Расщепление разума

— А со мной вы таким снисходительным не были, — тая за улыбкой обиду и злобу, ласково тянет Ло Бинхэ, следя, как красным наливается след от его пальцев на запястье учителя, и зрелищем тем пытаясь мятежные чувства успокоить. Его учитель — разбитый фарфор без души — только что защитил человека. Учитель, не знающий ни жалости, ни любви, ненавидящий детей, собственного ученика истязавший, защитил ребёнка. Видимо, этот Повелитель недостаточно тщательно обследовал содержимое грудной клетки любимого шицзуня, видимо, среди костей и сгнившей плоти душа таки имелась. Как же скверно поступили с этим Повелителем, убедив, что его учитель — лишь дешёвый фарфор. — Не сравнивай его с собой, — слова спокойные. С гневом учитель справился, стоило мальчишке уйти, оказаться в безопасности. — Не сравнивать? — улыбка, глаз не касающаяся, становится шире. — Хватает наглости что-то запрещать этому Повелителю? Учитель не берёт на себя труд ответить. Лишь морщится, точно в грязь наступил вычищенными своими туфлями, но спокойствие сохраняет. Притворное спокойствие. Ло Бинхэ смотрит с мрачным удовлетворением, как такой спокойный шицзунь ничуть не спокойно покручивает карандаш в руке. Надоедливые деревяшки учитель постоянно носит с собой, совсем как прежде носил веер, за экраном которого было не скрыть змеиных глаз. — Как можно не сравнивать? Неужели не видите сходства? — продолжает растягивать свои обиды Ло Бинхэ. Ещё несколько минут назад сам это сходство отрицал, а сейчас им же хочет побольнее задеть наставника. — Он смотрит на вас так же восхищённо, как смотрел я. Карандаш раздражённым кошачьим хвостом между пальцами скользит, выражая настроение владельца. — Не так, — бросает Шэнь Цзю. И слова его жалкими медяками сыпятся к ногам Повелителя. Слова шицзуня — это богатство, которым он разбрасывался слишком редко, чтобы Ло Бинхэ мог отказаться даже от самых злых из них. Умирающему от голода нищему и медь покажется неслыханной щедростью. — Шэнь Юй смотрит с детским обожанием и идеализированием. Ты смотрел на меня, как на бога. Твой взгляд — омерзительное лебезение слабака перед сильным. Ло Бинхэ делает шаг к своему учителю. Тот в глаза не смотрит, противно ему. Ещё один шаг. Ну же, посмотрите на этого ученика. Третий шаг. Он стал достаточно сильным для вас? Четвёртый и последний. Признайте же, этот ученик обрёл большую силу и власть, нежели вы когда-либо имели. К тому же ныне… Ло Бинхэ наклонился слегка, губы рядом с мочкой уха оказываются, и слова его касаются кожи любимого шицзуня. — Ныне этому ученику нет нужды лебезить. Ныне слабым стали вы. Короткая эта фраза слишком много в себе несёт эмоций, и те эмоции висельничной петлей на шее Повелителя стягиваются. Мальчишка минут пять как ушёл, а пальцы учителя до сих пор мелко подрагивают. Хоть он и стремится скрыть эту дрожь за почти что ритуальным жестом с карандашом. Беспокойство за чью-то жизнь и необходимость эту жизнь защитить стали для учителя слабостью. Ло Бинхэ так давно хотел увидеть шицзуня беспомощным, зависимым от силы презираемого ученика, но, получив желаемое, не испытал ни малейшего удовлетворения. Из-за какого-то мальчишки учитель позволил себе стать слабым. Учитель, который не боялся ни пыток, ни смерти, нынче дрожит лишь от мысли, что его драгоценному племянничку что-то могло угрожать. Ло Бинхэ смотрит, как пульсирует вена на шее любимого шицзуня, и испытывает лишь одно желание — вдавить этот сосуд ему в позвонки. Как ты смеешь становиться слабым ради кого-то?! Как смеешь защищать?! — Не тебе упрекать этого мастера в слабости. Кинулся мне под руку, представив себя на месте Шэнь Юя? Испугался, что чай вновь выльется на твою бесполезную голову? Учитель всё ещё не смотрит, но и от близости уйти не стремится. Ло Бинхэ напрягается. Чувствует, что змеиное тело кольцами на его шее оборачивается. Висельничья петля неясных чувств не так страшна, как кольца слов шицзуня. — Так это ты зря. На тебя я бы и капли этой безвкусной водицы переводить не стал. Признать тебя сильным? Равным мне? Ты не заслуживаешь даже того, чтобы хоть капля чая, заваренного рукой племянника этого мастера, коснулась твоего тела. Ло Бинхэ отпрянул. Невмоготу ему. Под кольцами