Расщепление разума

Не сотвори себе кумира. Не восхищайся человеком, души не имеющим. Не преклоняйся пред его безумием. Не ведись на речи его, ложью отравленные. Не возноси его желания превыше своих. И не возжелай его одобрения. Не сотвори себе кумира, а коли сотворил, то не дивись потом, что ни земля, ни небо тебе не милы без иллюзии его улыбки. — Да когда ты успокоишься, помешанный?! — праведный гнев протагониста, куда уж без него? Немой, идеалам отвечающий, но голоса своего не имеющий. Знающий лишь, как правильно, и в этом правильно себя уже не помнящий. Герой, одним словом. Или защитник? За столько лет роли сменились. Не найти в них конца и края, как в колесе, что пути не разбирая, катится. Вэй Сян оборачивается и глядит на Чжан Линхэ. Человека, желания свои оставившего лишь потому, что это было правильно. Зачем слугой своих эмоций становиться, если можно получить большее? Зачем стараться уйти в психиатрию, если можно занять кресло… — …декана Чжана что-то беспокоит? — улыбается Вэй Сян. А что ему остаётся? Поддерживать прежний образ да улыбаться, как завещал Дюшен. Мэн Цзыи отправила в рот очередную мармеладку. И откуда взялся этот стереотип, что кино лучше смотреть под попкорн? С мармеладом же куда вкуснее. Особенно пафосные речи главного героя хорошо заходят под приторную сладость на языке. — Ты делаешь только хуже! Признай уже, профессор Шэнь болен, и вылечить это нельзя. Он не вернётся к прежней жизни, единственное, что ты можешь ему предложить — это паллиативная терапия. Все твои разговоры только доводят его. После последнего он себе горло разорвал! Мэн Цзыи находит кислую лимонную дольку и раскусывает сразу. Сейчас пойдёт речь антагониста. Скучно, однако. Приелось, хоть всем зрительским составом умоляй сменить сюжет. То эти двое обсуждают что греховно, а что духовно. То о правильности и неправильности судят. Какое клише. И почему каждая история построена на конфликте морали? И чего люди за эту мораль цепляются? — …Если наслаждаешься подобным, то тебе не в психиатрию надо было идти, а на определённые сайты! — вызверился герой, сам себя не помня, слова дурные говорит. Вот только не для ушей антагониста они, дурное ему лишь любо. — Я-то хотя бы до психиатрии дошёл, — улыбается Вэй Сян. — А ты в деканском кресле осел. И как? Того стоило? Чжан Линхэ бледнеет. До сих пор, видимо, жалеет, не мила ему его правильная жизнь, ну а куда деваться? Колесо путь может сменить, но спицы в нём сгнившие останутся. И истина та верна для любой роли. — Стоило. А стоит ли твоя философия гробовщика применения на живых людях? Стоило ли идти в психиатрию, чтобы потом так издеваться над больными? Полный правоты отвечает, и как всегда с раздражающей уверенностью. И не найти антагонисту на то слов. Он правым быть не может, лишь виноватым. Не сотвори себе кумира, ибо не захочешь ты его отпустить. Не сможешь. Даже если знать будешь, что не найти ему покоя рядом с тобой. Его кумир сидит перед ним. Выписывается сегодня, но напоследок отыграться желает. Совесть у Вэй Сяна имеется, кто бы что ни говорил. И по этой совести Шэнь Цзю проходится с особой жестокостью. — Заставил меня повторять одну и ту же лекцию десятки раз. Превратил мою жизнь в один кошмар без начала и конца и чуть не убил меня. Смотрел, как я без препаратов сутками уснуть не могу. Смотрел, как я после каждого разговора с тобой на стену лез. И хоть бы каплю жалости проявил. А как же врачебное «не навреди»? А человеческое «не убий»? Шэнь Цзю смотрит и смотрит, и только когда лицо его бывшего студента последней кровинки лишается, с улыбкой иллюзорной произносит: — Я восхищён вашей поразительной жестокостью, господин гробовщик. — Хватит, профессор! — уважаемый доктор, господин гробовщик, выдающаяся наложница и далее по списку едва не взвыл. — Я же не со зла! Посмотрите! Зато помогло! — Помогло? — повторяет Шэнь Цзю, каждый слог в ненавистном слове смакует. — Что помогло? Помогать надо тем, кто о помощи просит. Тебя просили? — Вас, знаете ли, тоже никто не просил помогать мне закрывать долги по учёбе, — в обиде своей вновь напоминая мышонка, дерзит Вэй Сян. — Быть может, меня бы тогда отчислили, и ничего из этого с вами бы не случилось. Уголки губ Шэнь Цзю совершенно безобразно изгибаются, ни на улыбку, ни на оскал не походя: — Хочешь сказать, что я виноват в случившемся? — Он никуда не поедет, — запретом слова звучат. На деле же неприглядную истину обозначают. И истина эта не нравится ни сказавшему, ни услышавшему. Вот только сказавшему нет до неё интереса, а услышавший и не слышит толком. Роется в кабинете профессора, ящики вверх дном переворачивает, опрокидывает их содержимое на пол, с полок книги скидывает и ничего не находит. Оставляет он это дело, вместо того пытается с профессором заговорить, убедить его поехать в клинику, но ответа не получает. Ещё не знает, что разговор об улыбке Дюшена был первым за много недель, начатый самим профессором. В остальное время лишь отрывистые, смысла лишённые фразы он бросает, а то и вовсе в безмолвие прерывать не желает. — Он даже на улицу не выходит. Совсем помешался, — с мрачной, какой-то особенно паскудной улыбкой говорит Ло Бинхэ. — Можешь хоть на коленях его умолять, результата не будет. — А ты пробовал? — рявкает Вэй Сян. — В ногах валялся? Вдруг результат бы был иной? Ло Бинхэ глазами тёмными смотрит, алое в них разливается. Вэй Сян ответа не дожидается, снова просит, умоляет снова. — Профессор, ну пожалуйста, поедем, а? Ненадолго. Синевы небес, зеленью осквернённой, более не видно. Облака серые дурманом скрывают её. И смотрят эти глаза только на Ло Бинхэ. Покуда губы улыбаются. Вот только улыбка та взора, окрашенного в цин, не касается. Ло Бинхэ отворачивается, брезгует смотреть на безумие. Точно заразится боится. Точно чумной пред ним. Вэй Сян наблюдает за этим секунды, и хватает тех секунд, чтобы понять. Профессор даже вдох лишний не сделает без позволения этого человека. — Уговори его, — и требует, и просит Вэй Сян. — Тебя он послушает. Просто попроси его поехать со мной. — С чего бы? — и улыбка-ухмылка вопрос, и без того безобразный, уродливым делает. Вэй Сян вздрагивает. За чёрным омутом спокойствия, что глаза носили, Бездна проступает. И в ней бесы от огня гибнут, в муках корчатся, органами наизнанку выворачиваются. Мастер Сюя улыбается, если его студенту по душе в мертвечине копошится, руки марая, то этому профессору охота живых свежевать. Кожу с них стягивать. И бедный гробовщик ничего с тем поделать не может, на все вопросы покорно отвечает. Гораздо покорнее, нежели этот профессор будучи трупом. Ещё один приятный дар в работе с живыми. — Как тебе пришло на ум использовать один вырванный из ниоткуда момент моей жизни и повторять его из раза в раз в качестве терапии? Почему именно та лекция? И как можно было додуматься использовать пациента. Пациента, — особо любовно повернул скальпель в душе своего студента профессор, — в качестве консультанта для постановки диагноза? — Ну… вы же очень хороший психиатр… — тише тихого мявкал Вэй Сян. — …а мне нужна была консультация очень хорошего психиатра… — Не понимаю. Ты дурак или… — Шэнь Цзю запнулся. Явно подбирал слово. — Или дурак? Вэй Сян нахорохорился. У него, между