Расщепление разума

— И что ты мне сделаешь? Тонкой натянутой паутиной подрагивают мышцы мастера Сюя, не то гневом, не то страхом растревоженные. Мгновение назад едва не разорвались от злобы. Дворняга сначала грязными своими лапами оставила след на душе, выудив из Шэнь Цзю давние обиды на Юэ Цинъюаня — чтоб ему и в смерти покоя не знать, — а после псина осмелилась приказывать. Шэнь Цзю поднимает осатанелый взгляд на демона, и в это мгновение ярость, что заставляла мышцы дрожать, сменяется страхом, сковывающим их. На лице полукровки чувства совсем непонятные для мастера Сюя, дрянные совсем, дикие. И от них весь не излившийся яд Шэнь Цзю сглатывает. Он может язвить сколько угодно, но правды это не изменит. В четвёртой жизни профессор Шэнь боится демона ничуть не меньше, чем глава Цинцзин в первой. Шэнь Цзю застывает, точно змея под властью мелодии, что играет собственный страх, складывая из нот раздробленных костей и порванных сухожилий звуки. Мастер Сюя слишком хорошо помнит, с каким звуком ломались его рёбра. Наваждение растворяется через секунды, прогоняемое улыбкой. Демон вновь в добром расположении духа. Ведь подчиняясь приказу или же действуя по собственной воле, Шэнь Цзю так или иначе выполнил требование Повелителя. Не осквернил его взор слезами, пролитыми по другому. Так с чего бы этому Повелителю сейчас гневаться? — Я учился у человека, лишённого жалости. Уж поверьте, я найду, чем удивить своего учителя. — Я тебе не учитель, — стоило страху чуть отступить, и Шэнь Цзю вновь не может сдержать свой дурной норов. — Неужели? Это вы так от ответственности хотите откреститься? Шэнь Цзю непонимающе вскидывается. — То, что из меня выросло, — это ваша ответственность и ваша вина, — голос щенка звучит приторно-сладко. Шэнь Цзю становится тошно. — Дети ведь не виноваты в том, что их воспитывают ничтожества. — Я тебя не воспитывал. Даже своим учеником не признал. Повелитель медленно прикрывает глаза, признавая правоту учителя. Шэнь Цинцю, змея дотошная, и тут исхитрился себя не запятнать связью с демоном. Отказавшийся от поднесённого чая, мастер Сюя отказался принимать Ло Бинхэ в ученики, при этом формально не сказав и слова против. По человеческим законам Шэнь Цинцю всё ещё учитель, он ведь не прогнал Ло Бинхэ, но перед богами мастер Сюя чист. Он не принял чаши, поданной демоном. — Вы могли оставить меня Богу Войны, — пожимает плечами Ло Бинхэ, забавляясь. У него сейчас слишком хорошее настроение, потому он не только согласится с учителем, но и простит ему злые речи. — Могли отдать меня Лю Цингэ, но предпочли забрать себе. Чего же от меня теперь нос воротите? — Смотри-ка, мы вновь вернулись к твоей нескромной персоне. А ведь хотели говорить обо мне, — улыбнулся Шэнь Цзю. Попытался улыбнуться. Расслабленное выражение сходит с лица Ло Бинхэ, точно смытые дождём чернила с фрески. Этот человек вновь изворачивается, стараясь отвести внимание Повелителя от начатой темы. Что же интересного скрывает история Бога Войны и мастера Сюя? — А ведь неплохой вопрос. Почему вы не отдали меня Лю Цингэ? Его прекрасный учитель вновь безобразен. Ло Бинхэ удалось второй раз за этот разговор снять с Шэнь Цинцю человеческую кожу, выставив его уродливую, злую суть напоказ. — Почему? Всё по той же причине. Ты — зверьё, а Лю Цингэ был слишком глуп, чтобы это понять. Слова те снимают булавки, поддерживающие уголки губ Повелителя в притворной улыбке, чтобы в следующее мгновение зацепить их выше. Улыбка обращается ухмылкой. — Зверь, отродье, демон, бельмо на прекрасном цвете цин. «Я измывался над тобой, истязал, сбросил в Бездну…» — Всё это я уже слышал. «Это я уже слышал.» Ло Бинхэ запрокидывает голову, обнажает клыки и лениво продолжает: — И этот Повелитель ничего не отрицает. «И этот мастер ни в чём не раскаивается.» Ресницы учителя подрагивают, трепещут, тушью гнева окрашенные. Подобие собственных слов злит его донельзя. — Учитель повторяется. Не лучше ли учителю потешить мой слух не приевшимися речами? Приторная ласка голоса Повелителя