слов хрустят позвонки на шее этого Повелителя. Немного ещё, и сломают. Если уж не шею, то терпение этого Императора точно. — Не стоит напоминать пациенту о его детских травмах, — преодолев приступ ярости, вкрадчиво щебечет Ло Бинхэ. Поворачивается к своему учителю спиной и отходит к столу, желая хоть эту хлипкую преграду между ними оставить. — Иначе какой из вас доктор? — Тоже мне, жертва ПТСР, — кольца насмешливых слов учителя с шеи на грудь переходят. И грудная клеть под ними трещит. — Спекулируешь своей горькой участью? Так меня скулежом не разжалобить. — Спекулирую? — Ло Бинхэ резко оборачивается. — Горькой участью? Вы в своём уме?! Вы не гнушались издеваться над ребёнком, а теперь делаете вид, что вам не всё равно на этого мальчишку! Делаете вид, что хотите его защитить? Вы?! Вы не умеете защищать, так почему сейчас строите из себя заботливого дядюшку? Кукла, притворяющаяся человеком, выглядит жалко. Последние слова Ло Бинхэ выплёвывает, точно скопившуюся в глотке дурную кровь. Вот только легче не становится. — Это я уже слышал. В Водной тюрьме от твоего нытья негде было спрятаться. Я измывался над тобой, истязал, сбросил в Бездну, потакая собственным прихотям. Этот мастер во всем признаётся, — учитель перечисляет всё это скучающим тоном, чтобы в конце добавить со злым весельем: — И этот мастер ни в чём не раскаивается. Ло Бинхэ садится за стол, подпирает кулаком голову и глаз не сводит со своего учителя; гнев, бушевавший в сдавленной груди, сменяется чем-то, напоминающим восхищение и одобрение. Ну в самом деле, этот Повелитель не так глуп, чтобы рассчитывать на извинения или покаяние, но он всё же надеялся на благоразумие этого человека. В его доме «демон», едва ли не напрямую угрожающий мальчишке, жизнь которого якобы дорога учителю, а шицзунь по-прежнему не в силах смирить свою гордыню. По-прежнему смотрит свысока. И ему по-прежнему на всех плевать, и на этого мальчишку тоже, как бы он ни притворялся. Его учитель не умеет защищать, и слабым быть не умеет. И всё же… «Как можно не любить своё?» И всё же этот Повелитель вновь вспорет грудную клетку любимому шицзуню. Вряд ли там окажется сердце, но, быть может, есть душа? — Вы правы, обо мне мы уже говорили в вашей первой жизни. Давайте поговорим о вас. В конце концов, мы договорились открыть вашу душу. Ло Бинхэ улыбается, заметив, как карандаш замирает между пальцами шицзуня, и гранями своими впивается в тонкую кожу на костяшках, оставляя глубокий, белесовато-синий след. — Расскажите, что на самом деле случилось в поместье Цю? *** — В треугольнике Карпмана объединены три роли — преследователь, жертва и защитник. Треугольник называют ещё драматическим и магическим. Шэнь Цзю выводит на доске треугольник, обращённый основанием вверх. Над одной вершиной основания надпись «защитник», над другой — «агрессор». И стороны, идущее от этих вершин, соединяются внизу в одной точке: «жертва». — Первое название дано потому, что модель взаимодействия внутри треугольника — один сплошной спектакль, разыгранный на добровольных началах. То есть, каждый из участников не против подобной драмы в своей жизни. Смысл второго названия в том, что люди внутри треугольника могут сменить свои роли. Жертва превратится в агрессора, защитник станет жертвой и так далее. Шэнь Цзю обернулся к аудитории и, не выпуская мел из рук, а студентов из виду, хитро улыбнулся: — Разберём каждую роль по отдельности. Итак, у нас есть выдающаяся жертва и есть староста-защитник. Нужен абьюзер. — А как же вы? — возмутился Вэй Сян. — Я, к сожалению, уже состою в одном тройничке. На групповушку не согласен, — без стыда оборвал чаяния своего студента Шэнь Цзю. — С кем? — в голосе Вэй Сяна звучало бесстыжее любопытство. — Вам все подробности моей личной жизни раскрыть? — не сдержав желчи в голосе, риторически спрашивает Шэнь Цзю. Но, вот беда, видимо, ответить-таки придётся, ибо вся аудитория глядит на своего профессора, будто голодные коты на мышь. У Шэнь Цзю дёргается бровь. — Неужто все хотят узнать о личной жизни этого старого профессора? Будущие надежды медицины бесстыдно закивали. Профессор едва подавил желание спрятать лицо в ладони. Развратники. Все. Сразу видно: его студенты. — Сами