прочим, балл в ординатуре выше среднего. А его тут дураком кличут. И вообще, гении всегда остаются недопонятыми. — Можешь не отвечать. Вопрос риторический, — отмахнулся Шэнь Цзю. Вэй Сян и вовсе хотел оскорбится, только кто б ему позволил подобную роскошь? — Так почему… — …именно эта лекция? — спросил Чжан Линхэ, напрягаясь. Ему идея не нравилась, ему всё это не понравилось ещё в тот момент, когда Вэй Сян позвонил и попросил устроить в клинику пациента, сокрыв все его персональные данные. И в эту же клинику устроить его как психиатра. Теперь всё стало казаться и вовсе каким-то неправильным. Чжан Линхэ не поступал неправильно. — Скорее всего, та лекция — это последнее, в чём профессор не сомневался, — неуверенно отвечает Вэй Сян. Воспоминания профессора — пленка, набор где-то нечётких, последовательных кадров, перерезанных на той лекции. Дальше всё спутано, склеено кое-как, изменено до неузнаваемости, ретушью смазано. — Последнее, где он осознавал именно себя, и его ОКР было минимально выражено. Навязчивые мысли тогда его ещё не преследовали. И в своей неуверенности господин гробовщик оказался прав. Мастера Сюя не сжирали сомнения, и страхи кровь не цедили только первые четыре месяца преподавания. Чётко он знал: кого видят его глаза и кто сокрыт от взора. После же его собственная квартира стала напоминать палату душевнобольного, где нет грани между доктором и пациентом. Где халат носят оба, и некому помнить, кто надел его первым. Ну и это пустое. Только и остаётся домысливать, почему Чжан Линхэ профессор узнал почти сразу, почему вспомнил Мэн Цзыи, но при этом совершенно забыл Вэй Сяна, хотя с ним провёл больше времени. Возможно, дело как раз таки в близком общении. Шэнь Юя профессор тоже почти не помнил, по крайней мере, все события, связанные с племянником, после той лекции. Он считал, что Юй уехал к родителям едва ли не сразу, как Шэнь Цзю устроился на новую работу. Но Юй жил в Китае ещё полтора года с тех пор. И этот юноша, Ло Бинхэ, его профессор тоже забыл. Слушался по непонятным причинам, но забыл. Он точно не осознавал, кто перед ним. Если уж притягивать за уши, то похоже, что профессор в принципе забыл всех, кто был у него в квартире. Гробовщик складно роется во внутренностях мёртвого, но с живым ему не сладить, потому и не понять. Глава Цинцзин забыл не тех, кто находился в его квартире-палате. Он забыл тех, кто якшался с существом, из-за которого мастер Сюя довёл себя до помешательства. — Ладно Чжан Линхэ, — продолжает в живье руки марать профессор. — Староста хоть и обладает дотошностью и правильностью, но тебе всегда удавалось втягивать его в неприятности. Но госпожа Мэн как согласились учавствовать в этом? «В отличие от тех двух олухов, у этой студентки нет ни малейшей предрасположенности к игре в драму. Тем интереснее, как она ответит. Как ответит человек, который может наблюдать за треугольником со стороны, не входя в него». Мэн Цзыи наблюдает давно, скрашивая зрелище спектакля вкусом мармелада. Если бы не излюбленное лакомство, так и вовсе тошно было бы смотреть. Не прельщают её сюжеты, где одно сплошное благородство, нравственность, смерть за идеи. Как будто в жизни подобному есть место. В жизни надо жить. Работать, растить детей, держать за руку человека, которого выбрала. Остальное — блажь. Как блажь пытаться воскресить живой труп. — Цзыи, скажи ему! — Чжан Линхэ в её доме. Кричит, размахивает импульсивно руками, что-то в очередной раз доказывает, что-то безумно правильное. Скучно. — Тебя он послушает! Какое распространённое заблуждение, что этот человек её слушает. Наверное, потому