Расщепление разума

Кошмары голодные, по образу и подобию Бездны скроенные, над сознанием измываются, потешаются. То человеком с гордо поднятой головой сменяются, то человеческой палкой. И разум на игольницу походит, в которую воткнуты обрывки памяти. Шэнь Давэй и рад бы и вовсе не спать, но явь страшнее становится. В тот момент становится, когда он впервые оказывается в больнице. И впервые за многие десятилетия так ясно видит свой кошмар. И крик не сдерживает. И этот крик — первое, что слышит доктор Шэнь, когда знакомится со своим пациентом. *** — Я не вспомнил вас сразу. Но сразу узнал. Будто кошмаров в ночи было недостаточно. Улыбка на лице со злостью в глазах не сочетается, в неравных количествах мешается. Сам Повелитель своей горькой судьбинушкой забавляется. — В больницу попадаю, а там вы. Знаете, когда я до конца собрал свой разум? Когда понял: кто передо мной? В ту ночь, в которую умолял вас не бросать меня. Вас! «Не отказывайтесь от меня! — юнец разворачивается резко, вперив упрямый взгляд в Шэнь Цинцю». — Что могло унизить меня более, чем мольба перед вами? Перед грязью, подобной вам? От чая, чужой рукой заваренного, лёгкий пар идёт, ещё остыть не успел. Ещё горечь забыть не успел. И красные капли между щепками просачиваются. Вся поверхность стола раскорёжена. Чьи ногти скреблись о дерево столешницы и чьи руки чай заварили? И кто на сей раз его пролил? Кровь на столе или крашенная вода? — Я был почти счастлив, когда понял, что вы меня со свету сжить пытаетесь. Так в вашем характере. Подлость и трусость. Свет от окна идёт, рисует на изнахраченной глади дерева обиды давние. Красками из чужой гордыни рисует. Узоры те от стола на змеиную чешую переходят. В шрамы старые пигмент въедается. Много тех шрамов оставили в Водной тюрьме. Тело нынче нетронуто, вывели с него память первой жизни. Душа до сих пор покоя не знает. — А после почему прекратили? Почему пожалели? Почему никогда и крох доброты не проявляли к своему ученику, но даже ценой своего спокойствия решили спасти пациента? Почему? Это ведь всё я. Всегда был я. Почему так по-разному относились? Вопросы не ради ответов задаются. Вопросы задаются с намерением чётким: кожу чужую вместе с мясом выдрать. По доброй воле выбрал змей спесивый своего ученика в этой жизни. Пусть же знает о том, пусть понимает и пониманием этим тяготится пусть. Всего-то нужно было обратить надменный свой взор, и люб его душе стал гордый и глупый пациент. Потрудился бы и тогда, на Цанцюн, чуть взгляд задержать, так всё могло по-иному сложится. Но есть как есть. — Мне было любопытно и только. «Ну же, доктор Шэнь, — растягивает слова Ло Бинхэ, с удовольствием отмечая, как задерживает дыхание человек напротив. — Я устал быть сумасшедшим, вылечите же меня. Как вам такие условия?» — Если бы вы оказались такой же дёшевой дрянью, что были в первой жизни, я бы ушёл, и слова вам не сказав. Но вы всё испортили. Кофейные зёрна мелются, крошатся, осыпаются белым порошком с рук и водой смываются. Неокрепшее сознание вновь туманят препараты. Доктор с дозировками не ошибается, Ло Бинхэ забывается. И стоило в памяти потеряться, так вьётся Повелитель у ног этого человека. Чудаковатые вещи творит, и радуется, и злится открыто. А дальше что? «Ло Бинхэ смотрит, как вода вымывает остаток таблеток, осевших на ладони. Всё равно, если после этого станет хуже. Он забыл что-то очень важное, он забыл кого-то очень важного. Кого-то, кто заживо…» Дальше Повелитель себя вспоминает и более забывать не желает. Ответов желает. И за один разговор с любимым шизцунем их получает. — Что вы о себе возомнили, учитель? Неужто считали, будто обращение Цю Цзяньло с вами, ваши унижения и страхи, вечная вина перед Юэ Цинъюанем и вечная обида на него давали вам право так поступать со мной? Обрывочны речи, общей мыслью не связаны, то обвиняют, то оправдываются. Смысла на первый взгляд не имеют. Лишь воды собственного притворного спокойствия мутят. Да только те воды и почву под ногами учителя размягчают. Трясиной оборачиваются. Так не имеют ли они смысла или же их смысл настолько гнилой? — И такой человек так благородно поступил в больнице, — нежным соловьём