Расщепление разума

Стук. Четыре клапана в четырёх разных точках стучат, звук их, состоящий из двух тонов, схож и разнится одновременно. Ло Бинхэ сейчас на последнем — трикуспидальном, что почти на грудине выслушивается. И на последнем рука профессора, направляющая неточные движения юноши, отпускает его. А сам профессор глаза отводит. Неужто и на пациенте своём взгляд задерживать не желает? *** — Кажется, вы произвели на аудиторию неизгладимое впечатление, — с ехидством, смешанным с похвалой, продолжил Шэнь Цзю. Вэй Сян только страдальчески вздохнул. Даже на наглаженное ЧСВ Чжан Линхэ он ещё такого впечатления не производил, как на весь поток сегодня. Долго ему ещё от этого отмываться. — Ваши коллеги так уверены в вашем ответе, что теперь и дополнить боятся. Или нечего дополнять? Всё и так рассказано? — к облегчению Шэнь Цзю несколько студентов всё-таки покачали головами. — Какая отрада для глаз. И впрямь не стоит судить всех лишь по одному разочарованию, — профессор с негодованием зыркнул на выдающегося. Безмозглый показушник! Если уж не читал, то мог бы и догадаться. А то сидит притихший. Ни рыба ни мясо, только аппетит испортил. — Профессор, не сердитесь, — Вэй Сян сказал это до того, как сообразил, а какое ему дело: сердится ли очередной профессор? Ему каждый преподаватель пророчит скорое отчисление из-за огромного количества прогулов и острого языка. А тут просто отчитали, ещё и по делу. Но от профессора Шэня, с которым он встретился только час назад, слышать такое не хочется. — Эта тема совсем скучная. Какая-то высосанная из пальца. Шэнь Цзю смотрел на этого выдающегося нахала и только диву давался. Полминуты назад попросил не сердиться, а после выдал это божественное откровение. У него точно суицидальные наклонности. — Ваши речи заставляют меня признать свою неправоту перед вами. От этих слов профессора Мэн Цзыи, с буддийским спокойствием топчущаяся по кроссовкам Вэй Сяна, дабы вернуть другу инстинкт самосохранения, едва не выскользнула из туфельки. Профессор Шэнь признаёт неправоту? Профессор может быть неправ?! — Ваше молчание всё же более выдающееся, чем ваши слова. А нет, всё в порядке. Мэн Цзыи вновь вернула туфельку на законное место, по пути весьма болезненно пройдясь её острым носиком по щиколотке Вэй Сяна. — Вам бы следовало поучиться у старосты Чжана применять язык по назначению, — продолжает глумиться профессор. Светлый лик Чжан Линхэ от этого заявления знатно перекосило. И понятливые смешки аудитории, уже вовсю представляющей, как староста учит нахала Вэя обращаться с языком, заставили не особо верующего старосту вознести молитву. За упокой души одного грешника-бесстыдника. Заранее, так сказать. Чжан Линхэ — человек ответственный, он всё любит делать заранее. — Осталось десять минут, — глянув на часы, с досадой заметил профессор. На новую жертву нет времени, надо заканчивать лекцию. — Я сам дополню ответ господина выдающегося. На самом деле жертва не такая уж и жертва, скорее манипулятор, вешающий на других ответственность за свою жизнь. Никогда не сочувствуйте жертвам. Они этого не заслуживают. Как и любая другая роль в треугольнике. Стук. Ло Бинхэ кладёт свободную ладонь на лицо профессора, разворачивая к себе, не прекращая слушать его сердце. Смотри на меня. И вторит взгляду цвета цин ... — Подводя итог, — продолжает Шэнь Цзю, попутно выключая проектор с уже позабытой всеми темой «Шизофрения». — За каждой ролью и маской скрыты люди и лица, которые нацелены на получение вторичной выгоды. Будьте добры, госпожа Император, озвучьте свою выгоду. Мэн Цзыи отвечает как всегда ровно, без лишних эмоций: — Агрессору очень приятно быть образцом справедливости. Быть героем. И каждое её слово сопровождает стук каблуков. Шэнь Цзю направляется к доске. — По большому счёту, чужая ошибка и неправота для него — это законный способ совершать насилие и безнаказанно причинять другому боль. Профессор стирает одну из вершин