девушка и молчит. Толку-то воздух сотрясать, пусть заблуждаются дальше. — Мэн Цзыи, почему ты молчишь! Ты же знаешь, что я прав. Девушка кивает. Тут и без неё слов много, слишком много. В какой-то момент беседы с другом детства стали напоминать истеричные монологи героя. И откуда в Чжан Линхэ столько заботы? Уму непостижимо, право слово. Ещё и мармелад, как на грех, заканчивается. — Так почему ты принимаешь неправильную сторону? — Как сторона мужа для жены может быть неправильной? — ровный голос и ответ ровный. Мэн Цзыи видит мир просто. И в этом мире её дети будут носить фамилию Вэй, и обязанность их матери — поддержать отца. — Знаешь, я раньше думал, что, согласившись стать его женой, ты резко поглупела. Но ты себе не изменяешь. Всё такая же. Рациональная, — то, что раньше похвалой являлось, ныне оскорблением звучит. Мэн Цзыи же просто пожимает плечами. Что ей сказать? Что эти двое не наигрались? Если один до сих пор желает быть защитником, спасти Вэй Сяна от его же безумных затей, от навязчивых желаний, то бога ради. Мэн Цзыи не станет осуждать. А ежели Вэй Сяну до сих пор нравится играть в патологоанатома, то Мэн Цзыи добудет ему трупов для этой игры. Она — хорошая жена. — Ваша очередь, профессор! Хоть убейте, хоть унизьте, но ответьте! Это ведь не суицид и не ПТСР, так что это? Что могло вас заставить так над собой… — Кажется, мы в прошлый раз договорились, — без охоты напоминает Шэнь Цзю, глаза сощурил в худом помысле. — Я соглашаюсь на ещё одно заново, ты списываешь всё на суицид. И больше не донимаешь меня. — Знаю, — примерив на себя выражение абсолютного смирения, мяукает Вэй Сян, и тут же добавляет: — но… — Доктор Вэй! — в кабинет вбегает хорошенькая, миловидная девушка с чуть нахмуренными бровями и хирургической рубашкой как минимум на четыре размера больше положенного. — Доктор Вэй, я снова испачкала свой халат, и свой хиркостюм тоже! Ничего, что я вашим восполь… Девушка выдала всё это на одном дыхании, и это дыхание у неё обрывается резко, стоит только увидеть, с кем беседует её доктор. Шэнь Цзю тоже пару вдохов пропускает. Смотрит на неё, и оторваться не может. Девушка, едва придя в себя, низко кланяется. — Профессор Шэнь, здравствуйте. — Ты, — всё, на что хватает Шэнь Цзю. — Кхм… профессор, это Нин Инъин, — Вэй Сян чувствует себя ужом, который и так-то выкручивался как мог, а тут его едва ли в узел не завязали и при этом на раскалённую сковороду бросили. — Медсестра из моего отделения. Вы часто её видели, но не запомнили. Эта та самая глупая студентка… точнее, она не студентка, и уж точно не глупая… ох. Нин Инъин, объясни богов ради. У меня жизни заканчиваются. — Профессор, вы меня не помните, но… Как же тебя не помнить? Шэнь Цзю не забыл бы тебя и сотни жизней спустя, а прошло всего лишь три. — …но я ухаживала за вами, когда вас только привезли в клинику. Вэй Сян пробует очередное заново. Вновь они не дошли до конца. И после каждого заново профессор по несколько дней не спит. А учитывая его состояния, давать ему препараты Вэй Сян был категорически против. Чжан Линхэ и Мэн Цзыи помогают, точно пазлы собирают лекцию, но каждый раз каких-то деталей досчитаться не могут. Профессор только слушает, в разговоре не участвовать не желает. Пока однажды, посреди очередного пересказа, не прозвучал вопрос: — Профессор Шэнь, а чем продуктивная симптоматика отличается от негативной? Шэнь Цзю будто впервые увидел девушку, что ухаживала за ним. И взгляд от неё долго не отводил. Вэй Сян тяжело вздохнул. Придется всё начинать сна… — Продуктивные — это… — с недовольством начал ответ Шэнь Цзю. Вэй Сян от