озвучивает приказ, не просьбу. Принуждает отвечать. Чуть позже Шэнь Цзю попробует отыграться: увеличит дозировку или подберёт другой препарат, но сейчас надо подчиниться. Выхода всё равно нет. Профессор прикрывает глаза, но и за опущенными веками видит улыбку-ухмылку своего ученика. *** — Чувство беспомощности, беспросветности, принуждения и безвыходности, практически обречённости… Мне обязательно всё это перечислять?! — вконец обессилев от безмолвной насмешки Мэн Цзыи и гадкого торжества Чжан Линхэ, срывается Вэй Сян. — У вас неплохо получается, — вовсю развлекался Шэнь Цзю. Глупая студентка активно закивала, соглашаясь с профессором и восхищённо глядя на Вэй Сяна. Выдающийся нахал испытал поистине трусливое желание спрятаться за надёжной спиной Мэн Цзыи от этого алчущего подробностей взгляда. — Даже у аудитории ваши слова отклик нашли, — продолжает добивать Шэнь Цзю. Студентка закивала ещё активнее, желание Вэй Сяна сбежать сделалось ещё трусливее. — У тебя очень круто получается! — лепетала девушка. — Ты такие слова подбираешь, аж дрожь берёт! Как будто читаешь роман с жестоким императором, чья наложница вынуждена каждый день принимать в своих покоях и своим телом гнев правителя! Выражения лиц Вэй Сяна и Шэнь Цзю сделались до смешного схожими. Страх перед этой особой вкупе с отвращением от представленной картины. Мало им слащавых дорам, теперь ещё и псевдоисторический любовный роман подавай. Шэнь Цзю попытался разбавить это недоразумение обычным своим ядом, распекая девушку за то, что та слишком мало обращает времени на учёбу и слишком много на всякие глупости. И на сей раз Вэй Сян до слёз благодарен своему профессору. Во всяком случае, был благодарен до тех пор, пока не услышал… — А вам, госпожа Мэн, я рекомендую быть помягче с вашей наложницей. А то, неровен час, и сбежит она от своего абьюзера-Императора в услужливо распахнутые объятия стражника-защитника, — Шэнь Цзю бросил красноречивый взгляд на Чжан Линхэ. Староста, ещё секунду пребывающий в прекрасном расположении духа (наконец этому бесстыдному Вэю подобрали роль под стать! Наложница~), после этих слов своего духа едва ли не лишился. Мэн Цзыи же возмутительно-медленно оглядела Вэй Сяна, заставляя его напрячься, и так же медленно приподняла уголок губ. — Император не позволит другим мужчинам-стражникам находиться рядом со своей наложницей. А к доверенному евнуху император ревновать не станет, — спокойно, уверенно, без капли веселья или иронии говорит Мэн Цзыи, а после переводит взгляд на Чжан Линхэ, — даже если евнух — друг детства и защитник. Глупая студентка восхищённо ахнула, аудитория одобрительно загудела, даже Шэнь Цзю не сдержал смешок при виде раздавленного лица новоиспечённого евнуха Чжана. Однако профессор быстро вернул контроль над собой, и пока пытался вернуть учебный настрой в раззадоренный лекционный зал, Вэй Сян окончательно потерял спокойствие, до безобразия ярко покраснел и в смущении пополам с гневом отвернулся от подруги с чёткой мыслью: «женюсь!». — Продолжайте, — приведя аудиторию в божеский вид, вновь обратился к выдающемуся нахалу Шэнь Цзю. Вэй Сян, все ещё постыдно-красный, послушался: — Неясность, растерянность, чувство неправоты и собственной немощности — всё, что остаётся жертве. Обиды, страх и жалость к себе в итоге приводят к тому, что жертва замыкается и остаётся в одиночестве. — Неужели ты возомнил, будто своим униженным и покорным видом мог провести меня? — Шэнь Цзю понял, кто перед ним, сразу же, стоило Лю Цингэ обратить внимание мастера Сюя на оборванца. ../У этого тощего, избитого щенка взгляд озлобленного пса, готового глотку выгрызть любому, кто протянет ему руку. И неважно, будет ли в той руке кусок хлеба или палка. Зверёныш уже потерял веру в людей. Единственное, что его останавливает, так это недостаток силы. Шэнь Цзю уверен в своей правоте. Ведь ровно таким же взглядом он смотрел на Цю Цзяньло. Зверёныш же смотрит так на весь мир. Шэнь Цзю хмурится, позволяя тени эмоций мелькнуть на обычно бесстрастном лице. Что-то