Расщепление разума

Ло Бинхэ смотрит на своего доктора, не зная, что ему сказать и нужно ли говорить. Молчать выходит лучше, но молчания становится мало. Сейчас, когда доктор такой, особенно мало. Ло Бинхэ отводит взгляд, опасаясь обмануться наваждением, сделать лишнее. Профессор сегодня непривычно мягок, податлив. Даже прядь недавно подстриженных волос, всё время выскальзывающая из пучка, его не злит, не норовит он её убрать, позволяет свободно касаться ресниц. А лицо, хоть и внешне невыразительно, улыбку с трудом удерживает. И всё из-за того студента… *** Три, четыре, пять, семнадцать. Рука так некстати дрогнула, на чём остановился? Вспомнить не может. Три, четыре, пять, семнадцать. Это уже было? В глазах темнеет от злости. Семнадцать, пять, четыре?.. Точно, он уже доходил до семнадцати, но сколько разовая доза? — Юй, — не зная, смеяться ему или плакать, позвал Ло Бинхэ, глядя на сосредоточенно отсчитывающего капли успокоительного Шэнь Юя, — кажется, это перебор. — Полностью с тобой согласен, — отчаявшись сосчитать треклятые капли, подтверждает Юй, вспоминая об увиденном на лестничной площадке. А после, не обращая внимания на протесты Ло Бинхэ, залпом выпивает весь стакан, быстро выдыхает и шипит раззадоренным ужом: — Это перебор. Этот перебор только что заключил в жаркие объятия моего дядю и твоего профессора. Профессор и по совместительству дядя, видимо, и сам не понял, как этот перебор случился. Шэнь Цзю всего-то открыл дверь и даже не успел среагировать как полагается. И вот к нему прижимается одно выдающееся тело. К несчастью, живое. Пока живое. — Профессор, я пришёл признаться вам в самых горячих чувствах! Вы лучший! — и руки крепко-крепко обнимают, и выдающаяся улыбка теряется в плече профессора. Вот такой перебор и застали пришедшие Ло Бинхэ и Шэнь Юй. И тоже отреагировать не успели. Первый был слишком занят, пытаясь вспомнить, как дышать, а второй с подобными мелочами не заморачивался, предпочитая потратить остатки воздуха на: — Дядя!! Дети в здании!! Прекрати этот разврат! *** Ло Бинхэ уже больше полугода наблюдает за отношениями Шэнь Цзю и того студента. И сказать ничего не может, и возразить права не имеет. Только и остаётся, что по крохам, по глоткам кофе узнавать о жизни профессора. Со стороны наблюдать за этой жизнью, не участвуя в ней. Так, оставаясь зрителем, Ло Бинхэ узнал, что профессор ещё со студенчества привык нормально есть только раз в сутки, другие за это время обычно кучу снэков успевали в себя закинуть, но Шэнь Цзю терпеть не мог фастфуд. Поэтому перерывы проводил с кофе, в лучшем случае с чаем. Дурная привычка за годы лишь укоренилась, а Шэнь Цзю свои привычки холит и лелеет. Вот и не студент уже, а всё одно живёт на разовом питании. И этот раз приходится на обед в университете. В остальное время чай и кофе. Вот только чай ему ухитряется заварить «господин выдающийся», а Ло Бинхэ… — Профессор… Шэнь Цзю отрывается от заполнения ведомостей и от мыслей своих, где Ло Бинхэ место навряд ли найдётся, тоже отрывается. «Почему тот студент обнимал тебя? Почему ты позволил? Почему у тебя сейчас такое выражение, будто ты хочешь улыбаться? Почему ты будто бы счастлив из-за него?» Сколько ещё «почему» он не(?)