичное её течение. Однако своё внимание он вскоре вернул этой детали. Пожалуй, всё внимание Шэнь Цзю на долгие восемь лет забрал двенадцатилетний мальчишка, который при первой встрече со своим психиатром истошно закричал. *** — При шизофрении интересным образом сочетается продуктивная симптоматика и негативная, — Шэнь Цзю прошёлся электронной указкой по схеме на экране, чувствуя лёгкое раздражение. Ему не помешало бы и самому сходить к психотерапевту. А то студенты ещё не поразили его своей глупостью, а он заранее раздражён. В самом деле, не спросят же они, что такое... Размышления Шэнь Цинцю были прерваны хрупкой девичьей рукой, медленно поднимающейся над ещё более хрупкими головами, грозившими разбиться в процессе обучения. — Профессор Шэнь, а чем продуктивная симптоматика отличается от негативной? Указка нервно замигала, во всяком случае Шэнь Цинцю надеялся, что это именно указка мигает, а не его собственная рука дрожит от гнева. — Продуктивные — это те симптомы, которые отсутствуют у здорового человека, но появляются у больного. В случае шизофрении это, — профессор отложил указку до лучших времён (и умов) и вновь взял мел в руки. Аккуратный, выверенный до последней чёрточки почерк зазмеился по доске, выводя «продуктивные», — галлюцинации. Могут быть как истинными, так и ложными. Кто мне назовёт их отличия? Шэнь Цзю успел пожалеть о своём вопросе ещё до того, как его закончил. Если ему сейчас не ответят, он поставит каждому присутствующему нб за все предыдущие лекции. И плевать, что после он потратит не одну жизнь, принимая отработки этих юных дарований. Какой толк в их идеальной посещаемости, если ни одно идеальное слово этого профессора не посещает их головы? Видя, а точнее слыша молчание аудитории, Шэнь Цинцю мысленно начал жечь ритуальные деньги своим безвременно почившим выходным. Он поставит эти чёртовы нб! Принесёт своё свободное время в жертву собственному паршивому характеру, но поставит. Сей славный, а, главное, безмолвный процесс подношения даров усопшим был прерван поднявшейся рукой. Шэнь Цзю, скрывая воодушевление, посмотрел на своего героя, призванного спасти выходные этого профессора, и наткнулся на то самое выдающееся лицо. Пока молодого человека истово дёргала за рукав соседка, приговаривая: «тебе не хватило?», Шэнь Цинцю прищурил глаза, отчего изначально нежный цвет цин стал напоминать оттенком хищность чешуек на змеиной коже, и милостиво позволил осквернить свой слух: — Слушаю. Студент лихо задрал подбородок, предоставляя Шэнь Цинцю незабываемую возможность полюбоваться на выдающийся лик со всех сторон. Мол, давайте, достопочтенный профессор, пополам делить ПТСР. Мне травматическую ситуацию, организованную вами, а вам — стрессовое расстройство, обеспеченное мной. — При ложных, то есть псевдогаллюцинациях, образ проецируется внутрь. У больного складывается ощущение, что слышимый или видимый им объект существует только в его голове. Пациент отдаёт себе отчёт в том, что никто, кроме него, этот образ не видит и не слышит. Он может скрывать такие галлюцинации от людей или из-за страха, или из других своих мотивов. Истинные галлюцинации — яркие, не отличишь от реальных людей или предметов. Пациенту кажется, что их видят все. И оттого его поведение становится характерным. Если ему привидится едущий на него поезд, больной закричит и попытается убежать. Ещё и попутно будет подгонять окружающих, боясь, что они погибнут. Профессор Шэнь слегка скривил уголок губ, отчего нахальный студент сам чуть не словил истинную галлюцинацию. Уж не привиделось ли ему, или склочный профессор улыбнулся? Что он тут же попытался уточнить