не так с потоками ци в меридианах щенка. Только демонической крови здесь не хватало. Хотя судить ещё рано. «Я заберу его», — одобрительно говорит глупец по фамилии Лю. Шэнь Цзю только стискивает зубы. Лю Цингэ обладает слишком большой силой, нельзя позволить ему обучать мальчишку/.. — О том, что я демон, вы тоже знали? — тихо спрашивает Ло Бинхэ. — Догадывался, — усмехается Шэнь Цзю, в душе всё ещё досадуя на свою оплошность. — Знал бы наверняка — удавил, пока была возможность. Ло Бинхэ ушам своим не может поверить. И не поверить тоже не может. Ведь только желание получить силу помогло изнурённому мальчишке вырыть ту яму. Боль от смерти женщины, заменившей ему мать, злость на лекаря, отказавшегося помочь без платы, голод, нищета, оскорбления и побои от каждого встречного, кому было не лень сорвать обиды на оборванце, и в конце пути Цанцюн. Учитель прав. Тогда Ло Бинхэ желал крови каждого, кто обошёлся с ним несправедливо. Тому лекарю Повелитель вырвал хребет, с наслаждением наблюдая за тем, как оседают рёбра, более не спаянные общей основой. Если Учитель видел все эти желания, если видел демоническую кровь, тогда его поведение хоть и не оправдывается, но становится понятным. — Почему никому не сказали? Усмешка Шэнь Цзю становится злее, но кажется, что сейчас он смеётся над собой. Ему бы не поверили, понимает Ло Бинхэ. Репутация учителя была чернее одежд Императора. — Никчёмность, никому не нужность, собственная неправильность давят, — продолжает перечислять Вэй Сян. — Жертва ощущает отвращение к себе. — К чему была такая жертвенность? Ло Бинхэ на месте более усидеть не может, дурная его голова ногам покоя не даёт, вот и мерит Повелитель шагами своими небольшую кухню, туда-сюда ходит, точно и не замечая, сколь настороженно за ним следят. Как за бешеной псиной, что может укусить в любой момент. Но не видит того Император, из мыслей выбраться своих не может. Повелителю бы радоваться — он нашёл ответ на одно из своих «почему». Почему учитель брезговал им, теперь понятно. Учитель любит честность и силу любит, Ло Бинхэ же был слаб и лжив. Повелителю бы радоваться — очередная клевета, что дорогими, тяжёлыми одеяниями покрывала душу учителя, снята. Скоро Ло Бинхэ и самой души коснётся. Повелителю бы радоваться, но всё, о чём он может думать, это… — Зачем вы заменили Лю Цингэ собой? «Ради Бога Войны забрал к себе демона, которого презирал? Ради Лю Цингэ?! Шэнь Цинцю, ты совсем лишился рассудка?! То смеешь отдавать своё тело мне на милость ради Юэ Цинъюаня, то переступаешь через собственную гордыню и отвращение ради Лю Цингэ! Тебе нравится быть жертвой? Нравится помогать всем вокруг, а в благодарность получать лишь обвинения? Нравится оказываться хорошим для других? Так что ты для меня отказался стать хорошим? Что ж ты так дёшево продал свою доброту Юэ Цинъюаню и Лю Цингэ, но отказался продать себя тому, кто заплатил бы достойную цену? Шэнь Цинцю, ты хуже последней бляди, с которой делил ложе в доме удовольствий!» — Это не жертвенность, это оплата долга, — нехотя отвечает Шэнь Цзю. — Лю Цингэ имел дурную привычку: спасать всех и каждого, и меня в том числе. Он возмущался точно болтливый торгаш, но всегда приходил на помощь. Даже когда его не просили. Особенно когда его не просили, — с раздражением заканчивает мастер Сюя. Отмерена шагами комната, застывает Повелитель на месте, успокаиваясь словами учителя. Не дарил он Лю Цингэ свою доброту, просто шицзунь слишком горд, чтобы быть чьим-то должником. — Я не мог не отплатить ему. В итоге за столько лет мы потеряли счёт, сколько и кто кому должен. Отдавали старые долги и попадали в новые. — Разве вы не были соперниками? Шэнь Цзю скривился. — Соперниками? Дурак вроде него не мог стать моим соперником. А в силе с этим одарённым во всех смыслах идиотом мне было не тягаться. — И вы подло убили его в пещерах Линси, — скорее из дрянного норова, нежели из желания задеть, насмехается Ло Бинхэ. Учитель слишком медлил, объясняя, почему решил заменить Лю Цингэ собой, и Повелитель успел