Расщепление разума

Шэнь Цзю сидит за своим несуразно огромным столом. Сидит один, спокойно сидит, следит за карандашом, скользящим между костяшками. По фалангам грифель бьётся, чуть заметные точки оставляет, после дальше переходит, маятником сначала крутится, а после балансом замирает, и всё к равновесию прийти не может. Стук. Шэнь Юй. Мелкие личинки копошатся среди тусклых кусков мяса, проедают их, оставляя по краям неровные заеды. Гниль из тех заедов сочится, да с алой жидкостью мешается. Опарышей питает. Шэнь Цзю наблюдает за их вознёй без интереса. Как бы хорош ни был повар, а мясом с кровью мастера Сюя не прельстить. Короткий удар палочек по краю миски, и опарыши разбегаются, разлагаются, зёрнами риса оседают. — О чём ещё интересном вы с братцем Ло говорите? — порченной улыбкой уродует свои слова мастер Сюя. Опарышей влечёт только испорченное мясо. Профессор возвращает баланс. Карандаш в воздухе еле приметно качается. На коромысло весов походит. Вот только что бы Шэнь Цзю ни положил на одну чашу — слепоту свою, чувства бесполезные или убедительную ложь отродья — ничто не послужит оправданием. Ведь на другой стороне будут бесстыдные стоны, которые вырывались изо рта гордого мастера Сюя, покуда ублюдок шире разводил его бёдра. Стук. Карандаш падает на стол, звуком глухим оставляя в голове лишь одну мысль. Юй. Неосторожный стук палочки о край миски, и ворошатся личинки испуганно, друг на друга лезут, давят, размазывая кровь по белой поверхности, стенки марая. Пока услышанное лишь марает слух и мысли, но не травит их. Пока услышанное и сказанное безобидно. Шэнь Цзю наблюдает за опарышами, что страхи его проедают. Юй почти эти страхи успокоил. Мастер Сюя меньше всего хотел бы слышать своего племянника. Не может профессор судить его слова беспристрастно, поневоле смягчается. А Юй говорит много, защищает своего «братца Ло». И правильные слова подбирает. И Шэнь Цзю словам тем верит, успокаивается ими. Почти. — Мы как-то говорили про извинения. Братец Ло спросил, почему я прошу прощения у тебя, хотя вроде как я не виноват. Ну помнишь, когда ты снова раскритиковал мой любовно заваренный чай. — Он не помнил, за что ты извинялся, — кивает Шэнь Цзю. Тогда телом руководило отродье. Неудивительно, что Ло Бинхэ не помнил о случившемся. — Нет, почему не помнил? — возразил Шэнь Юй. Будто бы и твёрдо возразил. Сам же сухой веткой на ветру трясся. Боится он своего дядю. Мастер Сюя это знает, и от того ему и спокойно, и неприятно. Помимо сестры, дорожит он только этим мальчишкой. Каково чувствовать, что тебя боятся, точно чудовища? Точно не мастер Сюя все эти годы заботился и оберегал? — Он просто понять не мог. Палочки нетерпеливо друг о друга бьются. Юй спешит продолжить. — Ну, Ло Бинхэ ведь не спросил: за что я извиняюсь. Он спросил: «почему?», — юноша слегка сглатывает, а после поясняет: — Он не мог понять: почему я, не будучи виноватым, просил у тебя прощения. Вот я и объяснил, что вообще-то неважно, кто виноват, важно получить то, что ты хочешь. Я, например, не хотел, чтобы ты на меня сердился. «Неважно, кто виноват, важно получить то, что ты хочешь». Палочки подхватывают личинку, сжимают, покуда на две половинки её не рвут. И замирает движение, кровь больше не колышат зерна-опарыши, застыли мертвечиной они. Шэнь Цзю улыбается. Ублюдок своё получил. В руке новый карандаш, грифель заточенный бьётся о стол, серость оставляет, что в линии рваные складывается. А во рту желчь скапливается. С кровью от прокушенной щеки мешается. Глотку жжёт изнутри, покуда снаружи гордыня давит. Шэнь Цзю с силой вдавливает карандаш в стол. Грифель ломается, рядом с серыми линиями полосу испорченного дерева оставляет. Короткая у мастера Сюя память, не тревожит её более ни единой светлой мысли о пациенте. И плевать ему: жив ли тот или нет. Сохранил ли остатки сознания в собственном теле или же нет. Шэнь Цзю желает лишь получить плату за унижение, которое пережил. Для смутного, ещё неокрепшего чувства в его душе места не остаётся. Зато в той душе крепнет желание увидеть, как личинки устроят себе пиршество в сгнившем теле одного ублюдка. В голове подобные желания тупой болью отдаются, и отзвуки её складываются в… Юй.