треугольника, именуемую «Герой и агрессор», оставляя на нём только две точки. — За маской героя лицо садиста, — заканчивает Мэн Цзыи. И рука Шэнь Цзю прослеживает путь по отрезку к следующей точке. «Антагонист и жертва». Вэй Сян, сообразив что к чему, приглашения не дожидается. Ухмыляется в спину профессора и выдаёт как всегда без стыда: — А жертве приятно страдать. Возможно, она испытывает от этого удовлетворение. Во-первых, она не ответственна за свою жизнь, а, во-вторых, искупает какую-то ей одной известную вину. Считает, что заслужила. Или что у всех так. Мазохизм. Стёрта вторая точка. На доске остаётся лишь одна вершина. И к ней ведут два оборванных отрезка, более не имеющих начала, но всё ещё соединённых в «Второстепенный герой и защитник». Чжан Линхэ молчит. В отличие от проклятого Вэя, видимо, опять прогулявшего или проспавшего тему, отличник с самого начала знал, как профессор решил поставить зазнайку-старосту на место. Чжан Линхэ это место признавать не хочет. Шэнь Цзю стирает второй отрезок. Под ненавязчивый гул аудитории и редкие щелчки камер, фотографирующих остатки записей на доске, стирается и третий. Посреди огромной доски лишь одна точка. Староста стискивает зубы. — Защитнику очень приятно помогать и спасать, — Чжан Линхэ думал, что ему удастся сказать это без эмоций, как сказала бы Мэн Цзыи, вот только Цзыи не была агрессором. А он мог бы стать... — Защитникам хочется выделяться «белыми одеждами» в толпе других, менее достойных людей. Особенно перед жертвой они стараются выставить себя с лучшей стороны. Красуются. За ролью защитника — нарциссизм. Профессор ухмыляется уголком губ, стирая последнюю точку. Вэй Сян же торжествующую улыбку не прячет: — Нарциссизм, — смакует выдающийся студент, ловя гневный взгляд Чжан Линхэ. — И кто бы сомневался? Шэнь Цзю поворачивается к аудитории, стуком каблуков прерывая ещё не начавшийся спор. — На этом лекцию считаем законченной. …Стук. Ло Бинхэ удивленно замирает. Этому человеку не противно — некомфортно. Он растерян. Стук. Первый тон, второй. Ритм в трубках сбивается вместе с собственными мыслями. Второй тон, первый. Чтобы их отличить, нужно лишь следить за пульсацией сонной артерии. Ло Бинхэ не следит, лишь слушает, как близость оставляет лицо доктора привычно ироничным, но приводит в смятение его сердце. Стук. Так звучит карандаш, глухо ударяясь о столешницу в раздражении и страхе. Стук. Так оголенные кости бились о сырой камень в Водной тюрьме. Стук. Так рукоять изломанного Сюя падала пред его владельцем. Стук. Аритмия. Ло Бинхэ ведёт большим пальцем по уголку глаз, ресницы задевая. Стук. И прячется за тенью их мешанина из зелени и синевы. Стук. И колодца зрачков бьются так же в глубине их. Стучат. Ло Бинхэ тянется ближе. Касается ресниц уже губами. Стук прекращается. Фонендоскоп снят. Шэнь Цзю убирает его в сторону. И так позволил услышать более, чем мог бы сказать. Но ныне в том и нет нужды. Услышанного действительно достаточно. Куда вам теперь бежать, учитель? — Профессор, — выкрикивает Вэй Сян. Мэн Цзыи предусмотрительно сопровождает его крик поднятой рукой. Просто берёт и поднимает руку Вэй Сяна, создавая хоть какое-то подобие приличия. — Вы обещали ответить на вопрос. Шэнь Цзю вздрагивает. «Не смей уходить от ответа». — Какой? «Повторю ещё раз. Ты убил Лю Цингэ?» — Второй пациент, которого преследовала химера. Какое лечение было ему назначено? Ло Бинхэ чувствует, как напрягается человек рядом с ним, видит, как его рука сжимается в кулак, понимает, что его лишь терпят. Это «терпит» неприятно скребется где-то в подкорке расщеплённого сознания, не любит — терпит. Ло Бинхэ отрывает взгляд от руки, где кожа натянута тонким пергаментом, и возвращает его на лицо. Шэнь Цзю смотрит прямо, в его взгляде нет чувств, которые Ло Бинхэ привык видеть у людей любящих. Ничего нет. Пациент невесело усмехается, пряча изгиб губ в шее профессора. Он хотел стать для своего