задаст этому человеку? — Что? — нетерпеливо спрашивает Шэнь Цзю. Ло Бинхэ привычно качает головой. Кивок, качание, пожимание плечами — большего он себе позволить не может. Не с этим человеком. *** — Только от одного их вида вместе хочется придушить хама, — заедая стресс приготовленными братцем Ло пирожными, делится Шэнь Юй. — Ревность — штука страшная. — Ко мне же ты не ревновал, — предпринимает попытку вразумить юношу Ло Бинхэ. Хотя попытка и никудышная, пациент и сам сейчас из последних сдерживается, чтобы уксусом не отравиться. — Это потому, что ты дяде подходишь. Дядя бесноватый, и ему нужен спокойный и уравновешенный человек. Как ты. Ло Бинхэ, норовящий запить уксус «пакетированной жижой», подавился. Спокойный и уравновешенный. Имеет заключение «параноидная шизофрения». Спокойный и уравновешенный. Расхаживал в развратном виде, выпрашивая внимания. Спокойный и уравновешенный. С завидной периодичностью докучает своим гадким характером доктору, провоцирует, чтобы тот его заметил. Спокойный и уравновешенный. Случайно переломал посуду от ревности. Да, спокойный и уравновешенный — это как раз про Ло Бинхэ. — А не этот… — Шэнь Юй сглотнул то ли вставшее поперёк горла ругательство, то ли пошедший не в то горло кусочек пирожного, — этот псих. Уверен, что у него и справка есть. СДВГ налицо. Ло Бинхэ снова подавился. И пока Шэнь Юй хлопал его по спине, бедный пациент пытался сообразить: надёжно ли спрятана его справка шизофреника… *** — Профессор… — Что? Ло Бинхэ зовёт своего доктора до того, как успевает придумать повод. Но, даже видя раздражение в его глазах, пациент не испытывает раскаяния. Ведь сейчас этот человек смотрит на него и видит лишь его. И мысли свои дарит ему. И пусть с раздражением, а не с улыбкой. Этого достаточно. «Смотри на меня». *** — Такой день сорвала псина выдающаяся, — изредка выглядывая в коридор, точно опасаясь, что профессору удалось незаметно вернуться, злится юноша. Вместе с тем хамом куда-то ушли, чтоб… Цитата от хама: «поберечь хрупкую детскую психику». И морда лица такая… Шэнь Юй с удивлением обнаружил, что жуёт уже не пирожное, а салфетку. Вот же ж. — Это мелочи, — отмахнулся Ло Бинхэ. — Какие мелочи? — возмутился Шэнь Юй, выскребая остатки салфетки изо рта. — Ладно, когда ты закончил курсы с рекомендациями и не посвятил в это дядю. — Многих выделили, — отказался признавать свои заслуги Ло Бинхэ. — Ладно, ты не настаиваешь, чтобы он питался дома, хотя ты стараешься и готовишь каждый день, — не обращая внимания на показную скромность, продолжил Юй. Вот только там была не скромность. Но Шэнь Юй бы не понял, даже если бы заметил. — Профессор привык полноценно есть один раз в сутки. И этот раз приходится на обед в университете, — с деланным спокойствием подбадривает юношу Ло Бинхэ. Шэнь Юй только глаза на подобное закатывает. Видит же, что братец Ло скорее себя пытается успокоить, чем его. — Ладно, и это ты не сказал, но неужели ты и сегодня смолчишь? Тебя ведь пригласили работать в довольно популярный ресторан. Без специального образования и стажа. Только по рекомендации с захудалых курсов! Разве это не достижение, которым стоит поделиться? — Не думаю, что профессору есть до этого дело. Шэнь Юй пытливо уставился на Ло Бинхэ, заставляя закончить мысль. — Я съезжаю на днях. И так загостил, — Ло Бинхэ выписался почти десять месяцев назад. Шэнь Цзю, пришедший работать в университет в октябре, закончил учебный год, уже принял все экзамены и сейчас, в июле, скорее всего, собирается увольняться. *** Ло Бинхэ тихо помогает профессору избавляться от учебных методичек, перебирает их. Профессор готовится к увольнению. Ло Бинхэ тоже было пора подготовиться, он не