Расщепление разума

Снег за окном. От хлопьев его бы схорониться в тепле и носу не казать. Шэнь Цзю остаток дня так и собирается провести, да ноги сами на кухню ведут. А там Ло Бинхэ. Он почти всё время, когда дома, приучился проводить на кухне. Будто знает, что сюда Шэнь Цзю реже всего заглядывает, но и мимо не проходит. Без чая своего жить не может. Вот и видятся тут по воле своей и неволе. Шэнь Цзю стал заваривать чай чаще. И по несколько раз на дню, и по ночам. И кто тем чашкам счёт ведёт? Где одна, там и вторая. Из второй поначалу с недоверием пьют. После же с нетерпением ждут. Ло Бинхэ полюбил вкус чая. Ло Бинхэ только слышит, что дверь входная открылась, так сразу учителя дожидается. Тот с холода наверняка захочет согреться. Хотя шицзуня холод не беспокоит, это Ло Бинхэ мёрзнет чаще, пальцы онемевшие растирает. А у учителя кровь холоднее любой стужи. И взгляд холодный. Недоволен шицзунь видом своего ученика. Прогоняет. — Уйди. Правая ладонь Ло Бинхэ бинтами перемотана. Вчера новый подмастерье едва не опрокинул на себя кастрюлю с лапшой. Ло Бинхэ удержал. Горячий металл оставил ожог на ладони. Сейчас на больничном. И вместо того, чтоб болеть себе на здоровье, левой рукой криво-косо, но стряпает. — Сегодня Юй зайдёт, последний экзамен отметить. Ваш выдающийся принимал. — Знаю. Уйди. — Вы же не готовите, — Ло Бинхэ чуть хитро смотрит, как из его рук нож забирают. Не гнушаются касаться. — Мне ещё раз повторить? Ло Бинхэ испытывать терпение более отказался. Отошёл от плиты, за столом удобно устроился, подбородок на сложенные руки пристроил и тихонько стал наблюдать за своим учителем. Рукава закатывает, да пальцы в крови марает. Мясо режет. Все неровные кусочки овощей, над которыми корпел этот Повелитель, выбрасывает. Сейчас ему слово на то скажи, над болезненным его порядком посмейся, так обласкает последними словами. Потом изнахраченное самолюбие баюкать этому Повелителю придётся. Готовка и без того тяжёлый характер шицзуня вконец несносным делает. И вроде бы напрячься стоит, да рад Ло Бинхэ. Приятно ему и тепло. Шицзунь, о своём ученике заботясь, неугодным делом мается. Ло Бинхэ долго смотрел, слишком долго. Возможно, из-за того в его голове появилась такая дурная мысль. Он сжал кулаки, решаясь, а после опустился на колени рядом с учителем и очень быстро, боясь передумать, уткнулся ему носом в живот. И весь напрягся, ожидая, что его погонят. И не ошибся. За волосы его больно хватают, заставляя голову поднять. Посмотреть, у какого зверя заботы ищет. В лице учителя ничего человеческого, даже красоты не остаётся. Гниль одна. — Ты себе не обманывайся. То, что здесь ты, это не твоя заслуга, а моя немощь. Ластись, не ластись, а жалости к тебе и доброты во мне нет. Улыбка раздирается по лицу Повелителя кривыми заедами. Хорошее наставление шицзунь даёт. Ошалевших от счастья собак только так и учат. Стегают, пока не заскулят. — Чего стоишь над душой? Иди, займись чем-нибудь. Ни уму, ни сердцу, право слово. — Учитель моё занятие уже забрал. Так занимайтесь. А как кончите, можете ещё и мной заняться, — подбородок слегка задирает, совсем уж озорную улыбку показывая. — Тело этого ученика требует вашего внимания. Шэнь Цзю вздёргивает бровь. Весь во внимании, в предвкушении. Кончик языка себе прикусывает, чтоб не съязвить. — Чего это учитель на меня так смотрит? Руку всего лишь прошу перевязать. А то мне левой неудобно. И глаза хитрющие, и тон сладкогласый. Ну совсем загляденье. Хоть рот стал свой открывать, раньше слово недоброе услышит, так сразу волчился. Всё ему похвала была нужна, одобрение. А теперь вон оно как. Отвечает. Шэнь Цзю одними глазами, неровным уголком губ выразил довольство. По сердцу ему наглость слов. Шэнь Цзю смотрит. И так, и эдак смотрит. Даже очки на всякий случай снимает. Оправой книзу кладёт. Прямиком между бесстыдно