у своей соседки. Та посоветовала ему закрыть свой выдающийся рот, являющийся источником его выдающихся проблем. Но было уже поздно. — Нет, господин с выдающимся языком, — профессор на свой слух не жаловался. Зато на его характер жаловались все остальные. — Это была не истинная галлюцинация. Это была иллюзия. Мне стоит пояснять их отличия, или вы попытаетесь реабилитироваться? — Боюсь, что после моей реабилитации вы развеете мой прах над могилой Фрейда, — то ли издеваясь над собой, то ли над профессором, ответил нахал. И покуда остальные студенты не знали, смеяться им над товарищем или от греха подальше не провоцировать профессора своими менее выдающимися ликами, Шэнь Цинцю мысленно уже развеял прах наглеца. Только над могилой своих выходных. — Ещё одно упоминание Фрейда, и с вами на экзамене случится весь его психоанализ, начиная с кастрационного комплекса и заканчивая всеми пятью фазами психосексуального развития*, — всё с той же «иллюзорной» улыбкой пообещал Шэнь Цзю. Студент, которого только что недвусмысленно обнадёжили кастрацией на экзамене, а после неё ещё и пообещали заново наладить его сексуальные ориентиры, начиная с первой оральной фазы до последней, пятой, генитальной, быстро засунул свой язык подальше в глотку, радуясь, что это именно язык, а не что похуже. А то ведь профессор Шэнь мог и самооценку нахала пропихнуть между его голосовыми связками. Уж что-что, а унижать профессор умел. Хотя многие, прельщаясь внешностью этого ядовитого человека, были и не против оральных экспериментов. Вот только Вэй Сян к этим мазохистам себя не относил. — Буду реабилитироваться! Иллюзии — это искажённое восприятие действительности. То есть объект, в данном случае вы, реален. Но я увидел у вас то, чего нет. Улыбку, — пояснил студент, не потрудившись стереть с собственных губ ухмылку. — А вот истинную галлюцинацию я бы словил, если бы увидел вас улыбающимся в то время, как вас и вовсе в аудитории не водилось, — тут выдающийся нахал оглянулся на остальных и театрально спросил, — профессор Шэнь же здесь? Все его видят? Кивки сопроводили слабое хихиканье, а хитрый прищур профессора прекрасно подбодрил Вэй Сяна. — Так как вы всё же здесь, то ваша улыбка — это иллюзия. Она померещилась мне на реальном человеке. То есть явь слегка исказилась, но это всё ещё явь. Галлюцинации — это то, чего и не было в реальном мире. Студент ещё что-то хотел добавить, но профессор холодно его оборвал: — Абсолютно бесполезное объяснение. Смешки сразу стихли, а Вэй Сян мысленно подготовил своё горло. Вот прям сейчас его эго (тоже, кстати, одно из понятий психоанализа Фрейда) грубо пропихнут ему в глотку. — Никакой иллюзии не было. Потому вы напрасно потратили моё время, господин выдающийся студент. — То есть, — прищурился наглец, вмиг забывая о всех перспективах лишения оральной девственности, — вы всё же улыбались? — Итак, — продолжил Шэнь Цзю, проигнорировав вопрос студента и кивком указав ему садиться на место. Под первым пунктом на доске красовались «ложные галлюцинации», — при шизофрении из псевдогаллюцинаций в большинстве встречаются слуховые. Больной утверждает, что кто-то в его голове, то есть невидимый для окружающих, нашёптывает ему свои мысли или отнимает его собственные. Мальчишка покрывался холодной испариной, стоило лишь Шэнь Цинцю приблизиться к нему. Шэнь Цзю бился почти две недели, проще было бы передать его другому психиатру, но для гордости слишком большой ущерб. Да и любопытство покоя не даёт. Шэнь Цинцю уверен, что никогда не встречался с мальчишкой вне стен клиники, так что могло спровоцировать такую реакцию? Вот и сейчас дверь кабинета