доктора привычкой, он ей и стал. Не человек, привычка. Возможно, дурная, но ведь профессор свои привычки холит и лелеет, так почему бы… Терпение рвётся подобно омытой водами бумаге. Всё почти закончилось, и тут вопрос, на который так сложно ответить. Стало сложно. Помнится, в прежние разы Шэнь Цзю легко давал ответ. — Тот доктор неверно поставил диагноз, потому о лечении, назначенном им, говорить нет смысла. Секунда, и студенты в аудитории бледнеют, точно других красок в их лицах не остаётся. Прозрачными становятся, а после заплывают отвратительно-белым цветом, покуда не сливаются со стенами. И только одно лицо остаётся, на фоне других особо чётко вырисовывается. Так же, как пестрота цветка на фоне больничных простыней. Ло Бинхэ поднимает мягкую кофту, что так контрастирует с жесткостью тела под ней. В кошмарах это тело было таким уродливым, сейчас же красиво. В тех кошмарах Ло Бинхэ не понимал змеиной красоты, как не понимает слепой красок жизни. Существо ненавидимое не может быть красивым. — Что вы сказали? — резко, отрывисто спрашивает Вэй Сян. И с каждым его словом стены приближаются, обращая огромную аудиторию в тесную могилу. Шэнь Цзю хмурится, понимая свою ошибку. — Только что. Этот ответ... его не было, — кажется, что его речи неуверенные, сомневающиеся. Будто студент запинается, сидя на экзамене перед слишком строгим преподавателем. Но Шэнь Цзю точно знает: каждое слово этого лиса выверено. Ну ещё бы, Шэнь Цзю ведь сам его учил. — Вы изменили ответ. Вы сделали это сознательно? — Что за чушь? Я лишь забыл, что должен был ответить, — небрежно отмахивается Шэнь Цзю. И кто за этой небрежностью заметит острую головную боль и пелену перед глазами? И тем не менее заметили. Вот только прерываться не пожелали. — Это было слишком давно. — Да неужели? — кривая улыбка в ответ, а за ней снова слова: — Вы дотошно, со скупой, мелочной точностью повторяли одни и те же речи больше полугода и теперь вдруг забыли? Шэнь Цзю действительно забыл, но не эту лекцию и не свой собственный ответ. Он забыл, как… Стянутая одежда приводит в беспорядок волосы и всё ещё недостаточно отросшая прядь выбивается из пучка, падает, кончиками касаясь яремной вырезки. Ло Бинхэ ведёт губами по этой пряди, задевает висок, мочку уха, спускаясь ниже, к ключице. Слегка прикусывает её. Медленный выдох в ответ. Не отталкивает и не поощряет. Понимание такой простой вещи заставляет улыбнуться. Человек, напрочь лишенный терпения, терпит. Хребет себе ломает, но терпит. Каждый ли любящий может ради другого согласиться на подобное? Терпение учителя во сто крат ценнее любви простых людей. Боль в голове становится невыносимой меньше, чем за секунду. Шэнь Цзю делает шаг назад, стремясь уйти от человека, спровоцировавшего эту боль. И от памяти, эту боль хранящую. — Помните, что вам должно было сказать? Шэнь Цзю делает второй шаг. От голоса не скрыться, он в голове звучит: — «Лечение не было назначено», — повторяет Вэй Сян чужие слова. — «Психиатр отказался вести пациента…» — «… и дальнейшая его судьба неизвестна», — заканчивает Шэнь Цзю свои же слова. Перед глазами мутнеет. — Профессор, то, как вы ответили сейчас… Вы сейчас сказали, что диагноз был неверным. Откуда вы это знаете? Вы знали того доктора? Или же тем доктором были вы? Шэнь Цзю прикрывает глаза, но огородившись тем от белых стен, лишь чётче видит то, что видеть не желает. То, что подобно сорной траве оплетает изъеденный таблетками разум. — Тот пациент, — медленно, слова чеканя, говорит человек без имени, — был… …вашим быть приятно. Ло Бинхэ кладёт руку на оголенное плечо, мягко толкая профессора назад. Губы же от шеи не отрываются. Продолжают кожу пятнать до тех пор, пока лопатки Шэнь Цзю не касаются холодного пола. Сдаётся тщеславный змей, осторожным поцелуям сдаётся, не замечая, как за внешней их заботой скрыта жадность извращённой сути. Эта суть сложилась очень давно, Шэнь Цзю сам её создал. Не зная и не