радости даже забыл сказать Чжан Линхэ, что тот в кои-то веки был неправ. Профессор в своём уме. В коже не своей, а в уме своём. Насколько это понятие применимо к человеку, методично травившему себя. — Доктор Вэй, простите, — в сотый раз извиняется Нин Инъин. Прервала терапию, так ещё и пациента прогневала. — Вы так интересно пересказывали лекцию профессора Шэня, что я случайно спросила. Хотела получше понимать патогенез болезни, хотя и не моего это ума дело. — Не извиняйся, — тут же замахал руками Вэй Сян, и мигом принимая решение, приказал: — Просто задавай ещё вопросы! Когда видишь, что профессор застопорился, задавай ему вопросы! Участвуй как-то, веди беседу, что угодно! И вот же странность, на все её «глупости» Шэнь Цзю отвечал. Но как бы ни извивался Вэй Сян в попытках задать вопрос не по сюжету, профессор только усмехался. А Вэй Сян и рад был. Привычный яд ухмылки милее ему нежели лживое сочувствие улыбки Дюшена. — Потом я просто поменял вам медсестру, и Нин Инъин приходила к вам только во время наших «лекций», — Вэй Сян был просто счастлив, что профессор слушает молча, даже во внутренностях этой наложницы рыться перестал, так засмотрелся на Нин Инъин. — У вас, видимо, смешались восприятия. И вы не смогли вспомнить: медсестра перед вами или студентка. «Или ученица», — про себя дополнил Шэнь Цзю. — В своё оправдание скажу, — подала голос Нин Инъин, и внимал ей Шэнь Цзю, каждое слово ловил. — Что история с императором и наложницей действительно тронула моё сердце. У доктора Вэя, оказывается, такая насыщенная жизнь была в университете. Вэй Сян подавился. Позорная молодость в горло попала. Девушка же, тихо посмеиваясь, вышла. В хирургическом костюме на четыре размера больше положенного. Шэнь Цзю усмехнулся уголком губ. И в самом деле, будто в рубашке своего парня вместо халата на «лекцию» пришла. — Неплохая работа, — наконец говорит профессор. И кумира похвала дыхание роняет. И два года презрения к собственному отражению пустым звуком делаются. И смех зеркал замолкает. Всё проклятый цветок. Дрянь мерзкая. Каждый раз смотрит на неё профессор, и точно рассудка лишается. Или делает вид, что лишается. Вэй Сян ни за что не поверит, что человек, подобравший настолько выверенные дозы препаратов и скомбинировавший их, только искал забавный способ уйти из жизни. А теперь поглядите-ка. Разговаривать-то профессор разговаривает, но в рамках оговорённого. У Вэй Сяна чувство, что над ним потешаются. Мол, хотел, чтобы я лекцию повторил, я повторю. А там хоть крышку в моём гробу заколачивай, а других слов не добьёшься. — Заново. — Достаточно, — обрывает Шэнь Цзю, тут же в кашле заходясь. — Вы не поняли, — не обращая внимания на эмоции профессора, продолжает Вэй Сян. Всё это он уже не единожды видел. Теперь сочувствия в нём подобное не вызывает. Жертвы и не заслуживают сочувствия. Не так ли, профессор? — Если не желаете отвечать, то начинайте заново. — Что ж, кажется, со всем разобрались, — перестав пытать Вэй Сяна, закончил профессор. — Выписывайте меня, доктор Вэй. — Некого выписывать, — пожал плечами Вэй Сян, — официально девятая палата была пустой. Вы хоть сейчас можете идти. Шэнь Цзю бровь выгибает привычно и привычно улыбается, уходя. Вэй Сян замирает на секунду, а после, чуть болезненно улыбаясь, качает головой. Этот человек — одна сплошная дурная привычка. — Эксперимент, — то ли сжалившись, то ли на благодарность расщедрившись, говорит Шэнь Цзю, — не самоубийство и не ПТСР. Будем считать произошедшее неудачным экспериментом. Я ведь уже говорил: в психиатрии можно проверить некоторые свои теории по действию