себе навыдумывать всякого. Он и доброту к главе Юэ с трудом простил шицзуню. Если бы учитель посмел ещё к кому-то быть добрым… — В подмётки ему не годились и при первой же возможности избавились от своего шиди. Шэнь Цинцю молчит, не отрицает, принимает обвинения и едва ли не смеётся над ними. И его безмолвие хуже любых оправданий. «Учитель, как много ещё одежд лжи мне нужно с тебя снять, чтобы добраться до души?» — Профессор, ну я же уже всё сказал, — умоляюще тараторит Вэй Сян. — Ну, правда, я больше ничего не знаю в этой теме. И вообще, эта тема психологии. Ну какой порядочный психиатр будет разбираться с абьюзом? Давайте, я вам лучше про биполярочку расскажу? Она тоже есть на экзамене, — с надеждой предлагает выдающаяся наложница, лишь бы отвратить от себя гнев пусть и не жестокого Императора, но не менее жестокого наставника. — Господин выдающийся, кажется, теперь на экзамене вы встретитесь не только с ПТСР, — растягивает Шэнь Цзю. — Ещё и с биполярочкой? — загорелся энтузиазмом Вэй Сян. — Ещё и с допвопросами по треугольнику Карпмана, — осадил его Шэнь Цзю. — Тема психологии? Вы хоть думайте, прежде чем распускайте свой выдающийся язык. Отношения в треугольнике могут стать причиной многих патологий, в том числе и психиатрических. Начиная от депрессии и заканчивая… — ОКР? — то ли перебивает, то ли подсказывает Вэй Сян. Шэнь Цзю делает вид, что вопроса не слышит. Делает вид, что не замечает ловушки. Делает вид, что всё идёт по сценарию. На эти грабли профессор дважды не наступит. Вопросов по ОКР не было. — Профессор… — Шэнь Цзю вздрагивает. Треклятое «профессор». Почему он продолжает так обращаться к Шэнь Цзю? Смеётся над ним? — На фоне чего у вас развилось ОКР? — Учитель, ты убил Лю Цингэ? — спрашивает Ло Бинхэ. Вместо ответа кивок. И комната становится тесной. Не успокоить себя более шагами. Негде уже ходить. Всё истоптано гневом, кроме крошечного клочка пространства возле поцарапанной столешницы, на которой всё ещё покоится изломанный карандаш. — Шэнь Цинцю, как же так получилось? — фальшивая улыбка, фальшиво-мягкие шаги, что пятнают гневом ранее чистый клочок. Ближе к учителю подходит Ло Бинхэ. — Ты ценишь правду, почему же всю первую жизнь был окружён клеветой? Ты ценишь силу, так почему сейчас ведёшь себя как трус? Почему не отвечаешь честно, прячешься за очередной ложью? — Профессор, как часто обычные компульсии с карандашом обращаются кровоточащими ладонями? Шэнь Цзю не слышит, не видит и отвечать не желает. Ему не имеют права задавать такие вопросы. Мастер Сюя более не отсчитывает шаги «ученика», ныне он считает его вдохи: так близко стоит зверёныш. Неоконченный выдох, и ладонь полукровки сжимает шею доктора. Шэнь Цзю вскидывает руку, чтобы оттолкнуть, но через мгновение опускает её, хорошо понимая: этой гнуси он не противник. Потому терпит спокойно мастер, стараясь выровнять дыхание, стараясь не замечать, как его сонная артерия, заходясь в пульсации, бьется о ладонь полукровки. — Повторю ещё раз. Ты убил Лю Цингэ? — Профессор, кого вы боитесь? Он не хочет отвечать на вопросы. Правда антагониста никому не нужна. Гордыня — это все, что осталось у человека, обвинённого в распутстве, алчности, издевательствах и убийствах. Его оболгали, лишили места, что было для Шэнь Цзю домом, его учеников убили, а сам он скончался под пытками. Но свою непомерную гордыню антагонист сохранил. Он не валялся ни у кого в ногах, сетуя на несправедливость жизни и моля о помощи. Жертва с Шэнь Цзю всегда выходила паршивая. Чего уж изменять традициям? Шэнь Цзю оборачивается к доске. В вершине треугольника, обращённой вниз, где касательные, идущие от «защитника» и «преследователя», встречаются в точке «жертва», надо бы вывести ещё одно слово. Антагонист. — Профессор… — …не смей... — …отмалчиваться. И два голоса в один сливаются. И уже не разберёшь, какой из них просит, а какой с обманчивой лаской приказывает. Шэнь Цзю прикрывает глаза, и за опущенными веками улыбку-ухмылку видит точно наяву, и пальцы, сжимающие шею, чувствует.