мальчонка открывает, а зуб на зуб не попадает. С чего бы, спрашивается. Но в этот раз таки порог переступил. Шэнь Цзю не успел удивиться, чем обязан такой чести, как заметил, что взгляд мальчишки упал на единственную книжку на столе Шэнь Цинцю в яркой обложке — новелла какого-то современного автора, пишущего в жанре приключенческого фэнтези. Попаданец в заклинателя, если быть точнее. Ересь, и какой дурак додумался марать листы этой дешёвой писаниной? — Это для племянника, — пояснил Шэнь Цзю, едва приметно улыбаясь. — Ему восемь, и на взгляд этого скромного психиатра такое ему читать ещё рано, но слушается он меня с ещё меньшим успехом, чем ты, молодой человек. Мальчик слегка смутился; Шэнь Цзю задумчиво перевернул карандаш грифелем вниз. Смущение — не самая характерная черта шизофрении, хотя нужно иметь в виду возраст. Да и интерес к фантастике и мистике свойственен для этого расстройства, но разве госпожа Линь не говорила, что мальчишку интересует история? — Ты тоже подобное читаешь? — Читал, — чуть слышно ответил он, присаживаясь на самый угол стула. — Почему перестал? Мальчишка запнулся, а после через силу ответил: — Он сказал, что такое читают только дураки без капли мозга. — Кто он? Маленький пациент не ответил. Шэнь Цзю не настаивал, но нельзя было позволить мальчишке снова уйти в себя. Нужно его разговорить, а для этого выгоднее задать самый простой вопрос: — Давай наконец познакомимся. Как тебя зовут? Мальчишка задумался, Шэнь Цзю не торопил, но и отказываться от вопроса на этот раз не стал. Терпеливо дожидался, покручивая меж пальцами карандаш. — Ло Бинхэ. Карандаш сломался раньше, чем Шэнь Цзю успел осознать сказанное. И звук трескающегося дерева напомнил мужчине, когда-то звавшемуся мастером Сюя, о собственных переломанных костях, распарывающих мышцы. — Это не твоё имя, — медленно, едва шевеля языком, ныне ощущающимся бесполезным обрубком, перекрывающим вход воздуха в гортань, проговорил Шэнь Цинцю. — Теперь моё, — со смесью страха и решимости отвечает мальчишка, не сводя взгляда с обломков карандаша. А после почти шёпотом поясняет: — Он, голос в голове, говорит, что это имя моё. Другого у меня больше не будет. А я не могу ослушаться его. — Почему не можешь? — Шэнь Цзю спрашивает скорее для того, чтобы услышать собственный голос, осознать, что язык всё ещё может шевелиться, нежели из желания услышать ответ. — Иначе он покажет мне кошмары. — Истинные галлюцинации могут быть самыми разнообразными, — рядом с «ложными» на доске под вторым пунктом выводится слово «истинные», а от него несколько стрелочек вниз. — Что за кошмары он тебе показывает? Мальчишка весь подбирается, прежде чем ответить. — Вас. Шэнь Цзю держит своё и не своё лицо доктора медицинских наук, профессора. Держит, чтобы за ним ненароком не проскочил лик главы Цинцзин, мастера Сюя. Крепко держит, иначе давно забытое отвращение исказило бы черты, а змеиная натура, что на сердце извивалась, наружу бы показалась. Не бывать тому. Шэнь Цинцю выбрасывает обломки карандаша, задерживая взгляд на заострённых их концах. И кожу не поранят, занозу вогнать и то сложно. Это не кости, сосуды пересекающие, а этот мальчишка не тот дрянной щенок. Так чего страшиться? — Ты видишь меня в кошмарах или наяву? — Не знаю, — мешкая, отвечает он. Шэнь Цзю начинает чувствовать привычное раздражение и за то он почти благодарен. Почти. Раздражение лучше страха, но мальчишка будто теперь нарочно изводит своими ответами. Подбирает их слишком выверено. Да и время тянет. Намеренно ли это делает, или голос в голове нашептывает? — Не могу отличить, — поднимает тёмные глаза на доктора он. И в