знал как. — Профессор… Шэнь Цзю на сей раз голову от бумаг не поднимает, идти на поводу у капризного пациента не желает, но ручка, что секунду назад мерно скользила по строчкам, проверяя написанное, замирает. Одиночный стук, а после продолжает путь по печатным линиям стержень, пальцами тонкими направленный. Ло Бинхэ взгляд выше поднимает, от кончиков пальцев к тылу кисти, к венам, что подобны ветвям высохшего дерева. Собираются вместе, от общего основания берут начало, а после за закатанным рукавом скрываются. Одиночный выдох. «Даже кровь, заполняющая твои сосуды, принадлежит мне. Неужели думаешь, что твоё сердце, этой кровью питающейся, побрезгует мной?» *** — Но как же, — засуетился Юй.— Вы же… — Ты ведь уже понял, что мы с профессором не в таких отношениях, — чуть приподняв уголок губ, устало выдыхает Ло Бинхэ. — Именно в таких. И ты полнейший дурак, братец, если считаешь по-другому, — Юй был не силён в понимании людей, да и к тому не стремился, но своего дядю он знал очень хорошо. Не то чтобы понимал, но знал. — Если бы ваши отношения были «не такие», думаешь, он бы пустил тебя в дом? — Там свои причины, — уклончиво ответил Ло Бинхэ. — Я не хочу даже в это вникать. Подробности себя оставьте, — умывает руки Юй. — Но, знаешь, я за двенадцать лет без стука ни разу в кабинет дяди не зашёл. Ни разу. Шэнь Юй широко улыбается этой мысли. Мама оставила его с дядей, когда ему ещё и пяти не было. Он боялся спать один в чужой кровати, но дядя ни разу не забрал его к себе. Ни разу даже не позволил войти к себе в комнату без разрешения. И тут появляется Ло Бинхэ, который бегает туда-сюда как будто так и надо, и Шэнь Цзю точно забывает об одной из своих привычек. Просто забывает, что терпеть не может нарушения границ. Даже когда Шэнь Юй на пробу ворвался к нему в комнату, предложив чай, дядя не сделал замечания. Но и этого мало… — Ло Бинхэ, — уже в открытую смеясь, вслух продолжает Шэнь Юй, — дядя терпеть не может, когда в его комнате кто-то задерживается дольше необходимого. Скажи, как часто ты там задерживаешься дольше этого необходимого? Ло Бинхэ кажется, что боль, засевшая в голове, наконец утихла. Мысли о докторе всегда причиняли боль, помешанную с радостью. Но ныне остаётся только радость. Ло Бинхэ подавляет улыбку. Правильно улыбаться он пока не научился. Потому в ответ он лишь пожимает плечами. *** — Профессор… — Я ведь говорил: не звать меня без повода, — профессор всё ещё не отвлекается от своих бумаг, но ручка, зажатая между пальцами, сама тянется научить уму-разуму докучливого пациента. Стук. Ручка выпадает, катится по столу, а после на пол падает, оттого ещё один короткий стук. Раскрытая ладонь замирает, так и не дойдя до головы. Шэнь Цзю резко поворачивается к Ло Бинхэ, осознавая, что секунду назад пытался сделать. Чуть сам не переступил невидимую черту, что ещё оставалась между ними. Но эту черту переступили за него. Ло Бинхэ смотрит в ответ с изумлением и неверием, смотрит, решаясь. Ресницы опускаются, скрывая за собой глушь помыслов, брови чуть приметно напрягаются. И подаётся юноша вперёд. Голова его касается протянутой ладони, и чувствует доктор мягкость волос под пальцами, а пациент тепло чужой плоти. — Профессор, у меня есть повод, — Ло Бинхэ открывает глаза, чуть смещается, отчего ладонь Шэнь Цзю соскальзывает с волос на лицо. Ногти царапают щеку, пальцы на губах, оседая, немеют. И ныне каждое слово, что с этих губ срывается, каждое движение