Расщепление разума

Мразь. Мразь, как она есть. Ло Бинхэ отворачивается. От гримасной улыбочки этой падали отмыться бы, отряхнуться и дальше пойти. Да только некуда, привязь больно коротка. Вот и ходишь дурным по кругу, цепью отмеренному. Точно проклят этот Повелитель. Этой гнилью, что ныне и не человек, проклят. Вопреки мнению любимого шицзуня Ло Бинхэ не был помешанным демоном. Гордым и глупым — быть может. Но не помешанным. Тем он обязан только заботам своего учителя. А позаботился тот как надо об этом ученике. С грязью, которой в его глазах так много, смешал и выбросил. Ло Бинхэ, потакая своей гордыне, пожелал, чтобы этот человек униженно и смиренно попросил прощения у своего ученика. Видимо, слишком много пожелал. Кто такой Император трёх миров, чтобы беглый раб пред ним кланялся? Кто такой этот Повелитель, чтобы господская подстилка ему признание своё дала? Смотрит Император на помои, собственной рукой приготовленные. С каждым разом всё жиже и жиже делает. Живому трупу людская пища не годится, только таким кормить и можно. А если и не покормить — не заметит. С голоду подохнет и не поморщится. Ло Бинхэ без нужды грубо, с силой хватает лицо учителя. Сжимает до синяков на нижней челюсти. Открыть пытается. Сведённые судорогой мышцы не поддаются, в улыбке гнутся. По краешкам губ белые разводы льются, угол челюсти очерчивают, руку этого Повелителя грязнят. — Дрянь, съешь хоть что-нибудь! Говорят, если собака кроткая слишком, не лает, не кусается, нужно привязать её, накрыть металлической тарой и стучать по ней что есть силы. Пока животное внутри не оглохнет. Или не обезумеет от страха. После этого пёс станет кидаться, услышав незначительный шорох. Ло Бинхэ не был помешанным демоном. Просто в Бездне страшно. Ло Бинхэ от этого страха оглох и обезумел. Полукровок не только в мире людей недолюбливают. Особенно таких полукровок. Кротких и слабых. Ло Бинхэ не был помешанным, хоть уже и стал демоном. Он всего лишь хотел отплатить шицзуню за науку, выученную им в Бездне. И в этом желании не скупился на выдумки, перепробовав с телом учителя всевозможные пытки. Но, вот беда, Ло Бинхэ плевать на тело. Ему душу изуродовали. Не мог же он отплатить шицзуню меньшим. Непочтительно это. А души ни одна пытка коснуться не смогла. Не приполз любимый шицзунь на обрубках ног, не валялся у подошв, не вытер прежде богатыми одеждами пол в тронном зале Повелителя. Повелитель недоволен. От Цанцюн остался пепел, марающий края чёрных одеяний Императора. И слёзы Инъин остались, пролитые на выжженную землю. Каждую кость в теле Юэ Цинъюаня раздробила стрела, а кровью его можно было наполнить ванну. Как бы хорошо смотрелась черниль волос шицзуня и белая его кожа, запятнанная рубцами и ранами, в алых водах. Но отчего-то спину в поклоне не гнёт дражайший учитель. Не торопится признать власть и силу своего ученика. Вместо того над осколками Сюаньсу смеётся. Как же громко он смеётся. Ло Бинхэ только тогда понял: измученное тело — это всё, что учитель мог дать своему ученику. Плата мизерная, но другой с этого человека не стребовать. С этой мыслью Повелитель смирился. Считал, что они в расчёте. Шицзунь сломал ему душу, самое ценное, чем обладал Повелитель. Ло Бинхэ сломал его тело, единственное, чем владел наставник. Тогда Император был уверен, что встреть он мастера Сюя ещё раз, так и не взглянул бы на него. Боги посмеялись над этим Повелителем. Одного взгляда хватило, чтобы этот Повелитель более видеть никого не смог. Ярится Повелитель, отбрасывает от себя падаль, только тело имеющую. Учитель от этого покачнулся, упал почти. Ло Бинхэ за руку вовремя схватил, удержал. Аккуратно назад усадил и оттого обозлился ещё больше. Со стола всё одним рыком опрокинул. Осколки посуды, еда нетронутая по чистому полу разлетаются. Учитель даже не вздрагивает. Зато гнева дрожи много в Ло Бинхэ. Босыми ногами ступает Повелитель по грязи со стеклом, собственную кровь с ней мешает. Стакан с тёплым молоком подбирает, ко рту учителя подносит, тот несколько глотков делает. И тут же давится. Снова глоток. В следующий раз, если учитель откажется есть, Ло Бинхэ просунет нож между его зубов и насилу разожмёт челюсти. Лютость Повелителя прерывает звонок. Входящий от Юя. В