Расщепление разума

— Профессор!.. Шэнь Цзю ломано дышит, неосознанно царапая горло, что мгновение назад было сжато. Доктор согнулся в три погибели, пытаясь протолкнуть воздух в лёгкие, а после резко выпрямился, тут же натыкаясь на взгляд своего пациента. А тот смотрит не с испугом и не с жалостью, скорее с пониманием. Он понимал, что сделал. И был готов сначала помочь, а после нести ответственность за не свои поступки. В гробу Шэнь Цзю видал и его помощь, и его ответственность: — Отойди. Прозвучало резко, и профессор не пытался смягчить. Пациент по-прежнему стоял слишком близко. — Профессор, я… — оправдания юноша проглотил, заменив их на: — я могу помочь, — то ли спрашивал, то ли утверждал он. — Можешь. На глаза мне не попадайся. Ло Бинхэ порывается что-то ещё сказать, но вместо этого плотно сжимает губы, а после отступает, давая пройти. Шэнь Цзю запирается в кабинет-комнате, давя желание сразу же опуститься на пол, чтобы перевести дух. Вместо этого он заходит за свой громадный стол и занимает привычное место. Профессор достаёт из ящиков убранные утром бумаги, раскладывает без всякого смысла и порядка, лишь стремясь заполнить стол, делая пространство вокруг себя более обыденным. И вот в кабинет-комнате сидит профессор Шэнь, рутиной своей занимается, работы студентов проверяет. И в этой рутине нет места ни прежним страхам, ни забытым обидам. Все те люди давно мертвы. И Шэнь Цзю плевать, сколько раз в могиле перевернётся Юэ Цинъюань, плевать, нашёл ли покой дух Лю Цингэ, и плевать, как извивался под пытками Шэнь Цинцю. Всё это было слишком давно. И только помешанному демону есть охота ворошить то, что уже мертвечиной разложилось. Пусть копается в трупах памяти, коли желает. Для Шэнь Цзю все забыто. Профессор травит на губах скверную улыбку. Забыто, да? Шэнь Цзю открывает ноутбук, ныне даже не просто в выключенный экран пялится. Заходит на портал дистанционного обучения и проверяет: все ли его студенты прошли онлайн-тестирование. Бездумно переносит оценки в журнал. Создаёт видимость работы. Для своего нежно лелеемого ПТСР старается. Успокаивает его привычными действиями. Но успокоить на сей раз не удаётся. Шэнь Цзю опускает мышку и шарит по столу, карандаш ищет. И ни одной деревяшки, как назло, найти не может. И когда он их всех перетаскать успел? Профессор недовольно поджимает уголок губ. Придётся довольствоваться ручкой. Минута мерного стука металла о костяшки пальцев, и успокоение приходит. Стук прекращается. Так забыто? Шэнь Цзю находит проверочные работы своих студентов. Достаёт первую, хмурится — классификация написана неверно. Зачёркивает. Было бы забыто — Шэнь Цзю спокойно бы сделал из юнца калеку и оставил в психбольнице за закрытыми дверями. Вместо этого же профессор закрывается в собственном доме сам. И надеется, что хлипкая дверь станет преградой для минувших страхов и обид. И ведь этого можно было так легко избежать. Всего-то одна никому не нужная жизнь. В приюте бы скорбеть о мальчишке не стали. Подобные мысли профессор прокручивал в своей голове не одну сотню раз, но что с того толку? С собственным ПТСР договориться он всё равно не смог, пришлось идти у него на поводу. Пришлось согласиться с условиями богами отвергнутого демона, лишь бы вновь не услышать… «Почему бы тебе не осмыслить свои заблуждения?»