разведёнными бёдрами кладёт. — Я тебя внимательно слушаю. — А что вы хотите от меня слышать? — Повелитель перед своим учителем по пояс нагой сидит. Тело своё охотно демонстрирует. — Громкие стоны? Мольбы о продолжении? Или слова любви? Шэнь Цзю скудный выбор не оценил. У него в бытность работы профессором и не такое на столе оказывалось. И под столом тоже. А как молили о зачёте, а как стонали. Аж сердце радовалось. Даром что вновь в больницу вернулся. Там такими изысками не балуют. — Я не знаю, как тебе ещё понятнее сказать. Вот уж вместо горячего чая себя на стол положил, вдруг заметишь. — И что ты мне предлагаешь с тобой делать? Ждать, пока остынешь? Ну вот. Так получше. Теперь волком смотрит, рассержен. А то чего удумал, лисицей хвостом вертеть. И если б только хвостом. Так и другие ж свои, более интригующие части напоказ выставлял. — Шэнь Цинцю, это ты своё тело, будто храм, чтишь. Было б ещё кому на него молится. Этот Повелитель, — рукой тянется, лицо учителя охватывает, с силой сжимает и к себе клонит. К телу своему ближе, — тебе себя предлагает, так почему у тебя лик, будто у монаха в постели у блудницы? — Себя предлагаешь, — щурится Шэнь Цзю. Зелень в его глазах совсем тёмной делается, небес синеву сжирает. А слова с тёплым дыханием взбудораженной плоти касаются. И губы вскользь по натянутой жиле на шее проходятся. — Я правильно понял. Мой член в твоей заднице? Лицо Ло Бинхэ стало ещё прекраснее в своём бесстыдстве. Отпустил Шэнь Цзю, обе свои руки за спину завёл, ладонями в стол упёрся. Да бёдра шире развёл, отчего ткань штанов натянулась. Что есть одежды, что нет — желание и так на виду. И ухмыляется как Повелитель. Своё получил, с учителя его непорочность стянул и доволен. А там, кому и под кого ложится, так разницы нет. И всё бы хорошо, и всё бы ладно, да только учитель вместо того, чтобы щедрое предложение принять, и дать Ло Бинхэ поглубже себя принять, смеётся. Даже не тихое его фырканье. И в самом деле смеётся. Ло Бинхэ за то в обиде страшной на учителя, но и кончиком пальца пошевелить не может. В гневе он или в радости, а смех учителя всех чувств лишает, душу бередит, только и в силах, что смотреть в немом обожании. — Иди отсюда, — Шэнь Цзю позабавился вволю. Даже голова болеть перестала. Всего-то и нужно было, чтобы Повелитель трёх миров на его столе оказался. Вон какое, оказывается, чудодейственное средство. Почаще принимать надо. Главное, не внутрь. — И оденься. Ло Бинхэ, всю спесь растерявший, сидит ни жив ни мёртв. Губы поджимает да уползает свои раны зализывать. Через десять минут уже одетый обратно приползает. То ли зло, то ли обиженно ворчит: — Что с тобой не так? Неужто тебе часто повелители демонов предлагали взять их? Шэнь Цзю очки в руках задумчиво крутит. Дужкой к губам прикладывает. Минутами ранее эти очки касались внутренней стороны бёдер этого Повелителя. — К чему предложение, если на него спроса нет? Ло Бинхэ вспыхивает и более об этой теме не говорит. Ещё неделю и вовсе с учителем не говорит. А у Шэнь Цзю неделя тишины, не нарадоваться прям. В дверь звонят. Ло Бинхэ что-то с особым усердием ищет в самом верхнем шкафу. Даже стул зачем-то поставил, хотя и так до всех полок доставал. Шэнь Цзю пришлось самому идти дверь открывать. Открыл, посмотрел, закрыл обратно. Хотел уж и обратно пойти на кухню, да снова настойчивый звонок. Пришлось опять открыть. — Слушаю вас, — без выражения сказал Шэнь Цзю, недобрый взгляд стараясь на лице женщины оставить. А то было в ней побольше интересных мест, где этот взгляд можно было задержать. И все эти места ох как лихо подчёркнуты. И вроде бы и сантиметра лишнего кожи не было обнажено, зато каждый сантиметр этот был обтянут так, что все изгибы тела видны. Даже нижнее бельё, срамное, и то напоказ. Все узоры кружев сквозь тёмную ткань разглядеть труда не составит. И