желая, из человека, хотевшего быть героем, он сделал чудовище, наслаждающееся чужими страданиями так, как сейчас наслаждается покорностью тела своего учителя. Шэнь Цзю хватается за шею, боль из головы переходит на горло, сдавливая. Так же, как и в тот день сдавливала его гордыня, а он не обратил внимания. Позволил с собой такое сделать. Сам позволил. — На этом всё, господин выдающийся. Мы закончили. — Время ещё не вышло, профессор. И лекция не закончилась. — Она уже заканчивалась… — шипит Шэнь Цзю, с трудом проталкивая слова сквозь сдавленные сильным напряжением голосовые связки. — Она уже очень много раз заканчивалась. Глаза Вэй Сяна стекленеют, голос лишается интонаций, складываясь в короткий приказ: — Заново… «…Не трать время этого Повелителя. Начинай…» — …те заново. — Достаточно, — обрывает Шэнь Цзю, тут же в кашле заходясь. — Вы не поняли, — не обращая внимания на эмоции профессора, продолжает Вэй Сян. Всё это он уже не единожды видел. Теперь сочувствия в нём подобное не вызывает. Жертвы и не заслуживают сочувствия. Не так ли, профессор? — Если не желаете отвечать, то начинайте заново. — Ты оглох, господин выдающийся? Я точно помню, что таких вопросов не было. Потому я не обязан отвечать. Либо возвращайся к прежнему сюжету, либо мы закончили. — Это вы, значит, точно помните. Какая у вас, оказывается, избирательная память, — спокойно говорит Вэй Сян. Вот только он ничуть не спокоен. — А моё имя вы помните? Та дрянь в вашей комнате, дряхлый обрубок, откуда он у вас? Вы помните? Лицо Шэнь Цзю стало напоминать гримасу больного. Это мелочи, он не обязан их помнить. Мелочи. Имя студента, что сейчас изводит его, — мелочи. Цветок, который Шэнь Цзю как ни силится, а выбросить не может, — мелочи. Не имеет значения ничего, кроме его непомерной гордыни. О ней он не забудет. — А своего племянника вы помните? В глазах Шэнь Цзю на секунду, лишь на секунду мелькает давнишний страх. Юй. Почему он спрашивает о Юе? Тот живет в Штатах с матерью уже несколько лет. «Шэнь Цзю смотрит на цветок, что уже сгнил у корней. Этому мастеру до сих пор плевать на чужие жизни. На все, кроме… …Шэнь Юй, значит». Вэй Сян, заметивший этот страх, пытается зацепиться за него, как за последнюю соломинку. Но соломинка, как бы красиво ни звучало в книгах, на деле остаётся лишь соломинкой. За неё можно зацепиться, но ей нельзя спастись. Профессор берёт себя в руки, отказываясь от предложенной помощи. А помощи ли? Идёт себе спокойно к столу, точно ничего и не было, оставляя за спиной вопросы. Вэй Сян же чувствует, как впервые за многие месяцы теряет самообладание, потому и слова, сорвавшиеся с его языка, более не несут и иллюзии этой самой помощи. Они лишь топят того, кто держался за соломинку. — Тот человек, которого вы отказались… — цедит Вэй Сян в пустой озлобленности, — отказались покидать без его дозволения. Будто вам нужно было его разрешение, чтобы лишний вдох сделать… Вы его помните? — Господин выдающийся, — ухмыльнулся профессор, позволяя свою ухмылку увидеть. Не дорос ещё этот щенок на него лаять. Шэнь Цзю даже в таком состоянии владеет собой лучше, чем этот юнец. Только посмотрите, как из себя вышел. А ведь неплохо до этого держался. Почти как настоящий врач. — Негоже патологоанатому копошиться в сознании живого человека. — Негоже? — дурно улыбается студент без имени. — О чём вы, профессор? Где вы увидели живого? Я сейчас буквально в трупе роюсь. Вполне в моей компетенции. И сопровождает эти слова мел, крошащийся со стен. Осыпается он белой краской до тех пор, пока сквозь стены те вновь не проявляются лики, вытачиваются, точно статуи умелым мастером, и людьми обращаются. Лекционный зал вместо белой комнаты. Пара сотен человек вместо одного, изводящего уже не своего профессора. — Заново, говорите, — усмешка, сложённая из трещин на губах. — Что ж, давайте попробуем. Пока от меня ещё хоть что-то осталось. Иначе придётся вам осваивать профессию гробовщика.