Юй. — Дядь, не веди себя так. Шэнь Цзю оборачивается резко. Глядит на своего племянника, а тот голову в плечи втянул. Боится, еле-еле языком от страха шевелит, и в глаза не смотрит. И, тем не менее, находит в себе смелость сказать: — Дядь, Ло Бинхэ… совсем ты к нему… Чего он там лопочет, злиться Шэнь Цзю. — Либо закрой рот, либо не заикайся. Шэнь Юй хмурится, подбородок задирает, чуть сконфуженно улыбается. Страх спрятать старается, пытается вечно-шутливым тоном смягчить профессора. — Дядь, он ведь старается. Изо всех сил. Не знаю, чего ты на него взъелся. Но он ведь действительно старается тебе угодить. Извиняется постоянно, а ведь даже не понимает, чем провинился. Извиняется. Шэнь Цзю криво усмехается. Добивается своего, поганая дворняга. С подачи любимого племянничка выучился голову книзу клонить и тихо яму рыть, пока в поклоне не видно лживых глаз. — Дядь, а ведь он по гордости тебе не уступает. И всё же на уступки идёт… Постоянно через себя переступает. У него вид такой каждый раз, когда он терпит твою грубость, будто он не может определиться: удавить тебя или удавиться самому. И, тем не менее, каждый раз он давит себя. И всё из-за тебя. Последние слова звучат так, что гнев, минуту назад сжирающий, дрожью оборачивается. — Что ты сказал? — Я сказал, что всё он делает ради тебя. «Ты не ослышался, Сяо Цзю. Всё из-за тебя». В первой жизни гордость мастера Сюя смешали с кровью, в нынешней со спермой. И Шэнь Цзю скорее позволит Юэ Цинъюаню сожрать себя заживо, чем стерпит. Он и позволяет. Только жрёт его вовсе не глава Юэ… — Дядь, будь к нему мягче. «Если бы ты был к нему мягче, Сяо Цзю, ничего из этого не случилось бы». — Ты виноват, что он так одержим тобой, дядь, — улыбается Юй. Правильные слова находит, не зная, что те слова значат для мастера Сюя. — Он же не может без тебя. «Эта твоя вина». Слабость разума, изъеденного прежними обвинениями, руки немощными делает. Спокойно с ума сходит глава Цинцзин, не в силах ни убить отродье, ни с рук подобное спустить. Жизнь пациента в глазах мастера Сюя по-прежнему в цене невелика. Не дороже гордыни. Вот только даже гнев от унижения — жалкий медяк в сравнении с единственной мыслью. ЮйЮй. «Твой собственный племянник винит тебя. Твой племянник отвернётся от тебя». — Дядя, ты должен взять ответственность. Ложь. Юй не может встать на сторону отродья. Он не может предать Шэнь Цзю. Не может оставить. Не может поступить так же, как и Юэ Цинъюань. Это его Юй. Это ведь Юй. Юэ? — Дядя, это… «…всё твоя…» — …вина. ЮэЮйЮйЮэюйюэюйЮэЮйюйюэюэюэююэЮйюйюэюэюэюЮйЮйЮэйЮЮэЮйЮйЮэюйюэюйЮэЮйюйюэюэюэююэЮйюйюэюэюэюЮйЮйЮэйЮЮэЮйЮйЮэюйюэюйЮэЮйюйюэюэюэююэЮйюйюэюэюэюЮйЮйЮэйЮЮэЮйЮйЮэюйюэюйЮэЮйюйюэюэюэююэЮйюйюэюэюэюЮйЮйЮэйЮ Обломанный карандаш между пальцами замирает, покуда рука в ящике стола роется, историю болезни всю в серых отметках испачканную достаёт. Несколько жизней боялся он снова услышать обвинения Юэ Цинъюаня. Каково же было, когда обвинителем стал собственный племянник? Каково было, когда второй раз предал близкий человек? Юйюэ. Шэнь Цзю открывает самые первые страницы, те, в которых подробные жалобы мальчишки изложены. Сны-кошмары его. Химера с сочувствующей улыбкой и мертвыми глазами. «Почему пациент так стремится убить этого человека, но оживить его куклу?» «Кукла кажется более человечной». Вот только человечным куклам ублюдок каждый раз сворачивал шеи. Не устраивала его их улыбка, живого человека ему подавай. Неужто дворняга думает, что наконец получил своё? Шэнь Цзю улыбается. Тихий стук сточенного грифеля сменяется звонким постукиванием перьевого стержня. Но и оно длится недолго, сменяется неторопливыми росчерками латыни на рецептурном бланке. И подпись в конце. С дозировками придётся помучиться, и побочка будет страшнее, нежели основной эффект, но Шэнь Цзю