Железнодорожный роман

Как хотелось шептать - "Останься со мной".

Диана. Я заснула только под утро, слышала, как Света тоже не спит и ворочается. До дрожи в коленях хотелось залезть к ней под одеяло, смять её губы поцелуем, и дать волю своим рукам. Я чудом сдержала себя. Проснувшись, я тихонько наблюдала, как она переодевается, думая, что сплю и ничего не вижу, аккуратно собирает постель. У неё абсолютно сумасшедшая спина! Я чем-то выдала себя, и она поняла, что я не сплю. - Проснулась, маленькая? Дай-ка посмотрю как твои боевые шрамы, – спросила Света, присаживаясь рядом со мной. Я нехотя открыла глаза и позволила ей осмотреть своё лицо. - Иди, умойся, и я тебе ещё скулу намажу, завтра будешь как новенькая. Ты вчера завалилась спать, даже не разделась. - Футболку в гостинице забыла, - я поднялась и отправилась в туалет приводить себя в порядок. Умылась, пригладила волосы водой, посмотрела на себя в зеркало, щека действительно не распухла, но синяк был немного заметен, мазь просто волшебная. - Что за чудо мазь? - уточнила я, когда вернулась в купе. - Да это обыкновенная бодяга, гематомы хорошо рассасывает. Света сосредоточенно обрабатывала мои ссадины перекисью. - А подуть? Щиплет же, - заканючила я. Света щелкнула меня по носу: «Обойдёшься, раз ты уже большая!» Потом провела по нему пальцем: «У тебя веснушки вот здесь, здесь и здесь». Я поймала её за руку и заметила, что кольца на пальце нет, она его сняла. Света освободила свою руку, полезла в сумку и протянула мне футболку. - Возьми вот мою, она чистая, а у меня есть другая, - футболка была смешная с медвежонком на груди. - Прикольная! Как раз для взрослых девочек - и мы, не сговариваясь, рассмеялись. Когда Света вышла из купе, я увидела на столике её блокнот, открыла первую страницу, там аккуратным почерком было написано: Светлана Сурганова. Я испуганно поспешила его захлопнуть, боялась, что Света войдёт и застанет меня за подглядыванием. Подъезжали к станции, на перроне бабушки продавали всякую всячину. - Дин, посмотри какие яблоки красивые, - показала Света в окно. В моей голове тут же созрел план. Я метнулась из купе, бросив на ходу: «Я сейчас, быстро». - Сколько стоим, - спросила у проводника, и довольно кивнула, услышав, что 20 минут. Я обежала весь перрон, скупив у бабулек, кучу всего. Вернулась, назад запыхавшаяся, но довольная, неся в руках разномастные пакеты, и букетик садовых ромашек, протянула его Свете. – Это тебе. - Мне, - искренне удивилась она, - почему, Дин? - Красивая потому что! - Спасибо! Я люблю вот такие простые цветы. - Надо их в воду поставить, - я сходила к проводнику, взяла пластиковую бутылку, отрезала верх, налила воды и гордо поставила импровизированную вазу на столик. - Теперь есть давай, я тут всего накупила, сегодня я тебя угощаю, - и стала вынимать на стол - пирожки, огурцы, помидоры, варёную горячую картошку, посыпанную укропом, курицу. - Куда ты столько набрала, разве можно всё это съесть? – попробовала сопротивляться Света, но разве же со мной можно спорить. Мы весело болтали на разные темы – о поэзии, любимых книжках, о Питере, поглощая всё это великолепие. И было в этом что-то такое тихо-домашнее, уютное и трогательное, что мне хотелось, чтобы так было вечно. - Споёшь потом ещё? – попросила Света, и конечно, я не могла ей отказать, она вообще сейчас могла меня просить о чём угодно, и я всё бы исполнила, даже если бы мне пришлось стать с ног на голову. - Спою, конечно, - я достала гитару, и начала с самой подходящей, как мне показалось ко всей этой ситуации песни. Ты говорила, и слова дрожали свечи на столе, А он звенел и обмирал, всегда встревоженный немного. Ты говорила о любви, ты умоляла: "Не спеши!", Он соглашался, суету топя на дне своих вопросов. И с плеч упал её платок и пролежал так до утра. Ты говорила, он молчал, а сердце ныло: "Мне пора", А кости - детская игра, и за плечами путь обратный. И вот тогда ты поняла, его оставить невозможно. Неумолимое вчера уже прощалось с другом завтра, И провожать ты не пошла, и ты осталась у окна. Ты говорила и звала, ты отвечала, улыбаясь. Год снова месяцы и дни забросил в новенькие соты, Вокруг летали мотыли, родные ей, но далеко. Она уже сняла кольцо, она на небо не смотрела И небо стало далеко. Света посмотрела на свою руку, и краска залила её лицо. А я подумала о том, что слишком часто она краснеет при мне. - Можно, - спросила Света и потянулась к гитаре - Ты поёшь? - Немного, и песни тоже пишу, иногда, когда вдохновение посещает, хочу попробовать, вот сегодня ночью написалось. И Света открыла блокнот, в который видимо, записала слова песни. Тихонько тронула струны и запела. Её голос был не мужской и не женский, но такой, что проникал до самой глубины души, и я знала, что никогда уже не смогу его забыть, он останется со мной, во мне навсегда. Шорох листьев в ночной тишине Врезается в чёрную глушь. И ты, человек мой, идёшь по земле, Меняя все то, что было вокруг. Мой