Расщепление разума

Заново. История поместья Цю повторяется слово в слово; учитель будто читает написанное из старой книги, а не в собственной памяти копается. Заново. С какой же скупой, мелочной точностью этот человек произносит одни и те же речи. Заново. И всё же едва приметная деталь в рассказе меняется. Шэнь Цинцю не всегда был рабом. Ло Бинхэ прячет интерес за длинными ресницами, чтобы ненароком перед учителем его не облечь. Нельзя спугнуть и без того озлобленного зверя, загнанного в угол. Заново. Гордецу, привыкшему к свободе, было трудно подчиняться хозяйским приказам. Особенно гордецу со змеиным языком и норовом ему под стать. Заново. Он подчинялся. Во всём. И слово молодому господину Цю не смел сказать. Ло Бинхэ прикрывает глаза. Только за это с Цю Цзяньло нужно было стянуть кожу, вывернуть её наизнанку и вновь сшить на его теле, закрепляя стежками из сухожилий, продетых в иглу. Заново. Учитель ждал человека. Наивно ждал кого-то, кто обещал за ним вернуться, спасти обещал. Ради этого человека змеиную натуру свою смирил, ломал собственную гордыню, лишь бы не умереть. Лишь бы дождаться. Дурных всполохов за полуопущенными ресницами не разглядеть, и тенью их на лицо падает милосердное прощение Повелителя. И это прощение защитник заслужил тем, что не вернулся. Покажись он перед учителем ещё хоть раз и… Заново. Не просто приказы, учитель терпел издевательства ради этого человека. Он был покорен, пока ждал его. Ло Бинхэ скверно улыбается. Его утончённого, высокомерного, гнушающегося даже взглянуть на едва приметное пятно, марающее ханьфу, учителя избивали как собаку, а он и слова не говорил поперёк. Терпел ради того человека. Заново. Учитель отказывается назвать его имя. Заново. Учитель терпел ради этого человека Цю Цзяньло в первой жизни и согласен терпеть Ло Бинхэ в этой, согласен вновь повторять эту гнусную историю, лишь бы имя не выдать. Заново. Не имеет смысла начинать заново. Ло Бинхэ уже усвоил: Шэнь Цинцю может быть сговорчивым, но только если сам этого желает. Сейчас же учитель с трудом сдерживает желание вонзить карандаш в язык своего ученика, повторяющего проклятое… Свет, располосованный занавесью, пробирается из огромного окна и неровными лезвиями ложится на лицо учителя, подчёркивая уголки его глаз, точно красками выводя на них стрелки жёлтого золота. И ныне этот металл украшает нещадный взор. — …заново. Ло Бинхэ беззвучно смеётся, когда подведённый золотом взор обращается к нему. Пусть не желает говорить о своём защитнике, пусть упирается вволю, Ло Бинхэ наслаждается самим процессом. И на деле ему плевать, кем был тот человек. Поначалу мысль, что учитель мог так себя унизить ради другого, заставляла испытывать горечь уксуса на языке, но в конце вкус тот истаял. Предатель в глазах учителя и рисового зерна не стоит. Потому нет смысла дальше копаться в истории поместья Цю. Но разве может Ло Бинхэ отказать себе в удовольствии лишний раз насладиться покорным гневом учителя? «В гневе вы хотя бы смотрите на меня». ../Ло Бинхэ не испытывает и капли удовольствия. Он лишь заглушает дрянное жжение в груди с левой стороны, где биение сердца рёбер касается. В прошлом за возможность так унизить своего учителя Ло Бинхэ бы правую руку отдал, ныне же этот Повелитель чувствует унижение сам. Проблемный племянник достоин, чтобы учитель его защищал, признавал своим, любил. Предатель был достоин доверия учителя. Так почему же этот Повелитель в детстве не заслужил и крох его внимания? Почему сколько бы всего Ло Бинхэ ни добился, учитель отказался его признавать? И почему учитель смотрит на своего «пациента» с такой насмешливой теплотой, в то время как его ученик радуется и злому взгляду шицзуня? Почему? Ведь пациент и Повелитель — это… Это всё ещё Ло Бинхэ. И этот Ло Бинхэ не притворялся последний месяц. Сначала из-за препаратов, а после по собственной воле решил показать свой истинный норов, и шицзунь не прогнал. Вместо глупца и гордеца перед ним хитрый и мстительный юнец, а учитель все ещё смотрит с теплотой. Почему?