них нет ничего от того отродья. — Но ночью становится хуже. — Слуховыми, зрительными, обонятельными, вкусовыми и тактильными. Чаще всего это опять-таки слуховые галлюцинации, — заполняя пространство по стрелками, продолжает профессор. — Доктор Шэнь, у пациента в пятидесятой приступ! Мальчишке четырнадцать. Поставлен диагноз параноидальная шизофрения с выраженной галлюцинаторно-бредовой симптоматикой. Сейчас стадия обострения. Шэнь Цзю наблюдает его уже два года. Последний приступ был спровоцирован месяц назад, когда доктор назвал мальчишку настоящим именем. Юнец чуть не задохнулся, собственными руками горло сжимая. Успокоить его удалось, сказав лишь два слова: — Ло Бинхэ. — Шэнь Цинцю входит в палату, и там глаза его поджидают. В них по-прежнему, как ни старайся, ни единой черты Повелителя демонов не сыщешь. Иная ненависть сквозит в них. Принадлежит она не тому щенку, скрывающему её за лживой улыбкой. Принадлежит измученному мальчишке, не таящему, сколь сильно ненавидит лицо своего доктора, что преследует его в кошмарах и наяву. Сны заживо душу съедают, личность разъедают, расщепляют разум. И не разобрать уже, где очередное видение, носящее изодранные одежды и растрёпанные волосы, а где живой человек в выглаженном белом халате со строгим пучком, собранном на затылке. — Шэнь Цинцю, я вижу тебя! — кричит юнец, бьётся в истерике. — Я наяву вижу тебя прикованным цепями. Ты стонешь и кричишь! Замолкает он, в ужасе смотря на доктора, и понять не может, чудится ли ему кривая улыбка на тонких губах, или и впрямь презирает этот человек своего помешанного пациента. Видит улыбку, и вместе с ней видит юноша, как кровь изнутри жилы обжигает. Именно видит. Его кровь, бегущая по чужим сосудам, жидким огнём пожирает стенки, пока не выходит за их пределы, не пропитывает ткани кожи, превращаясь в гематомы. Юнец, ныне зовущий себя Ло Бинхэ, не желает подобное видеть. И делать подобное тоже не желает. Ему страшно. И лицо этого страха носит его доктор. За то юноша уже почти ненавидит его, как и любой ребёнок ненавидит и боится кошмаров, поджидающих под кроватью. Шэнь Цинцю хорошо то понимает. Понимает, что это не та ненависть, которую испытывал к нему щенок, посмевший звать мастера Сюя своим учителем. И всё же… — Я вижу всё это, Шэнь Цинцю. И я не только вижу, я делаю это с тобой. Я слышу твои крики. Я чувствую запах твоей крови, — юноша почти плачет. Больно делить свой разум, и от видений тех тоже больно. …и всё же бывший мастер Сюя всё чаще угадывает в столь непохожем лице своего пациента черты изводившего его демона. — Следующим продуктивным симптомом является бред, — под третьим пунктом новые иероглифы рисуются. — Чаще всего бред воздействия. Ему шестнадцать. Хмурится, пальцы сжимает. И взгляд боится поднять на своего доктора. Стыдно ему. — Я не хотел говорить вам все те вещи, и делать тоже не хотел. Я… это были не мои мысли, и я не желал вас… Он не смог закончить сказанное, но того и не требовалось. Предложение и таким, незавершенным, выглядело более чем понятным. — Ты помнишь, что говорил и делал? Юнец деревянно кивает и неосознанно переводит взгляд на стену. Шэнь Цинцю с трудом сдерживает улыбку, что так и норовит искривить его губы. Ещё бы, такое забыть. — Бред воздействия подразумевает, что пациент считает, будто кто-то руководит его поступками. Пару дней назад пациент с почти достигнутой ремиссией стал неуправляем. Тихий, молчаливый юноша сейчас с силой вжимает своего доктора лицом в стену. Шэнь Цзю с такой же силой сжимает зубы от злости, едва их не крошит. Юнец улыбается, видя такое выражение на лице своего доктора (?) и выворачивает