стерпит это с куда более искренней улыбкой, нежели та, которую будет видеть отродье. В конце концов, живой труп искренне улыбаться не сможет. *** Шэнь Цзю сидит на полу, руку на невысокий стул оперев и голову на неё сложив, когда дверь открывают и на пороге замирают. Профессор только чуть заметно хмыкает. Сколько прошло, а всё одно этот выдающийся компромисс наглости с воспитанием. И стоит же, ждёт разрешения. Профессор чуть приметно кивает, разрешение давая. Одно из немногих представлений, которое ему не надоедает. Иллюзия выбора называется. Будто если он запретит, то что-то изменится. Господин выдающийся проходит, халат медицинский оправляет, на профессора смотрит, прицениваясь слегка, и после недолгих торгов опускается рядом на пол, белую одежду не жалея. Голову к кровати чуть заметно прикладывает. И молчит. Что для него нехарактерно. Надолго ли хватит? — Положим, суицид. Шэнь Цзю коротко усмехается. Как и ожидалось, дольше пяти минут язык за зубами держать не может. Ещё что-то говорит, рассуждает о чём-то. Шэнь Цзю не слушает, голова страшно болит. Сценарий нарушен. — Профессор, — закатывает глаза студент. — Я тут вообще-то вашу версию с суицидом пытаюсь за уши притянуть. Помогите мне, что ли. Шэнь Цзю молчит. Стоит вступить в этот бесполезный разговор, и голова не болеть начнёт — раскалываться, раздробленным стеклом на камень опускаться. — Повод должен быть для суицида, — продолжает рассуждать студент. — Как «осложняющий фактор» ПТСР рассматривается избыточное употребление алкоголя или наркотиков, — заканчивает Вэй Сян и с гордостью смотрит на время. Уложился. Шэнь Цзю, всю эту минуту глаз не сводившей с секундной стрелки, по её истечении делает вид, что ничуть не был заинтересован гонкой одного выдающегося языка за временем. Напрочь игнорирует счастливое лицо своего студента и обращается к аудитории, оставляя Вэй Сяна в смешанных чувствах. Так уж бедный студент надеялся угодить профессору. — У лечебного факультета экзамен по психиатрии в январе. Сейчас декабрь. С вашим потоком в следующий раз я увижусь только на сессии. И очень надеюсь, что вы все её сдадите. Хотя сегодня вы и старались меня этой надежды лишить. Чуть посветлевшие от речи профессора студенты несколько сконфуженно хихикнули, профессор продолжил: — Одному из вас это даже удалось. Вэй Сян напряжённо замер, пытаясь поймать взгляд своего профессора, но тот смотреть отказывается. — Господин выдающийся, экзамен вы сдавать не будете. — Чем тебе ПТСР в качестве повода не угодило? — сдаётся Шэнь Цзю, не в силах больше слышать выдающийся бред. Вэй Сян фыркает, сначала решив, что профессор над ним потешается, но после призадумывается. Ненадолго, правда. — Не годится. И вообще, каким извращенцем надо быть, чтобы выбрать такой способ самоубийства? — отмахивается он, в ответ получая заломленные в раздражении брови. — Не смотрите на меня так, — просит он, повыше натягивая медицинскую маску, — и так смотреть тоже не надо. В глазах цвета цин раздражения становится так много, что Вэй Сяну кажется, что его красную физиономию видно даже сквозь маску. — Да не мазохист я! И не нарываюсь я на словесную порку! — Спорное утверждение, — шипит Шэнь Цзю. — Сами посудите! Если человек, преследуемый собственным ПТСР, решил покончить с собой, разве выбрал бы он столь длительный способ? Никакое это не ПТСР. «Дядя, это всё твоя вина». Юэ «Сяо Цзю, ты виноват». Юй — Некоторые травматические ситуации толкают на необдуманные поступки, — с трудом выдавливает из себя Шэнь Цзю. Юэюй. — Вот именно, — подтверждает Вэй Сян, — необдуманные. Поступок этого человека был, напротив, слишком обдуман. Ненормален, болезнен, но обдуман. Так рассчитать дозы, чтобы оставаться ни живым, ни мертвым. Это просто на грани. Похоже на фантастику. Или на нездоровый эксперимент. Ну никак не человека, который бежал бы от собственных страхов. «А на человека, желающего отплатить за унижение, похоже?» — безмолвно спрашивает Шэнь Цзю. И без того слишком много подсказок дал. И вспомнил