/.. — Достаточно, — прерывает очередное «заново» Шэнь Цинцю. Его терпение истончилось ещё на первом разе, ныне же растревоженная кожа сдержанности рвётся. — Либо довольствуйся этим, либо убирайся. — Действительно, достаточно, — соглашается Ло Бинхэ. — Есть вопросы поинтереснее, нежели прошлое наивного слуги, ждущего того, кто не собирался возвращаться. Учителю точно смачную оплеуху отвесили. И будь его воля, он бы каждую фалангу переломал в руке, посмевшей с ним так обойтись. — Гораздо любопытнее послушать о высокомерном змее с пика Цинцзин и единственном человеке, продолжающем оставаться на его стороне. Окрашенное гневом лицо учителя бледнеет быстрее, нежели Ло Бинхэ успевает закончить: — Расскажите, почему глава Юэ своей жизни не пожалел ради вас. *** — Надо было эту роль Чжан Линхэ отдать, — ворчит Вэй Сян, смотря на точку в треугольнике, над которой написано «агрессор» и «герой». — Наш староста прекрасно отыграет защитника, — возразил профессор, бросая взгляд на часы. Стрелки гонятся за временем непозволительно быстро. Треугольник — последняя тема, которую они успеют разобрать. Даже жаль немного. Шэнь Цзю не читает лекции у этого потока; сегодня пришлось по милости того же декана Чжана замещать заболевшего преподавателя. А ведь к парочке олухов Шэнь Цзю успел прикипеть. Хотя с Чжан Линхэ они ещё увидятся, у него профессор Шэнь ведёт практические занятия. — Можете приступать, староста. Обоснуйте нам позицию защитника. Чжан Линхэ сжимает зубы, вперёд Вэй Сяна догадавшись: профессор очень тонко оскорбил отличника-старосту ролью защитника. И проклятый Вэй, как поймёт, так живым с Чжан Линхэ не слезет. Потому сейчас юноша усиленно думал, как бы выбраться из этой ямы, не изнахратив свою репутацию. Однако Шэнь Цзю не дал старосте времени поторговаться с собственным ЧСВ и в своей язвительной манере поторопил его: — Староста Чжан, попробуйте расслабить челюсти. Мне кажется, вы так плотно сжимаетесь, что в ваш рот даже войти сложно… На этом заявлении Вэй Сян чинно отложил геншин и примерно сложил руки на столе, со всем вниманием вникая в безусловно мудрые речи профессора. — …воздуху. Так как же словам из него выйти? — закончил профессор. Интересно всё же, это с Вэй Сяном что-то не так, или же у этих речей есть какой-то извращённый подтекст? В благородном желании найти ответ на сей душещипательный вопрос Вэй Сян толкнул Мэн Цзыи: — Профессор сейчас точно о входящем воздухе говорил? — Господин выдающийся, если вы привыкли видеть, что в рот старосты Чжана входит что-то ещё, то, будьте добры, не делитесь этой информацией с нами, — с елейной вежливостью попросил профессор, заставляя Вэй Сяна вновь увидеть в этой просьбе подтекст, написанный бесцветными чернилами. — Мы не хотим знать о сакральной жизни ротовой полости нашего старосты. — Да в его рот много чего входит! — попытался исправить позицию Вэй Сян, имея в виду еду и воду, а не то, о чём все подумали (или же только этот выдающийся извращенец думает не о том?..). Вот только кажется, что своими оправданиями Вэй Сян сделал хуже, ибо смешки со всех сторон из придушенно-вежливых стали бесцеремонно-громкими. — Заткнись