руку. Слышится характерный щелк. Шэнь Цинцю скорее понимает по звуку, нежели чувствует — головка плечевой кости вышла из суставной поверхности. Задний вывих. Улыбка юнца становится шире. — А ты так и не научился кричать, да, учитель? — Подчиняет мысли,— продолжает профессор. — Я так долго искал тебя, учитель. Ты даже не представляешь, сколько. За эти годы ожидания только мысли о тебе помогли мне не сойти с ума. Или, вернее сказать, что лишь мысли о тебе лишили разума? — Овладевает чувствами. — Что-то не так? — пытаясь вывести мальчишку из состояния созерцания стены, спрашивает Шэнь Цзю. — Не отказывайтесь от меня! — юнец разворачивается резко, вперив упрямый взгляд в Шэнь Цинцю. И слова тому взгляду под стать — не просьба и не приказ. Решительная и в тоже время беспомощная мольба. Знает, что не имеет права подобное говорить после случившегося, знает, и всё равно с упрямой решимостью говорит. И смотрит наконец. На ортез на плечевом суставе смотрит, по его милости носимый. Шэнь Цзю сощуривает глаза, в уголках их насторожённость прячет и продолжения ждёт. Чья это просьба-приказ? — Я тоже не хочу, чтобы вы отказались от меня! Доктор Шэнь, вы говорили, что моё сознание воспринимает вас как врага из-за того, что в основном я вижу только вас, и вы назначаете мне лечение, которое я подсознательно ассоциирую с болью. Но это не так. Я видел вас ещё до того, как встретил. В моих видениях вы были… не таким, как сейчас. Я вас поэтому раньше боялся, а сейчас уже нет. Вы единственный, кто разговаривает со мной как с вменяемым. Вы, в принципе, единственный, кто со мной не страшится разговаривать. Без вас мне хуже. Я знаю, в последний раз я настолько помешался, что причинил вам боль, но, пожалуйста, не отказываетесь от меня. — Что значит тоже? — проигнорировав душещипательную речь юнца, вернул его в нужное русло Шэнь Цзю. Мальчишка не сразу догадался, о чём его спрашивает, а после смутился, понимая, что вновь повёл себя как полоумный. — Голос в голове. Вы говорите, что он — ещё одно «я», возникшее из-за расщепления разума. И этот «я» винит в боли от лечения и приступов вас. И потому ненавидит вас. Но он, то есть я, не может вас ненавидеть. Нельзя так сильно желать оставаться рядом с человеком и одновременно ненавидеть его. А он… желание «не отказывайтесь от меня» изначально принадлежало ему. Карандаш замирает между пальцами, балансирует на костяшках. Как и сам Шэнь Цинцю теперь. Балансирует на собственной счастливой жизни, которую так легко потерять. Так же легко, как сломать карандаш. Или кости. — Значит, это желание не твоё, — повторяет Шэнь Цзю. Карандаш слабо колышется, перевешивая то в одну сторону, то в другую. И к равновесию не приходит. — Да, но я с ним согласен. Хотя и причины просить вас у нас разные. Для меня вы хороший человек, который продолжает относиться ко мне как к нормальному, с другими я чувствую себя ущербным. А он… он цепляется за вас потому, что хочет доказать именно вам, что не ущербен сам. Только в ваших глазах он не может найти признания, — под конец слова Ло Бинхэ — теперь для Шэнь Цинцю только этот ребенок носит имя, демон же его лишился — звучат всё тише и тише. Боится своим бредом окончательно спугнуть доктора. Шэнь Цзю перехватывает карандаш ближе к грифелю, и новые пометки, совершенно ненужные, делает в истории болезни. Баланса в этой ситуации ему не найти, пора бы выбирать. — С продуктивной симптоматикой закончим, — резкая черта, почти грубая, подвела итог, со скрежетом проходясь по доске, отделяя написанное от чистого пространства. Крупицы мела въедаются в пальцы, заполняя собой линии жизни. Какой уже по счёту жизни?