задевает кожу мастера Сюя. — Мне есть, что сказать. Шэнь Цзю слушать в таком положении не станет, руку пытается оторвать, но Ло Бинхэ легонько хватается за ладонь, прижимая к себе вновь, и кончиком носа по ней ведёт, линии жизни очерчивая. — Профессор, могу я тоже стать вашим? — Что за чушь ты несёшь? — злится. С трудом себя сдерживает, чтобы не оттолкнуть, выслушать. Для Ло Бинхэ этого достаточно. Он не так часто говорит, а этот человек не так часто был готов его слушать. — Профессор, ты говорил, что любишь то, что принадлежит тебе. Не можешь не любить. Я… Могу я тоже принадлежать тебе? «Можешь ты меня любить?» Ло Бинхэ видит: Шэнь Цзю оттолкнуть хочет, но не может. Не может оттолкнуть того, кто держит так неуверенно, неловко. Того, кто и сам отпустить готов, услышав хоть малейшее несогласие своего доктора. Не навязывается, не скулит, не принуждает. Он предлагает себя. И готов отступить, если его не примут. Шэнь Цзю ошибается. Его не готовы отпустить, только в этот раз вервия бессмертных словами заменяют. И нити этих слов не разорвать. — Профессор, я хочу обнимать вас, хочу оставаться рядом, хочу готовить вам, хочу иметь право заботиться о вас, хочу… — Ло Бинхэ смотрит сложным взглядом на ладонь, которую держит, едва касаясь, — сильнее сжимать. Руки и впрямь едва касаются, но эти слова хватают крепко, не давая профессору отстраниться. Но не замечает он. Отвлекают его иные речи. — И хочу, чтобы вы меня любили. Хочу быть вашим. Ло Бинхэ наконец поднимает взгляд, но спотыкается на улыбке профессора. Выше поднять не может. Профессор ухмыляется криво и абсолютно зло. Гневливо руку отнимает. Поднимается и уйти собирается. Но Ло Бинхэ этого уже не видит, скорее слышит. Слышит, как ломаются кости. Как стопа встаёт на колено и давит до тех пор, пока надколенник не трескается, осколками своим рвя сухожилия. Голень неестественно разворачивается, безвольно, более не спаянная с остальным скелетом. Этот человек уйти не сможет. — А ведь день был не так уж плох, пока ты не испортил его своим бредом. Ло Бинхэ смотрит на спину своего доктора. Смотрит на лопатки, если их вывернуть изнанкой наружу, отодрать мясо, омыть кислотными водами, этот человек хоть что-нибудь почувствует? Или тот, кто души лишён, чувствовать неспособен? Кривой отрезок, что улыбкой не назовёшь, рвёт лицо Ло Бинхэ. — Пойдем пить твой дрянной кофе. Дыхание обрывается. Ло Бинхэ едва успевает опустить уголки губ до того, как Шэнь Цзю оборачивается. — Ну? Видя, что пациент не торопится ему отвечать, Шэнь Цзю пренебрежительно кривится. — Прекрати смотреть облезлой дворнягой. Ты ведь теперь имеешь право обо мне заботиться, значит, мне ничего не остаётся, как эту заботу принять. «Ты лишил меня выбора, доволен?» Шэнь Цзю выходит, нет у него ни сил, ни терпения подобные разговоры продолжать. Пусть сидит дурак дураком, коли угодно. Ло Бинхэ остаётся один, и поверить не может в то, что только что получил. Среди плоти и костей, разможенных органов и раздавленных сосудов, спутанных нервных сплетений и скопившегося гноя, он видит душу. И эта душа теперь его. Доволен ли? Какой смешной вопрос. Ло Бинхэ ещё не научился правильно улыбаться. Но как тут сдержать улыбку? Шэнь Цзю резко оборачивается. Ощущения до ужаса знакомые, незабытые, будто всё ещё прикреплённые к костям мышцы по нитям разделяют. Но за спиной лишь человек с робкой улыбкой. И кто теперь отличит, улыбается ли он или только что научился улыбаться?