уже! — варёный рак, когда-то бывший старостой Чжаном, резко оборвал Вэй Сяна. Тот вновь растерянно посмотрел на Мэн Цзыи и, получив от девушки солидарный с Чжан Линхэ кивок, обиженно насупился, но рыть себе яму собственным языком перестал. — Староста, быть может, вы уделите внимание своему скромному профессору? — промурчал Шэнь Цзю, заставляя Чжан Линхэ вытянуться по струнке. — Этот профессор обладает покладистой и доброй натурой, но терпением не отличается. Даже наглый Вэй от этого вопиющего заявления опешил. Добрый и покладистый?! Это он-то?! Да единственное, чем обладает профессор, так это тяга к садизму! Видимо, Чжан Линхэ тоже не горел желанием оценить всю «покладистость и доброту» профессора, потому решил не доводить дело до садизма в свой адрес и отделаться легким позором перед Вэй Сяном: — Защитником движет не просто жалость или желание помочь, — начинает староста. — Он чувствует ответственность за другого. Шэнь Цзю почти смешно. И смех ему заменяет методичное постукивание грифеля о гладкую поверхность кухонного шкафа. Столько лет уже прошло, нет смысла цепляться за старые истории. Да и пестовать остатки своей гордости после всего, что пришлось рассказать этому демону, не имеет смысла. Шэнь Цзю, до того стоявший боком и глаза отводивший, разворачивается к Ло Бинхэ полностью, ловя его взгляд через прозрачные стёкла очков, облокачивается о шкаф, ладони в столешницу упирает, по-прежнему карандаш между пальцами сжимая, но прекращая стук-смех. Заменяя его на привычно искривлённый в насмешливости уголок губ. — Глава Юэ испытывал определённого рода вину передо мной. Вот и стремился её загладить всеми правдами и неправдами. Даже закрывал глаза на моё неказистое прошлое, позорящее орден, сношение с проститутками и оскорбления в сторону Лю Цингэ. А также терпел мою вольность в воспитании учеников, — с особой интонацией выделил последнее Шэнь Цзю. Щенок едва не зарычал от досады. Возмущён фривольным тоном и откровением. Возмущён бесстыдством учителя. И возмущён его непокорностью. Шэнь Цзю лишь чуть приметно скалится. На разговоры они, конечно, договорились. Но этот мастер вовсе не обязан в этих разговорах вести себя прилично, не так ли? — В чём была вина главы Юэ? — Он взял на себя слишком большой груз ответственности и сломал свою величественную спину под ним. — Защитники как старшие в семье, которые привыкли брать на себя все заботы и проблемы младших. Они думают, что обладают большим умом и силой. Думают, что знают лучше, как правильно поступить. Чжан Линхэ запнулся, красноречивый взгляд Вэй Сяна ему в глотку лез явно с большей охотой, нежели пресловутый воздух, которого сейчас так не хватало. Да и чёрт с ним, с воздухом. А вот с бедным ЧСВ что-то делать надо, а то ещё чуть-чуть, и из него потом колтуны не вычешешь. Не вычешешь это «ты всё знаешь лучше других, Чжан Линхэ?». — Спаситель не может отказать в помощи, бросить жертву в беде. Им руководит сострадание, острое щемящее чувство сопереживания, вот только… — Прекратите увиливать. Почему глава Юэ до последнего защищал вас? Почему отказывался верить обвинениям? — Он им поверил. Для Ло Бинхэ это не ответ. И нынешнее вольготное поведение учителя не ответ. Это провокация. Несносный человек хорошо понимает, что может либо злить Ло Бинхэ, либо смущать его. И теперь делает и то, и другое лишь бы спровоцировать и уйти от нежеланных вопросов. Прошлое главы Юэ для него дороже собственного. Сквозь зубы рассказав о своей позорной жизни рабом, учитель не желает и лишним звуком обмолвиться о мастере Сюаньсу. — Поверил обвинениям и, тем