* Ручка замирает, так и не оторвавшись от работы с неверно написанной классификацией. В привычном кабинете с привычными заботами звучит непривычный голос, полный смиренного покаяния: «Если бы ты обращался с Ло Бинхэ мягче, ничего бы из этого не случилось». Шэнь Цзю этот голос не слушает. Он слишком занят попыткой оторвать ручку, чей стержень точно прирос к бумаге. Вот только пальцы не слушаются. «У меня нет никакого права винить тебя, Сяо Цзю». И за его словами и вечным раскаянием невысказанное проступает: «Ты ведь и так знаешь, что это твоя вина, не правда ли?» Стержень наконец приподнимается над бумагой, чтобы в следующее мгновение опуститься, оставляя размазанную черниль на белом. Стук возобновляя. «Ты убил шиди Лю?»* — спрашивает-утверждает Юэ Цинъюань. Шэнь Цзю пару раз моргает, прежде чем ему удаётся понять: ручка более не марает белые листы. Ломаная линия чернил ныне пересекает фаланги третьего и четвёртого пальцев. «Смерть Лю Цингэ — это твоя вина. Смерть учеников — твоя вина. Гибель Цанцюн — твоя вина. Моя смерть — тоже твоя вина, Сяо Цзю. Но я тебя, конечно же, не виню. Я на твоей стороне. Однако… ты ведь и так знаешь, кто за всё это в ответе». Чернила перебираются на запястья, ползут выше, трупными червями извиваются, плоть проедают. И обращается чернота вытекшей кровью. Руки в чернильной крови. Шэнь Цзю с неудовольствием смотрит на то, во что превратились его запястья. Вот поэтому он и предпочитает карандаши. Ручки слишком маркие, а эта ещё и перьевая. В Водной тюрьме Юэ Цинъюань не сказал почти ничего из того, что сейчас подкинул в голову изморённый разум. Но главе Юэ и не требовалось говорить, ведь… «...ты ведь и так знаешь?» Шэнь Цзю знал. «…и, тем не менее, глава Юэ отдал за вас жизнь», — голос полукровки подменяет иллюзии разума. — Не за меня. Только за себя самого, — вслух отвечает профессор на уже звучавший сегодня вопрос. «А остальные? Ци Цинци? Му Цинфан? Твои ученики? Сяо Цзю, они тоже отдали жизнь только за себя?» Шэнь Цзю отказывается слушать. Он и живых людей слышать не желает, что уж говорить о мёртвых? «Это вы так от ответственности хотите откреститься?» Профессор стискивает зубы. Он не открещивается, не оправдывается. Вину свою признаёт. И до размозжённых органов в живом теле боится вновь оказаться виноватым в чьей-то смерти. Боится, что человек, которому доверяешь, на которого продолжаешь полагаться, вновь обвинит его и будет прав. Шэнь Цзю бы скорее предпочёл снова лишится конечностей, чем… «Доктор Шэнь, у пациента из пятидесятой ведь злокачественное течение шизофрении? Сколько ему осталось до полной деградации?» — с профессиональным любопытством спрашивает ординатор. Сколько ему осталось? Шэнь Цзю даже сейчас помнит, как его скрутило от этих слов. «Сяо Цзю, ещё одна жизнь?» — и грусть в голосе, и скорбь. Но грусть опять-таки покорная, смиренная. Мол, грустно и больно мне от твоих поступков, Сяо Цзю, но я приму всё, что ты сделаешь. Я ведь на твоей стороне. Профессор тогда и не заметил, как сколотой от давления деревяшкой распорол себе сухожилие на пальце. «Юэ Цинъюань, окажи милость, сдохни уже на чужой стороне и прекрати издеваться надо мной!» Шэнь Цзю достаёт из стола рецептурные бланки с печатями клиники. Перед увольнением прихватил на всякий случай. Вот и случай подвернулся. Сейчас он избавится от этого ПТСР. И сможет спокойно спать. Идеальным почерком выводится название наркотического анальгетика. Такой выписывают онкобольным на поздней стадии, чтобы облегчить боль. Что ж, должно помочь. Шэнь Цзю несколько долгих мгновений смотрит на рецепт, неосознанно крутя между пальцами ручку. А после взгляд вновь цепляется за размазанные по кистям чернила. И это вызывает злую улыбку. И в самом деле, как тут не улыбаться? Мысль о том, что его ПТСР в итоге стал вовсе не демон и