уже слишком много. Гораздо больше, чем мог выдержать расщеплённый разум. Юэюй. Откуда это? Где его племянник? Почему он так давно не видел Шэнь Юя? И почему видеть его больше не хочет? Взгляд поневоле находит гнилой обрубок, что в залитой светом комнате выглядит до отвращения безобразным. Видеть его Шэнь Цзю не хочет, но и избавиться не может. Почему? — Профессор? Голос рядом отвлекает от мыслей и от головной боли тоже. Шэнь Цзю возвращает взгляд человеку, что смотрит на него неотрывно. — Профессор?.. — растерянно и самую малость обиженно пищит Вэй Сян. Шэнь Цзю только усмехается. И вдоволь насладившись маленьким триумфом антагониста, говорит: — Чего это вы на меня так смотрите, господин выдающийся? Так хотите продолжить знакомство с абьюзом, что откажитесь от самоэкзамена? Вэй Сян, славившийся умом, сообразительностью и говорливостью, внезапно оглупел и онемел. Так бы и сидел, и глазами хлопал, если бы не заботливый тычок Мэн Цзыи под рёбра. — Самоэкзамен?.. Увы, даже забота Мэн Цзыи не смогла выдавить из Вэй Сяна что-то более внятное и осмысленное. — Да, господин выдающийся. Обещанные абьюз и ПТСР вы уже пережили. На что же вы ещё рассчитывали раскрутить этого профессора? Хватит и того времени, которое вы у меня отняли. Медленно, но верно сказанное таки доходило до выдающейся головы, покуда не сложилось в радостное: — Профессор! — заорал Вэй Сян, заставляя сидевшую рядом Мэн Цзыи прикрыть уши, а Чжан Линхэ, расположившегося на два ряда ниже, едва ли не подскочить с места в праведном желании заткнуть выдающийся рот. Если этот идиот опять всё изнахратит, староста за себя не ручается. Шэнь Цзю же лишь в раздражении сводит брови. Чего это вид этого студента такой, будто профессор ему поблажку сделал? Какая чушь, это непредвзятое суждение, и чего так светиться. — Профессор, — уже более хитро повторил Вэй Сян. — А ведь чтобы поставить самоэкзамен, нужно кое-что знать. — И что же? — вздёрнул бровь Шэнь Цзю. — Моё имя. — Согласен на суицид, — на сей раз сдаётся Вэй Сян, признавая версию своего профессора. Ну и дурак, молча констатирует Шэнь Цзю. Хорошо ведь держался. Вышел из себя за всё это время лишь дважды. Мастер Сюя брезгливо отворачивается. И рад он, что его оставят в покое, и разочарован, что студент, на которого он потратил так много времени, в итоге оказался абсолютно бесполезен. И слаб. Не дожал самую малость. — Но… Шэнь Цзю резко оборачивается, заинтересованный этим «но». И интерес его отражается в умных глазах, но наивных. Вроде мышонок, а в мышеловку пытается поймать змею. Голова на секунды перестаёт болеть. — Но вы, профессор, подводите меня под врачебную ошибку, не уголовно наказуемую, конечно. Доказательств всё равно нет. Но совесть моя требует компенсации за неправильно выданное заключение: «суицид». А, может, и не дурак, растягивает губы в улыбке Шэнь Цзю. И продолжения ждёт. — И чего ты хочешь в качестве компенсации? — Ещё одно заново. Шэнь Цзю осматривает белые стены, взгляд на ликах, что через них проступают, задерживает, а после веки опускает, приелось ему подобное зрелище. — От меня не так много осталось, господин гробовщик, чтобы заново начинать. — Мне хватит и того, что осталось, господин профессор. Улыбка мастера Сюя становится шире, покуда не складывается в слова: «Описанное пациентом существо скорее походит на химеру, нежели на человека, — профессор развернулся к своей аудитории и даже на секунду проникся надеждой на то, что его слушают из интереса. В остальное время он предпочитал быть уверенным, что из страха...» *** — Профессор, вы ведь уже вспомнили моё имя, — утверждение, не вопрос. Шэнь Цзю в последний раз оглядывает лекционный зал. После же глаза прикрывает, когда же снова ими видит, режет зрачки отвратительно-белый больничный цвет, уродуемый еще более тусклым светом от ламп. Уже вечер, а ведь начиналось всё еще с утра. Мастер Сюя поворачивает голову. Рядом с ним на полу по-прежнему сидит молодой мужчина в белом халате и с маской на лице. — Да, доктор Вэй.