не менее, отдал за вас жизнь? Нескладно выходит. Ло Бинхэ против воли вздрагивает. У его учителя очень мало человеческих черт, и в такие момент их вовсе не остаётся. Все искажены безмолвной насмешливостью, что подобна затхлому воздуху. И жизнь даёт, раскрывая альвеолы в легких, и отравой просачивается в снабжающие их кровью капилляры. Отрава та по всему организму разносится. — Он отказался от жизни не ради меня. Свою жизнь праведный глава Юэ отдал лишь за себя. За свою трусость и ложь. Отдал, надеясь, что сможет вымолить прощение. Это не защита, это эгоизм. И нечего пытаться повесить смерть столь жалкого человека на мою душу. — Как интересно, — Ло Бинхэ начинает понимать, что чувствовал учитель, когда по его жилам текла чужая, проклятая кровь. Сосуды этого Повелителя ныне тоже отравлены затхлой насмешливостью. — Сейчас вы своими оскорбительными словами попираете достоинство Юэ Цинъюаня, но тогда сами пришли ко мне, зная, что я вас не пощажу. Пришли, чтобы я не тронул Цанцюн и главу Юэ. Почему? Шэнь Цинцю задумывается на несколько секунд, точно и сам не знает ответа. Благородные чувства чужды змею с пика Цинцзин, а выгоды из своего поступка он не извлёк. Так почему? — Потому что он мой брат. Вот и весь ответ. И его хватает, чтобы отрава добралась до сосудов, питающих сердце. Мой. Этот человек ненавидел, не простил, но всё равно добровольно пошёл на казнь, чтобы защитить своё. «Принадлежность — это отсутствие выбора». — За что вы винили главу Юэ? — сквозь зубы вновь спрашивает Ло Бинхэ. Знал бы этот Повелитель, как дорог глава Юэ его учителю, так игольницу бы из него сделал на глазах у любимого шицзуня. — Вот только, — продолжает Чжан Линхэ, — все эти мотивы — лишь поверхностный взгляд. На самом деле… — …он бросил меня в том поместье. Обещал спасти, но не вернулся, — и тише, сглатывая со словами гнилой ком в горле, шипит Шэнь Цзю: — Защитнику ведь невыгодно… — …спасти жертву. Он самоутверждается за её счёт. Быть нужным, становиться для жертвы опорой и чувствовать собственную значимость в её глазах — это истинные мотивы, неочевидные для самого защитника. — Высокомерная дрянь — вот кем был Юэ Цинъюань, — в слепой озлобленности Шэнь Цзю перестаёт своими словами владеть, забывает, что это дела и обиды давно минувших дней. «Предложил в конце мне… Мне! Забрать его жизнь! Мол, это утолит твою ненависть, Сяо Цзю. Жалкая жизнь слабака неспособна насытить мою ненависть. Но он ведь чёртов спаситель, он всем желал добра. А на деле только тешил своё самолюбие». — Искренне надеюсь, что его душа истощилась настолько, что больше не будет марать своим перерождением этот мир, — окончательно потеряв человеческий облик, цедит Шэнь Цзю, не замечая в чувствах своих разбережённых, как затхлый воздух собственного гнева касается озера, за притворно-спокойной гладью которого не единого живого создания не осталось. Даже кости давно обратились илом. — Прекратите, — рычит Ло Бинхэ; и тревожится озёрная гладь, истинную свою опасность являя, — как смеете вы при мне скорбеть о нём? Треск. Грифель ломается о столешницу, и неровные огрызки карандаша скользят по гладкой доске, оставляя едва приметную царапину, по которой проходятся слегка изогнутые фаланги пальцев профессора. Ло Бинхэ слишком легко прочитал мысли своего учителя. Мастер Сюя всё ещё скорбит. Столько жизней спустя скорбит о предателе. Шэнь Цзю опускает взгляд. И этот незамысловатый жест ломает показное спокойствие Ло Бинхэ так же, как и чрезмерное давление сломало грифель. Его учитель может отводить взор, если ему противно, может, напротив, едко в глаза