не страх перед очередными пытками, смешна. ПТСР мастера Сюя, лишённого жалости и человечности, — это обвинение в ещё одном убийстве. Шэнь Цзю так боится вновь стать причиной чьей-то смерти, что готов изуродовать собственную жизнь. И с этим страхом ничего поделать не может. ПТСР не лечится. Впрочем, как и любое психиатрическое заболевание. Можно лишь добиться ремиссии и надеяться, что обострение не настигнет. Шэнь Цзю переводит взгляд с замаранной чернилами руки на рецепт. И вновь улыбается. Он снова не заметил, когда успел перечеркнуть написанное. Через кляксы, оставленные перьевой ручкой, уже не разглядеть название препарата. Сапожник без сапог. Психиатр, который не может договорится с собственным ПТСР, но лечит других. Профессор сминает рецептурный лист, чтобы достать уже новый. И на нём вновь выводит название. На сей раз не наркотика, лишь сильного транквилизатора. Из кабинета Шэнь Цзю выходит только на следующее утро, и первое, что бросается в глаза, это отсутствие ставшего привычным. Это привычное со своим приторным «профессор» обычно поджидало на кухне. Доктор мельком смотрит на комнату пациента. Дверь закрыта. Неужели тоже не выходил со вчерашнего дня? Шэнь Цзю уезжает, чтобы вернуться через четверть часа, постучаться в закрытую дверь. И прежде чем услышать разрешение войти, прежде чем задать вопрос, а можно ли войти, дверь резко открывается. Будто глупый пациент всё это время стоял за ней. Шэнь Цзю кривится. Такая деталь весьма раздражает. Точно собака ждала прихода хозяина. Профессор терпеть не мог собак. Хорошо хоть взгляд не собачий. Вполне себе человеческий. Только человек может смотреть так, будто не знает: злится он или же умоляет о прощении. — Теперь будешь пить это, — Шэнь Цзю протягивает новую пачку таблеток. И от такого простого жеста Ло Бинхэ, который надеялся на разговор, деревянно кивает, пытаясь сглотнуть комок, подступивший к горлу. — Начинай прямо сейчас. Дозировка та же, — Шэнь Цзю не проникся подавленным видом своего пациента. И его молчаливой покорностью тоже не смягчился. Ло Бинхэ вынул из блистера таблетку и проглотил, запивая ее горечью вместо воды. Дышать стало даже легче, таблетка протолкнула застрявший в горле ком. Ло Бинхэ демонстративно открыл рот, показывая, что всё исполнил, что своё место помнит. Только так ведь и разговаривают с полоумными. Даже не разговаривают, приказы отдают. Шэнь Цзю оставил выходку без внимания. Развернулся и ушёл, вновь запираясь в кабинет-комнате. У Ло Бинхэ есть право злиться на своего доктора, ведь по сути он не виноват в случившемся. Более того, он сам напуган и пытался загладить вину, Шэнь Цзю же не дал ему такой возможности. По-хорошему, профессор прекрасно знал, что изводить юнца не имеет смысла. По-хорошему, Ло Бинхэ действительно не виноват. По-хорошему, не помешало бы успокоить пациента, заверить, что в будущем ничего подобного не произойдёт, что он не помешанный. По-хорошему, надо было поступить именно так. Шэнь Цзю никогда не поступал «по-хорошему». Профессор выбирается из своих мыслей только, когда слышит звонок в дверь. Он выходит из комнаты почти одновременно с Ло Бинхэ. Тот замирает в проёме, не зная: уйти ему с глаз вон или же вновь попытаться заговорить. Шэнь Цзю на его потуги не обращает внимания, вместо этого подходит к двери и заглядывает в камеру. От увиденного его гнев быстро вытесняет все остальные мысли, складываясь лишь в раздражённое: — Какого… И дверь открывают с обратной стороны. — Дядь, ты пока откроешь, мы тут завянем. И нечего на меня так смотреть. Я, честно, сначала