разливается. Язвит. — Предложил мне уйти подобру-поздорову. Мол, держись подальше, и уживёмся мы с тобой на одной земле. Учитель пощадил, до конца не добил. Отпустил. Как же так, шицзунь? Яркость уличных фонарей по стенам ужом ползёт, коллапсирует до крошечных отрезков света, и тусклостью оборачивается. Мгновение — и в комнате света не остаётся. Расстояния до двери, с петель снятой, тоже не остаётся. Душегубка с затхлым воздухом. — Вы всё твердите, что я остался прежним. Демон, как он есть. А вы вон, благородству обучились. Обиды оставили. А на деле та же предвзятость, то же суждение по происхождению и прошлому. Тогда, на Цанцюн, вы за один миг, за взгляд один решили, что ненавидите меня. Чего с демоном возиться? А много ли людей относились к вам по-человечески? Демоны порой милосерднее праведных заклинателей. Но куда вам это постичь? Вы полутонов не видите. От голоса, яростно-покорного, сломленного, будто через силу слова из него выдирали, с голосовыми связками вместе выдирали, ничего не остаётся. И змеиные тела света на стенах в неровной дрожи заходятся. — А в этой жизни, где ты терпим к своим пациентам, где улыбаешься так своему племяннику, где твоя репутация белее больничных стен, где ты якобы изменился, так ли отлична была наша первая встреча? Пред тобой вновь ребёнок. И тебе хватило лишь знания, что в этом ребёнке демон, чтобы желать ему смерти. Да и гордыня твоя по-прежнему меры не знает. Сжимаются крючковатые пальцы на разодранном безумием дереве. Кожа иссохшая пергаментом натягивается, жилы на запястье чётче рисуются. Порваться ненароком грозят да костяшки кровью очертить. — Ты даже племянника оставил ради гордыни. Оставил, зная, что «демон» рядом. Ради своего ты на многое готов, но вся твоя жертвенность испаряется, когда она требует от тебя переступить через гордыню. «Смотрит, скотина дикая. Как же паскудно смотрит. Что ж тебе правда глаза не мозолит? Ты своего племянника оставил. А так, казалось, им дорожил. И что в итоге? Когда дорожишь, то всё, что угодно, вытерпишь. А ты? Тебе-то чего не хватало? Этот Повелитель тебе во всем потакал, пред любыми твоими желаниями голову клонил. Всё делал. А тебя что оскорбило? Соврали тебе? А скажи правду, ты бы с милосердием и пониманием отнёсся? Твоё тело опорочили? Так там и без меня постарались достаточно. Почему у тебя вид такой? Это Повелителю плохо. Это он, не ты, успокаивал мальчишку. Говорил ему: профессор занят, работы много, студентов много, паскудности и гнили много. О твоём ребёнке заботился я». Ничего из того не говорится. Слова волокнами тянутся. Виселичную петлю кроят. На чужой шее стягиваются. А подобные речи — ветхие нити. Порвутся, не удавят. Так не годится. — Ты о нём хоть на секунду задумывался? — Этот мастер только о нём и думает. От обломанных ногтей по столу стук-скрежет идёт. Щепки в плоть въедаются. И краснота пролитого чая въедается. Ло Бинхэ улыбается. Вот теперь учитель слушает. — Да неужели? Какую профессию он выбрал? В хороших ли отношениях с родителями? Как живёт и с кем общается? И общается ли вообще? Ты уже более месяца сознанием своим владеешь, удосужился ли ему написать? Или ж не царское это дело? С каплями чая кровь мешается. Порвал-таки плоть о щепки. Прежде карандашами рвал, ныне и так прекрасно справляется. Повелитель старается. Не рассмеяться старается. Ему сегодня позволительно впадать в крайность. Но и в крайности меру знать надо. Обиженным ребёнком выглядеть надо, а не помешанным демоном. Дракон слеп давно и глух. Тем пользоваться надо, а не смеяться над его немощью. — Шэнь Цинцю, я уважу твою гордыню, с твоими прихотями мириться буду, как и прежде. Я много вытерпел от тебя за эти месяцы. Пожалуйста, потерпи и ты меня. Увидишь, что не такое уж я зверьё, как тебе видится. Я ведь тоже прежде считал тебя гнилью, убившей своего шиди, отвернувшейся от своего главы и презревшей ребенка просто так. Разве я был прав? — Мне твой скулёж невмоготу терпеть. — Обещаюсь более не скулить, не обвинять тебя во всех бедах, свалившихся на мою дурную голову, — поднимает руки в смехотворно-мирном жесте. — Хочу лишь оправдаться сам. Не все такие, как ты, учитель. Некоторые привыкли говорить