лице зверя появляется что-то отдалённо похожее на человека. Они долго говорят. О вещах несущественных, смысла не имеющих. У Шэнь Юя много историй. Ло Бинхэ никак не может отделаться от мысли, что эти истории не для его ушей. Что юноша хочет лишь донести отрывки своей жизни до дяди. Надеется, что так хоть чем-то профессора заинтересует. Напрямую никогда не звонит тому сам. И всё-таки каждый разговор исправно заканчивает неловким, чуть испуганным и совершенно не злым и не обиженным вопросом: «Как там дядя?» Ло Бинхэ не понимает, как можно спрашивать об этом человеке с такими интонациями в голосе. Не понимает, как можно на него не злиться. И тем не менее Повелитель неизменно отвечает: — Лучше бы спросил, как его студенты. Беднягам и глоток воздуха сделать некогда. И слышит в ответ облегчённый смех. Ло Бинхэ оборачивается к своему учителю, раздумывает, а после, в себе что-то в очередной раз ломая, зовёт: — Профессор… Профессор. Юй написал работу по… Я занят. Профессор. Юй занял первое… Я разговариваю. Профессор. Юй закончил школу в числе лучших… Мне сейчас не до всяких глупостей. Профессор. Юй поступил в… Я просил меня не беспокоить. — …Юй звонил. Он… …улыбается. Шэнь Давэй смотрит на человека с до боли знакомыми глазами, и улыбка на его лице выглядит не более уместной, чем живые эмоции на неживом фарфоре. Он отворачивается. Смотреть отчего-то противно. И точно в насмешку слышит за своей спиной смех. Неправильный человек смеётся. Держит за руку совершенно некрасивого ребёнка и смеётся рядом с ним. И это шицзунь, воротивший нос даже от недостаточно красиво поданной еды? Разве учитель этого Повелителя умел улыбаться? Разве мог осквернить себя смехом? Разве мог он быть человеком с душой? Оказывается, мог. Чуть позже окажется, что учитель умел защищать своё. Что своим считал всех учеников на Цинцзин, что хотел защитить их от озлобленного щенка, вскоре выросшего в бешеного пса. Почему-то Ло Бинхэ он своим не считал. ../«Из героев так легко вырастить садистов»/.. Так и того мало. Учитель был привязан к предавшему его главе Юэ и презиравшему его Лю Цингэ. Учитель заботится о своём племяннике. Неужто только этого Повелителя обделили? Посмели умереть, не подарив и крох доброты? Шэнь Цинцю, ты обманул этого Повелителя! Ты обокрал его! К тебе и ненависти мало! Ты мог так же улыбаться мне! Ты лицемерное чудовище! Ни человек и ни кукла, змея! Ты не имел права так смотреть на того ребёнка! Ты не имел права быть человеком! Всего лишь лишённая конечностей и сердца плоть. Ты большее, чем своё тело, не мог дать. Но ты дал. Кому-то ты отдал свою душу, даром отдал! А этот Повелитель, как ни старался, даже кончиком пальцев не смог её коснуться! Ло Бинхэ не был помешанным демоном. Он считал, что забрал у Шэнь Цинцю всё, чем тот владел. И на этом с ним рассчитался. Встреть он учителя в новой жизни, так и взгляд бы на нём не задержал. Даже бы и не вспомнил. Шэнь Давэю было двенадцать, когда он впервые увидел доктора Шэня держащим за руку своего племянника. Шэнь Давэю было двенадцать, когда он вспомнил, что его имя Ло Бинхэ. Я мог бы сделать с тобой вещи гораздо страшнее, если бы знал, что у тебя есть сердце. Я бы не дал главе Юэ умереть так быстро, не сжёг бы Цанцюн за один день, я бы заставил тебя проглотить осколки Сюя, если бы знал… если бы знал, что с тебя есть что спросить. Ло Бинхэ не был помешанным демоном. Помешанным его в прошлой жизни сделало пренебрежение учителя, а в нынешней его улыбка. Повелитель над гневом более не довлеет. Над мыслями и чувствами своими тоже. Всё изуродовал этот человек. И перед ним опускается на колени Повелитель, по безвольной руке губами ведёт и, прижав её к своей груди, хочет, точно одержимый, он тепло ощутить. — Учитель, пожалуйста... Я больше не выдержу. *** — Я хочу поговорить с вами. Видимо, много хочет этот Повелитель. Ему даже молчанием не отвечают. Взглядом почтить не желают. Худая ухмылка уродует и без того лицо безобразное, гневом перекошенное, ожиданием отравленное, обидой-оспой изъеденное. Повелитель за многие месяцы большего от своего учителя и не получал. Ныне Повелитель получит всё и с лихвой. — К твоему молчанию этот Повелитель привык, учитель. Твой черёд привыкать к словам этого