хотел подождать как приличный человек, пока ты сам меня впустишь. Но ты не особо торопишься. Это тебе. Шэнь Цзю с непониманием смотрит на пёстрое нечто, которое ему протягивают, а после переводит взгляд на другое нечто. — Шэнь Юй, отдай ключи от моей квартиры и проваливай. И это забери с собой, — брезгливо отмахивается профессор. — Это не «это», дядь, — обиженно насупился Шэнь Юй. — Это вообще-то китайская роза. Знаешь, как долго я её тебе выбирал! — Зачем? — расшипелся Шэнь Цзю. — А ты хотел, чтобы я перед тобой кактусом извинялся?! — вконец разобиделся Шэнь Юй, а после хлопнул себя по лбу, — точно, совсем забыл. Дядь, извини, а? Я бездарь, который за двенадцать лет так и не научился нормально заваривать чай. Не злись на меня, а? Профессор едва глаза не закатил. Ну что за раздражающая привычка? Сам не виноват, но просит о прощении первым. И все попытки Шэнь Цзю вложить в пустую голову племянника понятия о достоинстве потерпели фееричный провал. Всё одно что вливать воду в дырявый сосуд. И, конечно же, профессору ничуть не приятно то, что Шэнь Юй всегда возвращается к своему склочному дяде. — Дядь, ты меня так и будешь на пороге держать? — Я собираюсь тебя держать за порогом. И с чего вообще цветы? — Ты же любишь цветы, — пожал плечами Шэнь Юй, а после, заметив за спиной дяди притихшего Ло Бинхэ, явно не разумеющего, что здесь происходит, хитро подмигнул: — Запоминай, братец Ло. Дядя любит цветы. — Ты идиот? — скупо поинтересовался Шэнь Цзю. Его племянничек похлопал своими глазами и глубокомысленно нахмурился, явно размышляя, надо ли ему отвечать, или же дядя задал риторический вопрос. — Ты разницу между деревьями и цветами видишь? — Ну, дядь, извини, дерево бы я тебе в квартиру не притащил, а эта роза не слишком прихотлива, — на недоверчивый взгляд профессора Шэнь Юй поспешил добавить: — Менее прихотливы только кактусы. Но ты и так колючий. Куда тебе кактус? И всё это было сказано таким тоном, будто единственная проблема непрошеного сорняка — это прихотливость. Шэнь Цзю на сей раз предусмотрительно не стал задавать вопроса о умственных способностях своего племянника, решив потратить слова на более благодарное дело. — Шэнь Юй, пошёл во… Начатую речь прервал звонок телефона, как назло, переведённого из режима «беззвучно». Шэнь Цзю поморщился от неприятной мелодии и решил было, не обращая внимания, продолжить, но его снова перебили. — Дядь, тебе звонят. Наверняка декан. Наверняка по делу. Наверняка из-за ещё одного несостоявшегося суицида твоей студентки. Шэнь Цзю вновь открыл рот, как его вновь неуважительно прервали. — А раз цветок не нравится, то я его себе оставлю. Он же неприхотливый, можно и газировкой поливать. Посмотрим, что вырастет, — пожал плечами Шэнь Юй. У профессора опасно дёрнулся уголок губ. Он уже посмотрел, что выросло. Теперь это «выросло» пьёт кровь своему дяде. Кровь пьёт и газировку. — Дядь, ещё чуть-чуть, и скорая к суициднику не успеет,— тонко напомнил Юй о звонке. Шэнь Цзю с гневом вырвал свою розу из кривых ручонок своего же племянника, опасаясь, что только от глупости этого мальчишки сорняк завянет, и быстро зашагал в кабинет. А там вместо довольно улыбающегося Шэнь Юя и растерянного пациента его поджидал полный энтузиазма голос декана Чжана. Энтузиазм. Декан. Воскресенье. И всё это в одной руке, держащей телефон. В другой был зажат неприхотливый сорняк. И Шэнь Цзю между ними. — А я говорил, что он любит цветы, — как ни в чём не бывало обратился Шэнь Юй к Ло Бинхэ. — Хотя он больше любит всё зелёное. Но какое растение вечнозелёное, кроме