напросились. Я состою в треугольнике с деканом Чжаном… Чжан Линхэ подавился. Впрочем, как и Вэй Сян, и еще добрая половина потока. Декан Чжан, видное лицо и вдобавок отец гордости университета Линхэ, и тут на тебе. В таких непотребствах замешан. Шэнь Цзю, оставшийся удовлетворённым произведённым эффектом, выждал драматическую паузу — как раз под стать обсуждаемому треугольнику — и продолжил: — …и трудовым кодексом. Студенты-развратники по-совиному округлили глаза, похлопали ими, но, сообразив, что над ними немилосердно постебались, разочарованно выдохнули. Не будет им сплетни. — Как вы понимаете, декан тот ещё абьюзер, заставляющий этого бедного профессора работать 24 на 7,— во всю потешался Шэнь Цзю. — Трудовой кодекс, конечно, пытается меня спасти и тонко намекнуть, что это эксплуатация, но почтенный декан к его увещеваниям глух. Да и как нам известно — защитник никогда не спасёт жертву. — Так вы жертва? — чуть отошедший от первого шока, сразу решил вогнать себя во второй Вэй Сян. — Не абьюзер? — Да, господин выдающийся. Я тоже отыгрываю роль жертвы в этом спектакле. И как вы во мне родственную душу не почувствовали? — не упустил возможности отвесить очередную колкость Шэнь Цзю. — Но поплачем друг другу в жилетки позже, а сейчас вам, выдающийся студент, нужно найти себе абьюзера. — Зачем его искать? — вклинился Чжан Линхэ. — Цзыи рядом сидит. Мэн Цзыи, услышав сие примечательное заявление, глянула на старосту так, что любой другой уже бы пошёл рыть себе погребальную яму. Но, вот незадача, Чжан Линхэ, по милости Вэй Сяна, уже сидит в яме фрейдистских шуточек. И оставаться там вдвоём с этим беспутником по фамилии Вэй он не намерен, вот и тащит за собой на дно подругу. — Мэн Цзыи! — шёпотом завопил Вэй Сян. — Какого чёрта ты позволяешь этой модельке обращаться к тебе по имени?! Что он о себе возомнил?! Мэн Цзыи приложила пальцы к вискам. Ну что за напасть?! Её окружают идиоты, и самое жуткое, что в их компании ей комфортно. — Итак, — подвёл итог Шэнь Цзю, — госпожа Мэн желает… — Не желаю!— отрезала Мэн Цзыи и тут же покраснела, поняв, что перебила профессора. — Желает!— в один голос воскликнули Чжан Линхэ и Вэй Сян. — Какое единодушие, — похвалил Шэнь Цзю. Подставить друга — дело святое. — Боюсь, у госпожи Мэн не осталось выбора. Девушка устало выдохнула. И почему роль воспитателя в этом детсаду достаётся именно ей? Ладно Вэй Сян, у него в голове дыра, но Линхэ-то куда?! Мэн Цзыи перевела взгляд на старосту. Тот, видимо, сам до конца не осознавал, куда он катится, но искренне радовался, что в это направление утянул за собой подругу. Право слово, имей друзей — врагов не надо. Хотя в её случае имей друзей и они будут иметь тебя. Это ж надо так подставить. Однако, ей ведь досталась роль абьюзера. Мэн Цзыи улыбнулась. Поимеем-ка мы наших друзей. — Что ж, госпожа Мэн, начнём с вас. Расскажите ваши мотивы как абьюзера, — Шэнь Цзю положил согнутую в локте руку на кафедру, пристроив на ладони острый подбородок, и с искреннем интересом стал следить за девушкой. В отличие от тех двух олухов, у этой студентки нет ни малейшей предрасположенности к игре в драму. Тем интереснее, как она ответит. Как ответит человек, который может наблюдать за треугольником со стороны, не входя в него. Мэн Цзыи наблюдает давно, скрашивая зрелище спектакля вкусом мармелада. — Агрессор уверен в собственной правоте, — спокойно начинает Мэн Цзыи. — Он считает, что во всём виновата жертва. Она спровоцировала конфликт, ввела в заблуждение окружающих и издевалась над самим абьюзером. Потому сейчас жертва заслуживает расплаты. Повелитель демонов слушает без интереса. Неблагодарный раб решил отомстить милостивым хозяевам. Скучно. Шэнь Цинцю слово в слово повторил то, в чём сам Ло Бинхэ его прилюдно обвинил в первой жизни. Тогда это казалось истиной. И Повелитель с удовольствием обличил проступки мастера Сюя перед окружающими. Учитель заслужил расплату за все свои деяния. Ныне же Ло Бинхэ вновь слушает эту «истину». Молча слушает, внимательно и ни звуку не верит. — Абьюзера едва ли не душит благородное возмущение подлостью жертвы. Праведный гнев, желание наказать жертву, желание восстановить справедливость — всё это становится