препаратов на себе. Вэй Сян растерянно смотрит вслед профессору. Эта причина совершенно абсурдна для здравого ума и без меры обоснована. Эта причина годится для змея, презревшего нравы людские. Вот только что покоя не даёт? И почему кадры на плёнке ныне сшиты правильно, а всё равно воспоминаний, на них оставленных, не разобрать. В дверях профессор сталкивается с молодым мужчиной. Тот растерянно озирается, а после несколько раз кланяется. Шэнь Цзю даже взгляд не задерживает, уходит. Вэй Сян же, мысли свои оставляя, приветствует коллегу. Сегодня в клинике пройдёт конференция. И вести её будет господин Цзи. — Неужели доктор Шэнь тоже будет на конференции? — спросил Цзи Ли. Вэй Сян улыбнулся краешком губ. Он этот восхищённый взгляд везде узнаёт. Ещё один сотворивший себе кумира. — Нет, он ненадолго зашёл, а вы с профессором откуда знакомы? Читал вам лекции в университете? — Нет, — чуть покачал головой господин Цзи. — Я проходил у него ординатуру, ещё когда он практиковал. Жаль, конечно, что ушёл. И всё из-за того пациента, — с сожалением говорит он. И что-то ещё говорит. Но Вэй Сян слов уже не отличает. — Профессор, то, как вы ответили сейчас… Вы сейчас сказали, что диагноз был неверным. Откуда вы это знаете? Вы знали того доктора? Или же тем доктором были вы? — Как его звали? — нетерпеливо, грубо обрывает Вэй Сян. — Вы сказали, что профессор оставил практику из-за пациента. Как звали того пациента? — Его звали… — Ло Бинхэ! — нетерпеливо, грубо обрывает Вэй Сян чужое жеманство. — Ты же видишь, ему нужна помощь. Секунды безмолвия колесом тем же катятся. И спицы в нём ломаются. Роли ломаются и обиды, что маски их носят, тоже. — Добро. Но вам придётся выйти, господин выдающийся, — скалится Ло Бинхэ, кличкой, профессором данной, обозначает он место Вэй Сяна. Не забывайся. Ты ему никто, ещё один лик из тысячи, что смотрели на этого человека. А ты думаешь, он на тебя смотрел? За два года и не вспомнил о твоём существовании. — Профессор не любит говорить при посторонних. Вы же видите, — передразнивает он слова самого Вэй Сяна. — Вас он даже не помнит. Вэй Сян бледнеет. Ему происходящее безобразной карикатурой кажется. Но подчиняется он. Выходит, и не слышит. — Посмотри на себя, — склоняется Ло Бинхэ к мужчине напротив. И ухмылка его с каждым мгновением, приближающим к учителю, всё уродливее становится. — С этим учеником и словом не обмолвился за столько дней, только свою мерзкую улыбку давил. Знаешь, сколько раз я себя останавливал, чтобы не зашить тебе твой вечно кривляющийся рот? А тут вот, стоило твоему любимцу явиться, так ты вспомнил о том, что речью одарён. А всё твоя блядская натура. Привык продаваться, вот и сейчас только цену себе набил, а сам и рад. Не позорь себя. Вылечи свою гнилую душу и возвращайся. Не смей! Слышишь? Не смей оставлять меня и на этот раз! — Его звали Шэнь Давэй. Вэй Сян усмехается. Профессиональная деформация, не иначе. Ищет он чего нет, и не дай боги найдёт. Найдёт то, что профессора ему с иной стороны покажет. Что будет страшнее безумия, горло заставляющего рвать. Найдёт то, что светлый образ профессора, взор свой обратившего на бездельника и лентяя, очернит. Вэй Сян скорее предпочтёт слепцом остаться, нежели такую цену заплатит. И совесть ничто не потревожит. Его профессор назвал причину, и доктор Вэй будет верить ей как истине, небесами заверенной. Не сотвори себе кумира, ведь не сможешь ты на действия его беспристрастно глядеть, не сможешь поступки его осудить. Не сотвори себе кумира, ибо создаёшь ты химеру от человека далёкую. И на алтарь её возводишь, помыслы свои в жертву принося.