кактуса? Не дерево же тащить. — Бамбук, — еле слышимый, вымученный ответ. — Что? — переспросил Шэнь Юй, не разобрав сказанного. Ло Бинхэ потёр виски, будто ему внезапно стало больно, но повторить уже не смог. В коридоре вновь появился профессор. — Чего ты застыл? Выметайся! — зашипел Шэнь Цзю племяннику и тут же переключился на декана, успевшего заслужить вместо почти деликатного шипения, коим профессор одаривал своего родственничка, лёд, нежно залитый сарказмом: — Если твой сын пропускает занятия, то он обязан их отработать на общих основаниях. В телефоне что-то ещё активно затараторили; температура вокруг Шэнь Цзю стала ещё на несколько градусов ниже. Увидев это, Шэнь Юй со знанием дела покивал. — Это надолго, — Шэнь Юй продефилировал в сторону кухни, виртуозно игнорируя взгляд дяди. — Братец Ло, мороженое будешь? — Шэнь Юй покрутил пакет с запрещёнкой и, не дожидаясь ответа, схватил под руку явно туго соображающего сегодня братца Ло. — Я не стану прощать твоему сыну пропуски только потому, что его фамилия Чжан. И меня не волнует, на какой очередной фотосессии он засветил свой лучезарный лик, — тем временем продолжал профессор. Шэнь Юй даже поёжился. Холода в голосе дяди было явно поболее, нежели в пломбире. Бедный декан Чжан. Как бы не простудился от такой стужи. — С каких пор позирование на камеру считается волонтёрством? Или он своим лицом небожителя призван лечить недостаточную тягу знаний у юных студенток? Шэнь Юй с философским спокойствием затарил морозилку до отказа, а всё, что не поместилось, переложил на стол. Что ж, это надо съесть в срочном порядке. — Отработал? Очень интересно, как же он исхитрился отработать мне пару, не дав возможности полюбоваться на себя любимого? — и вот профессор сменил свою ледяную пассивную агрессию на вполне активную язвительность. — Онлайн-тестирование у господина Линхэ не пройдено. Разумеется, ради вас, глубоко неуважаемый декан, я проверю ещё раз. Шэнь Юй проводил взглядом удаляющуюся спину дяди, а после отдал всё своё внимание пломбиру. Ну и братцу Ло. Раз уж тот рядышком был. Впрочем, охота шутки шутить у юноши быстро пропала, стоило ему хорошенько рассмотреть Ло Бинхэ. — Братец Ло, что случилось? Тоже вчера от дяди досталось? — Шэнь Юй чуть обеспокоенно нахмурился. Его дядя бывает резок, нехорошо выйдет, если Ло Бинхэ примет это близко к сердцу. Ло Бинхэ невесело улыбнулся и расположился рядом с Шэнь Юем за столом. — Почему ты извинялся? — Ась? — Шэнь Юй на секунду смешался, не сразу поняв смысл вопроса. Неужели братец Ло запамятовал о вчерашнем вечере? Но, чуть подумав, сообразил в чём дело. Наверное, Ло Бинхэ считает, что это профессору полагается извиняться, а не его племяннику. — Потому что надо было помириться. Дядя, конечно, накричал на меня вчера почём зря. Ты бы знал, как я ненавижу этот чай. Не стоит он ни потраченного времени, ни нервов. Но тем более эта крашенная водица не стоит того, чтобы из-за неё дядя на меня сердился. Ло Бинхэ нахмурился, пытаясь сопоставить слова Шэнь Юя с собственными мыслями. — Значит, вчера профессор накричал на тебя из-за чая, но извиняешься всё равно ты, — задумчиво начав, неуверенно закончил он. — Ну да, — кивнул Шэнь Юй. — Но почему тогда извиняешься ты? Ведь был неправ профессор, — вновь повторяет свой вопрос Ло Бинхэ. Шэнь Юй вновь хмурится. Вопрос кажется ему настолько нелепым, что он затрудняется с ответом, а отшутиться не может. Уж больно у братца Ло удручённое выражение на лице. И сосредоточенное какое-то. — Какая разница, кто извиняется? — чуть неловко спрашивает