этот вульгарный кожаный плащ. И волосы короткие-короткие, выбеленные, с чёлкой на глазах, чёрным подведенных. Зато каблуки до безобразия высокие. И как только стыда хватает в таком виде расхаживать? — Добрый вечер, — а поклон идеально ровный. Уважительный, но при том не заискивающий. Шэнь Цзю бы оценил, да только таких женщин и без него оценят. В других местах. — Моё имя Чжоу Шуай. И имя ещё такое. То ли женское, то ли мужское. — Я редактор книжного издательства ***, — и к чему Шэнь Цзю эта информация? — По совместительству переводчица. И девушка Шэнь Юя. Ну девушка — это она погорячилась. Если она девушка, то Шэнь Цзю юноша, только весенние сны познавший. Что она сказала?.. Доктор сглатывает так, будто самую интересную часть этих снов ему в глотку просунули. И размер такой ему явно полностью не взять. — Дядя! Шэнь Цзю перевёл взгляд на лестничную площадку. Его бывший племянник и будущий носитель фамилии Ван, едва переведя дух, кинулся к нему. — Лифт долго не ехал и я по лест… Дядя, это Чжоу Шуай. Моя будущая жена. Он сказал «жена»?.. *** — Чего вы дичитесь? — мягким голосом поёт. Ласковым. Уговаривает, словами баюкает. Ну совсем не чета себе прежнему этот Повелитель. Ныне слаще любой из своих наложниц распинается. Присел за свой кусок стола, подбородок по привычке пристроил на сложенных руках и смотрит на своего учителя снизу вверх. Ловит взгляд, что душу выедает, и спокойно его сносит. Наслаждается. — Чем вам редактор Чжоу не угодила? — Ты её видел? — со всем участием интересуется Шэнь Цзю. С таким интересом мясник о здоровье телёнка выспрашивает. Чтоб, когда зарубит, с качеством мяса не прогадать. — Хотя что там можно было не видеть! Как они вообще познакомились? Она же старше его лет на десять. На одиннадцать, думает про себя Ло Бинхэ, но поправлять не решается. Сидит себе, да по шёрстке и по шёрстке своего учителя гладит. — Женщина, разменявшая четвёртый десяток, пишет всякие непотребства, рядит моего племянника так, будто он собирается играть обрезанного рукава в исторической дораме, так ещё и занимается издательством этих глубоко моральных произведений. Воистину, так глубоко мораль ещё никто не имел! Ей китайская цензура, что контрацептив! Ограничений процесса никаких, зато нежелательных последствий нет! — Вы старше меня на четырнадцать лет, — Ло Бинхэ мягко продолжает. С учителем в таком состоянии споры вести, что обожжённую ладонь в чан кипящий окунать. — И обстоятельства нашего знакомства мы тоже не разглашаем. — Сравнил дилдо с пальцем! — А насчёт её одежды, так там и лишний сантиметр не обнажён, — и разумно не упоминает о том, что редактор Чжоу придерживается более свободного стиля в повседневной жизни. — Не обнажён? Да девицы в борделях раздеты скромнее, нежели она одета! — Вам-то, конечно, виднее, — в Ло Бинхэ разума много, да злопамятности больше. Спорить не хотел, а укусил всё равно. Не сдержался. — Прежде все ночи проводили под крышами питейных, да в объятиях раздетых девиц. — Чай готов, — двери кабинета бесшумно открыв, говорит редактор Чжоу. И, к чести её, в лице не меняется. Да только уголок ярко накрашенных губ как-то насмешливо поджимает. Сама она прежде тоже была не прочь по девушкам ночью походить. До встречи с Юем, правда. Ей ли не понять чужих пристрастий? Вот она и со всем пониманием кивает. К чаю приглашает. — И сладости к нему. Шэнь Цзю провожает взглядом свою будущую невестку и взгляд свой возвращает любимому ученику. А тот сидит себе смирно-смирно. Глумится смирно-смирно. — Чего притих этот Повелитель? — шипит. Ядом весь так и исходит. — Али язык отнялся? Взор учителя тысячи цзиней тяжелее. Ло Бинхэ то по нраву. На девок ли бордельных прежде смотрел, на главу Юэ или на Лю Цингэ — всё одно. Ныне только на своего ученика смотрит. С ним довольство своё и гнев свой делить будет. И жизнь разделит.