мотивом, — ровным голосом перечисляет Мэн Цзыи. — И к этому добавьте убеждённость преследователя в том, что только он знает, насколько жертва двулична и жестока. Ло Бинхэ знает этого человека слишком давно и слишком хорошо, потому не сомневается: Шэнь Цинцю — последняя тварь. — Азарт охоты и азарт погони приносят абьюзеру удовлетворение. Но тварь до безобразности сильная и в силе своей честная. Таких людей из трусливых рабов не выковать, как бы ни был умел кузнец. Кому, как ни Ло Бинхэ, бывшему в юности трусом и слабаком, этого не знать? — Доволен? — заканчивает Шэнь Цзю без единой эмоции. Очередную историю болезни читает, первый лист которой перечёркнут надписью «мёртв». А что о мертвеце сожалеть? Не получив ответа, профессор считает разговор оконченным. Берёт со стола чайник, к раковине подходит и, придерживая крышку, остатки выливает. Зелень чайных листьев бежит, вихрится, в поток ушедшей жизни складываясь. И оканчивается, последними каплями на фарфоре оседая. — Заново, — откинувшись на спинку стула, тянет Ло Бинхэ. Учитель оборачивается резко, приказному тону гневаясь. — Поймав жертву и прилюдно её казнив — абьюзер выполнил свой моральный долг. Он всех спас, — заканчивает Мэн Цзыи. Интерес в глазах профессор переходит на губы, изгибая их в одобрении. — Типичный герой, — выплёвывает Вэй Сян. И впервые в речах его, обычно добрых и шутливых, проступает осуждение. — Именно, — подтверждает Шэнь Цзю, улыбаясь. — Протагонисту свойственно винить во всём антагониста, считать, что он — источник всех бед. Убеждать в этом окружающих. Делать всё возможное, чтобы «спасти» остальных от тлетворного влияния злодея-жертвы. И героев не интересует, что на самом деле произошло. Им нужно лишь найти козла отпущения. — Не переходи границу, дворняга. Со звоном чайник опускается на дно. А зелень глаз, без капли синевы, кожу свежует. Ло Бинхэ задерживает дыхание. Петля обид больше не душит, и змеиные кольца насмешливости шею не оплетают. Но, небеса, как же трудно дышать под взглядом этого человека. — Заново, — повторяет Ло Бинхэ, продолжая смотреть на своего шицзуня из-под полуопущенных век. Нравится ему задыхаться под этим взглядом, и нравится видеть этого человека злым и беспомощным. Такой сильный, и всё же вынужден терпеть разговоры с презренным демоном, вынужден слушаться его. Ло Бинхэ даже не пытается убрать обманчиво-ласковую улыбку с губ. Неволить этого человека приятно. — Сделка есть сделка. — Что ещё ты хочешь услышать? — Сказанное вами я принять не могу. Желаю услышать правду. — Мне нет дела: принимаешь ли ты сказанное за правду или нет. Это единственная версия событий. Другого не дано. — Заново, — лишь повторяет Ло Бинхэ, наблюдая за тем, как учитель собственным ядом давится, не имея возможности его выплеснуть на своего ученика. Ершится, а условия сделки соблюдает. Душу поневоле, но раскроет. — Будете говорить с презренным демоном до тех пор, пока сказанное не придётся ему по вкусу. — Если по истечении года ты не уберёшься из тела юнца, — не угрожает, обещает Шэнь Цзю, и каждое его слово каплей яда с губ стекает, — то за это унижение я всю кровь с тебя выцежу и пущу вместо неё наркотики. Сдохнешь в таких муках, что даже вообразить в собственных кошмарах не мог. Слишком честный, улыбается Ло Бинхэ. Такой на подлость неспособен. Такой не стал бы сжигать целое поместье незаслуженно. — Мой кошмар — это вы. И вы моя явь. Хуже этого вы со мной ничего не сделаете. А теперь, — Ло Бинхэ подаётся вперёд. Каждую эмоцию на лице учителя хочет рассмотреть, и от каждой, даже самой злой, испытывает радость. Ведь эти чувства только для него, — не трать время этого Повелителя. Начинай заново. Профессор подходит к доске и мелом выводит над точкой «агрессор» в треугольнике ещё одно слово. «Герой». — Героям всем бы вокруг помочь, от самих же спасения нет, — тихо, неслышно, говорит Шэнь Цзю. Но он и не хочет, чтобы его услышали. Антагонист не оправдывается. Много ли стоит слово злодея против «правды» героя? Так к чему себя позорить? Что бы грязная полукровка ни пыталась выпотрошить из давно забытой и похороненной в клевете истории поместья Цю, этот мастер не опустится до оправданий. Сжёг, потакая своей дурной натуре. И на этом всё.