Шэнь Юй. Ему не нравится вопрос Ло Бинхэ. Слишком… глупый. — Это всего лишь слово. Я с лёгкостью скажу его тысячу раз, если потребуется. — А как же гордость? Шэнь Юй честно старался сдержать резкость, но если слова он хоть с трудом контролировать мог, то насмешливый упрёк во взгляде ему не поддался. В итоге юноша посмотрел на Ло Бинхэ как на последнего дурака. — О какой гордости может идти речь, когда дело доходит до семьи? Когда дело доходит до того, что было и будет твоим. Ло Бинхэ выглядит от этих слов ничем не лучше побитой собаки. Он напрягается, губы поджимает, едва ли не зарычит сейчас. Через себя переступить пытается, через собственную гордость и глупость. Шэнь Юй фыркает. — Как можно из-за нелепой гордости хоть на день расстаться или отказаться от того, что принадлежит тебе? От своей семьи. Гордость. И какой романтичный идиот придумал это слово? Есть только сила и ум. И всё это нужно, чтобы защищать своё. Гордость хороша лишь в новеллах в качестве мотива или оправдания для героя или злодея. Этакий ход, которым авторы обычно прикрывают нелепые поступки своих персонажей. Нормальное логическое обоснование придумать не могут, вот и двигают сюжет моральными устоями. Может, конечно, в реальной жизни гордость тоже нужна, но лишь в качестве дополнения к образу. Что-то вроде красивой безделушки, что делает тебя интереснее и ценнее в глазах окружающих. Во всяком случае, так думает юноша, который за двенадцать лет жизни с дядей успел извиниться тысячу раз. И извинится столько же, если потребуется. — Я не понимаю, — с трудом выдавливает из себя Ло Бинхэ. Юй тоже. Он искренне не понимает, как может Ло Бинхэ не понимать таких простых вещей. — Извинения означают не «я виноват», а «я хочу с тобой разговаривать», или «мне плохо из-за того, что сердишься». Почти никто из тех, кто просит о прощении, на самом деле не чувствует раскаяния. Я тоже не чувствую. Я только хочу, чтобы дядя вновь говорил со мной. Получается, что, извиняясь, я не признаю свою вину, я лишь пытаюсь получить то, что хочу. — Значит, неважно — кто виноват, важно получить желаемое? — Именно, — просто кивнул Шэнь Юй. Для него это было нечто само собой разумеющееся. Шэнь Юй не дождался появления дяди, до смешного испугавшись новых неудобных вопросов. Он в принципе терпеть не мог копаться в мозгах и душах людей. Это прерогатива дяди. Шэнь Юй же устроен более просто. Хочешь чего-то — делай, а не размусоливай. Потому он предпочёл сбежать от бессмысленного, на его взгляд, разговора, помахав братцу Ло на прощание палочкой от четвёртого мороженого. Ло Бинхэ же вернулся на кухню, встал рядом с огромным окном и начал торги. А после не мог не улыбнуться. Чтобы продать свою гордость ему понадобилось не более, чем два оборота большой стрелки вокруг циферблата. Через две минуты пациент уже поставил на плиту джезву. «Как можно отказаться от того, что принадлежит тебе? Что было и будет твоим?» «Принадлежность — отсутствие выбора». Шэнь Цзю все ещё спорил со своим деканом, когда Ло Бинхэ тихо зашёл к нему. Без стука, отчего глаза профессора сразу же недобро сузились. Но пациент всего лишь поставил чашку кофе перед доктором. А после тихо вышел. Шэнь Цзю поднял немного растерянный взгляд на дверь. Перед ним только что извинились. Уже второй раз за день перед ним извинялся тот, кто был не виноват. Профессор ещё долго смотрел на давно остывший кофе, в гуще которого неровно перемешанное молоко скрывало чужие мысли. И пока стынет кофе, тянется профессор к чашке, глотки небольшие делает, безмолвное извинение принимает.