маленький рыжий – В глазах со смешинкой, в душе Чуть с обидой, а в жизни – чудак, Ты всё что- то ищешь, Кого- то теряешь… А может, Тебя кто обидел? Так знай! Мой маленький рыжий, Что слышала – помню, Тебя постараюсь сберечь от беды. Ты только скорее забудь про плохое, Ведь новые встречи нас ждут впереди! И кто-то за мною на след мой наступит, Когда предстоит мне отсюда уйти. Пускай на твои он плечи набросит Платок бескорыстной и верной любви! Пускай ты забудешь бессонные ночи, И всё, что я в памяти свято храню. Ты только живи счастливей и дольше, И помни, как прежде тебя я люблю! Мой маленький рыжий, В глазах со смешинкой, Ты снова играешь извечную роль… Зачем же скрываться под маской привычной? На встречу с тобою не назначен мне срок! Не назначен мне срок! - Света, да ты знаешь как это здорово! Не фига себе, поющий доктор! Тебе нужно обязательно музыкой заниматься, песни писать. У тебя клёво получается. Это правда, ты только сегодня написала? - Правда, зачем мне врать. А песни, это так, для души. Моё призвание – медицина. - Свет, а пойдём ужинать в ресторан, я приглашаю, - мне окончательно снесло крышу, хотелось ухаживать за ней, и сделать что-нибудь приятное. - Деньги некуда девать? Глянь, еды сколько накупила. Я достала из кармана куртки бутылку коньяка, которую купила в привокзальном ресторане, когда выходила на станции добывать еду. - Ну, раз ты не хочешь в ресторан, тогда ресторан сам к тебе пришёл. - Ой, дурочка маленькая, они его на вокзалах втридорога продают. - У меня есть деньги, Свет, к первому месту денежный приз полагался. - Ну и что, прям сразу тратить нужно? Бутылка коньяка окончательно сняла напряжение, которое всё равно чувствовалось между нами. Я пела песни, которые считала наиболее удачными, Света читала Бродского «Бабочку», немножко загнала, как мне кажется, от волнения темп, и я просила её: «Медленнее, медленнее, не спеши». И слова эти звучали, ой, как двусмысленно. Незаметно наступил вечер, постеснявшись переодеваться при Диане, Света переоделась в туалете. Стала стелить постель, когда в купе погас свет, и она почувствовала на шее жаркое дыхание, и вмиг Динка обняла её под грудью и притянула к себе. Сердце в груди замерло, пропуская удары. А Динка тем временем, скользила руками по груди, животу, целуя шею и плечи. Свете весь день нестерпимо хотелось дотронуться до Динки, но так трудно было сделать первый шаг, а девочка-то оказалась смелее. Хотя, может, просто коньяк виноват. Конечно же, коньяк, это всё ведь несерьёзно, дорожный роман, так, приключение на одну ночь. Диана. Моё сердце повисло на рёбрах и мерно билось о них в такт перестукиванию колёс поезда. Тудук-тудук. Она - нежная, податливая, и мне кажется, испуганная, жмётся ко мне, целует жарко и все время шепчет - Дина, Дина, маленькая моя. Я не обижаюсь на маленькую, я готова быть для неё кем угодно. От этого шёпота мне окончательно срывает крышу, я ныряю под её футболку, сажусь на полку, притягиваю её к себе, целую живот, мну груди. Наверное, слишком грубо, но я ничего не могу с собой поделать. Целую, кусаю, оттягивая зубами соски, захлёбываюсь своим же вдохом, кружится голова. Она рывком сажает меня на столик, я пытаюсь ничего не раздавить на нем, но мало уже что соображаю, она стягивает с меня джинсы, сдирает футболку, пододвигает на самый край, поддерживая меня под спину, потому что, кажется, вот откинься я, и от удара моей головы вылетит нафиг стекло. Она нежная, она настойчивая, она разная, моё тело всё пульсирует и тянется к ней. Её пытки изощрённые, язык обводит каждый миллиметр моего тела, влажно, горячо и настойчиво толкается внутрь меня, на смену ему приходят пальцы. Она входит в меня сразу на всю длину, и я задыхаюсь, мой крик не успевает вырваться из горла, она ловит его губами, и я плачу, от невозможности держать все это в себе, она слизывает мои слёзы, шепчет, какая я прекрасная, тугая и невероятная, называя меня своей маленькой девочкой. Мне кажется, что я умираю под напором её рук, губ. Я хочу её любить также, хочу, чтобы она трепетала в моих руках, забыв обо всех, кто её любил до меня. Я укладываю её на полку, сама пристраиваюсь рядом, луна за окном освещает купе, позволяя мне видеть Свету, я развожу её колени, прошу - я хочу посмотреть на тебя, какая ты красивая там, вожу носом по животу, лобку, впитывая, вдыхая в себя её запах, пытаясь запомнить навсегда. Я вхожу медленно, она сама подаётся вперед и задает темп, я позволяю это сделать, потому что хочу, чтобы ей было хорошо. Она тихонько всхлипывает, закусывает подушку, тело сотрясает крупная дрожь, её глаза крепко зажмурены. Я ложусь рядом, обвивая её тело руками и ногами, она утыкается мне под мышку, шепчет: «Хорошо, хорошо». И я молюсь, что бы на следующей станции никто не сел в наше купе. Потому что эта ночь только наша, только для нас, ведь завтра – Питер, и жизнь растащит нас по разным углам, и кто знает, суждено ли будет нам когда-нибудь ещё встретиться.