словами через рот, а не молча сносить обвинения во всех грехах. Этому Повелителю не хочется в твоих глазах оставаться помешанным демоном. Скрежет в голове мешается со словами. И слишком много этих слов. Позволил Шэнь Цзю говорить, но в молчании спокойнее ему было. В правоте и предвзятости спокойнее было. Теперь же в сосудах скребутся. Каждый изнутри дерут, царапины длинные оставляют, распарывают мелкие, и на коже проступают кровоподтёки. Профессор того не замечает. Отрывает руку от стола, не замечая, с какой силой вдавливал в его угол ребро ладони. Кожа тоже порвана. В горле скребутся. Шэнь Цзю идёт к ровнёхонько сложённым дверям. Нужно поставить на место. Лучше уж выносить ногтей скрежет о дерево, чем о собственную плоть. Губы Повелителя демонов скребёт улыбка. *** — Профессор! Можно я вам быстренько научку на правки отдам! Вэй Сян с перепугу сотворил на скорую руку защитный знак, но видение перед ним никуда не делось. Этот оголтело прыткий третьекурсник даже на экзамене его достал. А ведь профессор бегал и от него, и от его научки как чёрт от ладана. Ну куда уж там! Ладан настиг. Вэй Сян оценивающе глянул на Юя, видимо, прикидывая, можно ли как-нибудь по-тихому скрыться, пока его студент, потеряв дыхание, рассматривал племянничка доктора. — В общем, я покопался и нашёл пример пациента, у которого было выражено сразу три модели поведения. Быстро же в себя пришёл. Мог и подольше этим разрисованным чудом полюбоваться. Вэй Сян проглотил мученический вздох, вежливо улыбнулся и хотел было отослать студента, сославшись на экзамен, да рта открыть не успел. Тот быстренько подошёл, водрузил на стол стопку бумаг. И краткое содержание вслух решил выдать: — Пациент симулировал психическое заболевание. Если коротко, то его лечащий врач впоследствии признал, что неверно поставил диагноз, но дело было не во враче. Дело было в пациенте. Он врал. Симулировал шизофрению, говорил, что слышит голоса. Притворился, что в одном теле живут две личности. Выдал жестокость в обращении к своему доктору за поступки другой личности. Но самое жуткое было в том, что всё его поведение одна сплошная диссимуляция. Он преуменьшил своё настоящее заболевание, скрыл его. И выдал за шизофрению. У него гиперфиксация на собственном докторе! Три, четыре, пять. Девять? Или ещё рано? — Откуда ты взял этот пример? — яркость улыбки привычной в глазах не отражается. И в отражении не отражается. Её бы перед экраном телефона отрепетировать. — Этот пример был в старой лекции по психиатрии. Кажется, автор профессор Шэнь, — едва ли не сияет от гордости. Столько всего переворошил, чтобы такой удачный случай найти. Профессор наверняка останется доволен. — Не годится. С небес на землю больно падать. Особенно, когда сбрасывают. Поначалу и не веришь. Так ведь старался этот студент. А профессор смотрит со злостью. А ведь прежде так терпим был. — Ты нашёл где-нибудь подтверждение? Историю болезни? Это твой анализ ситуации. Причём психологический анализ психиатрического больного. Ты понимаешь разницу между психологией и психиатрией? — Я… — проглатывает. Не понимает даже, как мог его добрый и улыбчивый профессор таким тоном говорить. Обидно до скрежета зубного. — Прекрати заниматься притягиванием за уши. И прекрати таскаться ко мне по всяким глупостям. Делай как надо сразу. Больше перепроверять не буду. Последняя попытка. Вэй Сян смотрит, как студент губы поджимает, в три погибели гнётся и к двери плетётся. И с каждым его шагом прочь дыхание профессора ровнее становится. И губы приподнимаются в подобии искренности, в отражении ту репетировать не нужно. И звонок раздаётся. Один, два, три… и так по кругу. Девять минут прошло? Ло Бинхэ улыбается в спину своему учителю. Пока тот своими руками двери на петли вешает, заколачивает, точно крышку в гробу. «Шэнь Цинцю, ты обманул этого Повелителя! Ты обокрал его!» В этой жизни Повелитель щедр не был. Не позволил вновь себя обокрасть. И забрал всё, чем владел учитель. Ему бы уйти, ведь на сей раз он всё получил. Ему бы уйти, растоптав гордыню этого человека напоследок. Да только остаётся этот Повелитель. Ведь однажды распробовав вкус чужой души, век сытости не познаешь.