Повелителя. Лицо учителя цвета не имеет. Полотно одно, белое, покойничье. На белом грязь зелени видна особенно отчётливо. У учителя, предпочитающего чистоту, глаза маранные. Небеса запятнали зелень. Оттого и обманываются некоторые люди. Считают, что в глазах, к которым синева неба прикоснулась, красота есть. Так обманулся и этот Повелитель, когда впервые своего учителя увидел. Сейчас же этот Повелитель не слеп. Сейчас он знает. Небеса не касались, небеса осквернили. В глазах этого человека, как и в душе его, грязь одна. А ещё в руках дрожь, и в уголках глаз краснота. Сколько ночей он не спал? Почему такой худой? Неужели даже ложку проклятой каши проглотить не может? Ло Бинхэ смотрит на это с холодной злостью, про себя уже решив. Это последний раз, когда учитель наносит себе вред. Ныне он право на то потерял. Никто не смеет вредить тому, что принадлежит этому Повелителю. — Раз говорить с этим… — Ло Бинхэ проглатывает свой титул, знает, что не по нраву учителю его слышать. Как будто это обязанность Ло Бинхэ ублажать слух гнусного змея, —… учеником не желаешь, то слушать будешь. Тошно ему от твоих откровений, Повелитель. Тошно и от вида твоего. И об этом он сообщить на себя труд берёт. Первое, за много месяцев услышанное от любимого шицзуня. Первое осознанное, для Ло Бинхэ специально сказанное. «Мне тошно». По лицу Ло Бинхэ судорога проходит, кривит его, карикатурой обращает. И покорности в нём ныне ни на цянь. А ведь пришёл этот Повелитель разговора ради. Куда уж там! Учителю «тошно». — А стонать под этим Повелителем было не тошно? Учителю оплеуху точно отвесили, и то его только больше раззадорило. Словами этого человека смутить было нельзя. — Под этим Повелителем? — передразнивает, и точно оскорбляет, а не титул называет. — Я стонал под человеком, который имел для меня ценность. Так он отвечает. И добавляет ещё: — Ты тут причём? Ты лживое зверьё, получившее крошки с хозяйского стола и тем довольствующееся. Обманом добился своего и тем только и можешь тешиться. Более на что ты годен? Кому ты такой нужен? Ло Бинхэ улыбается до безобразного счастливо. — Крошки, говоришь? Этому Повелителю крошками грешно насытиться. Он слишком жаден. Он получил весь пир. Он ведь — человек, имеющий для тебя ценность, учитель. Тебе я такой, ни на что не годный, — интонациям шицзуня вторит и гневом его наслаждается, — нужен. — Что ты несёшь, полоумный демон? — Не демон, — в Ло Бинхэ счастья настолько много, что на очередную гниль слов учителя он и внимания не обращает. Этот человек только что в открытую признал ценность своего ученика, пусть того и не понял. — Учитель, в этом теле, — Повелитель совсем близко подходит, а ведь и так расстояния между ними не было. Руку шицзуня, упирающегося, брезговавшегося касаться ученика нелюбимого, к груди своей прикладывает. И тепло её чувствует. — В этом теле нет никого другого и никогда не было. Только ваш ученик. Белое полотно савана на лице сменяется одеждами брачными, алыми. В гневе учитель. И гнев императорского красного ему идёт более, чем бледность смерти. — Ложь, — рявкает. — Демоны не перерождаются. Ло Бинхэ довольно скалится. — Учитель столько раз ласково называл своего ученика ублюдком. Неужели теперь запамятовал о том? Ваш ученик — ублюдок человека и демона. Полукровка богомерзкая. По телу Повелителя дрожь ползёт, та самая, которая ранее била чужие руки. Улыбка расцветает на лице подобно тому, как в прошлой жизни цвели синяки на его теле. И той улыбкой, и теми побоями Повелитель был обязан любимому шицзуню. — Ну что, теперь готовы с этим учеником разговор вести? Слушать готовы? Иначе скверная ситуация выйдет, — тянет Ло Бинхэ. К себе ближе учителя тянет. — Выйдет так, что учителю оправдания даже нет. Что он себя отдал демону, истязавшему его тело в первой жизни, просто так. Похоти ради? Грязной натуры? Или потакая своим прежним привычкам, привитым ещё в поместье Цю? Ноги раздвигать перед тем, кто сильнее. Ло Бинхэ смеётся почти что с мальчишеской искренностью. Ещё никогда он не понимал так буквально, как можно напороться на взгляд. Оказывается, можно. И ржавые гвозди, где неровными кусочками сине-зелёная краска сползает, вколачиваются в кости этого Повелителя, дробят их. Приятно. — Говори.