смотреть, кожу сдирая, но он никогда не опускает взгляд. Это жест покаяния и стыда, несвойственных мастеру Сюя. А ещё это жест скорби. И слёз, что желаешь скрыть. — Только попробуй, Шэнь Цинцю. Только попробуй хоть слезу по нему пролить. Клянусь, ты пожалеешь раньше, чем эта проклятая жидкость скатится по твоей щеке. Мгновение длиной в целую жизнь — и Шэнь Цинцю поднимает глаза. Сухие. По предателям и лжецам этот мастер лить слёзы не станет. — И что ты мне сделаешь? — Как всегда исчерпывающе, староста Чжан, — хвалит профессор, сразу начиная пояснять сказанное: — Защитником можно представить второстепенного героя в новелле… — Это как в любовном треугольнике? — послышался тонкий и смущённый голосок, заставивший Шэнь Цзю содрогнуться. Неужели снова?.. Профессор медленно повернулся, искренне надеясь, что ему показалось. Увы, глупая студентка смотрела на своего профессора вдохновенным взглядом любительницы слащавых дорам. И Шэнь Цзю при виде этого взгляда невольно сдался. Во всяком случае ему удалось заинтересовать эту странную особу, видимо, перепутавшую лекционный зал с торговым центром. Что ж, нельзя спугнуть тягу к знаниям. Пусть даже и в такой непотребной форме. — Можно и так сказать, — кисло согласился Шэнь Цзю. — Если брать для примера романтическую дораму, то защитником окажется друг детства главной героини, — снова начинает профессор, и снова его перебивают. На сей раз уже другое непотребство. — Я передумал. Я и без ласки как-нибудь обойдусь. Согласен на абьюз, — взмолился ни живой ни мёртвый Вэй Сян, а довольный лик Мэн Цзыи и вовсе его труп осквернял, — но, пожалуйста, давайте оставим треугольник драматическим, а не любовным. — Господин выдающийся, что с вами не так? — приподняв бровь, интересуется Шэнь Цзю, радуясь возможности хоть на ком-то отыграться. — Я лишь привёл пример для лучшего понимания роли защитника. Это вовсе не значит, что любовный треугольник в дорамах — это скрытый абьюз. Если у вас какие-то проблемы с пониманием контекста, то, пожалуйста, решайте их не на моей лекции. Прям по наболевшему, отстранённо подумал Вэй Сян. Подумал, подумал и решил больше не думать. Плохо это у него выходит. Каждый раз мысли по наклонной идут. По весьма извращённой наклонной в весьма глубокую яму. — Вернёмся, — продолжил Шэнь Цзю. — Второстепенный герой — опора и поддержка, к которому девушка прибегает поплакать и поделиться своими переживаниями. Такой персонаж вызывает уважение своей добродетелью и благородством. И в конце истории этого человека всегда жаль, ведь он останется ни с чем. Второстепенный герой никогда не затмит главного. Жертва будет возвращаться к своему абьюзеру до тех пор, пока сама не сменит роль. Профессор подходит к доске. Кончики его пальцев пятнает меловая пыль, а на доске тем временем выводится новая роль, украшая треугольник. Ползёт надпись над «Защитником», складываясь в иероглифы «Второстепенный герой». — И никакой защитник в этом ей не поможет. Хоть сам второстепенный герой и не осознаёт, но у него нет истинной цели спасти. Защитнику необходимо, чтобы жертва нуждалась в нём. Так зачем её спасать? Шэнь Цзю оборачивается, не утруждая себя тем, чтобы стереть с пальцев белый осадок. — Перейдём к человеку, из-за которого началась вся драма. Тот, кого искал агрессор, чтобы переложить на него вину. И тот, кому помогает защитник, чтобы самоутвердиться за его счёт. Глаза Шэнь Цзю ищут среди безымянных студентов единственного, чьё имя для этого профессора словно мел: рад бы стереть, но отчего-то не берёт на себя труд это сделать. — Прошу вас, господин выдающийся.