Крючком под жабры

— Ты не можешь собирать тусовки каждый раз, когда тебе кажется, что нужно пофлиртовать с моим другом, — ворчит Эд, заходя в квартиру. Антон придерживает дверь — широкую, с обивкой из драгоценных камней, будто родителям жизненно важно было показать, что именно здесь живут богатые люди. Антон не понимает — ну да, зато носит украшения в шестизначную цену, так что не ему судить и осуждать. — Я не планировал ни с кем флиртовать. — Ну да. Эд опускает пакеты на пол — те звенят, просвечиваются разноцветные бутылки. Он старательно натирает ноги о коврик, хотя в этом, в целом, нет необходимости — зима в столице оказывается на удивление снежной, похожей на сказку, пусть даже только в пределах Садового кольца. — Я просто захотел встретиться, окей? Неприкрытая ложь. В эту секунду Антон проклинает свое лицо, на котором эмоции отражаются как на рекламном щите на торговом центре. Он рад — и это заметно, смущен — заметно тоже; вот и сейчас щеки чуть припекают, и он шаркает ногой в смешном плюшевом тапке — один из подарков Макса на прошлый Новый год; Антон не думал, что когда-то неиронично нацепит это чудо, но влюбленность меняет людей. Хотя влюбленность — громкое слово; у него скорее любопытство, почти детский интерес, потому что Арсений — совсем другой. Переводя на язык метафор, он — разноцветный осьминог из тропических вод, или планктон, который обменивается информацией, покачивая концами, или морская звезда — сияющая и прекрасная. В общем, что-то в разы круче и необычнее тунца — а Антон не привык себя принижать. Они общаются много — если за «много» можно считать «больше нуля», на которое Антон рассчитывал, когда затевал эту авантюру. Делая каждый следующий шаг, он готов на отказ — операция по покорению Попова выглядит ненадежно и откровенно рискованно, но тот поддается на авантюры, делая новые и новые допущения. Чаты до утра — хорошо; звонок по видеосвязи, когда Антон в очередной раз сматывается к родителям — ладно; однажды Антону удается даже покатать Арса по ночной Москве, но тот смущается, бормочет что-то про сожженный бензин, который нынче дорогой, и Антон получает вместо первого поцелуя нежный, но однозначный плевок в лицо. Не оскорбительный — предупреждающий. О чем именно он предупреждает — о том, что еще рано, или что им оно не нужно, Антон разобраться не может. А теперь Арсений сливается с личных встреч — сливается, как вода в унитазе, как макароны после варки, как ответы перед экзаменом. Отмазывается то домашкой, то работой, то помощью друзьям, то необходимостью присмотреть за чужой кошкой — и все это похоже на уважительные причины, но когда у свободного прежде Арсения вдруг оказываются забиты двадцать вечеров из двадцати — это уже не звоночек, это колокол. И Антон делает то, что велит его хитрая жопа — собирает всю компанию в один день, чтобы все не выглядело так подозрительно. — Ты как Тэд Мосби, который типа: у нас нет вечеринки? У нас есть вечеринка! — Эд закатывает глаза, но тащит алкоголь на кухню; квартира знакома ему с точностью до уголка. — Надеюсь, твоя принцесса сдастся до Нового года, потому что отмечать вместе и резать эти ублюдские салаты — нет, спасибо, не моя фишка. — Но салаты — это обязательная часть Нового года! Эд фыркает. — А Шпрота как относится к тому, что ты нашел любимчика? — Ржет. — Антон пожимает плечами. — Желает не превратиться в рыбу в самый ответственный момент. — Это реально стремная тема. Я не знаю, как объяснить Арсу… Блять, да я даже не знаю, как ты смог объяснить нам, но презентация, конечно, была великолепная. Один раз увидел — век не забуду. — Я не планировал, — говорит Антон, хотя он, пожалуй, рад, что все складывается именно так: с поддержкой жить в рыбном кошмаре оказывается легче, разве что кличка цепляется и подколы сыплются со всех углов. — Но круто сложилось, да? — Круто будет, если после страстного вечера с Арсом ты нежно похлопаешь его по спинке плавниками. — Никем еще нахрен не доказано, что есть какая-то связь и закономерность в данном вопросе, а я в большинстве случаев контролирую эту фичу, так что все будет заебись. Прекрасно. На самом деле, куда сложнее объяснить ему, что мы должны прожить счастливую жизнь вместе, когда он услышал, что я официально в отношениях с Ирой. Эд садится на высокий барный стул, прокручивается на девяносто градусов и кладет ладони на Антоновы плечи. — И это вовсе не звучит так, будто ты сраная нищенка. — Я не говорил, что я не нищенка, — протестует Антон, — и это важно. Я говорил, что мы тусим сегодня не только из-за Арса. В конце концов, может, щас Булка сожрет его к хренам, и мы вообще не встретимся. Кто сказал, что это хорошая идея — оставить их наедине? — Расписание транспорта. У Арса там трамвай у дома наебнулся, а джинсов без дырок на коленях у него нет. Уже год пытаюсь подарить, но мы же, блять, гордые. Антон смеется — он понимает. Арсений приезжает целым — и это радует; они с Егором вваливаются в прихожую, румяные от мороза, и Эд лезет обниматься, обтираясь об заснеженный пуховик Крида. Мило — даже слишком, так что Антон не знает, куда себя деть; жмет Арсову руку, боясь спугнуть — кажется, будто они откатываются на пару недель назад, и нужно выверять каждый шаг с чудовищной осторожностью. С другой стороны, хорошо, что не в месяц назад, когда Арсений еще казался снежной королевой — но однозначно не собирался увозить никого на своих санях. С момента их знакомства проходит, наверное, дней сорок, и Антону кажется, что они собираются пить за упокой его счастливой и, как оказалось, достаточно простой жизни. Он не думал об этом раньше, но оказывается, так много прощается за фамилию, набитый деньгами карман и красивые глаза — все это оказывается бессильно против Арсения, и приходится сдавать экзамен на вход в его жизнь — здесь Арс не врет, подпускает к себе с большим трудом, хоть и не вставляет палки в колеса — просто ждет, когда каждый проявит себя. Егора Арсений принимает, когда тот прикладывает лед к его ушибленной лодыжке в одном из клубов — Антон, выходивший тогда покурить, возвращается, видит закатанную штанину и обнаженную покрасневшую голень, и тихо матерится; помощь уже не требуется. Заяц проходит проверку, когда помогает Эду с машиной — они с Арсением тогда собираются ехать по магазинам, и Антон ревнует дважды: сначала — когда Эд говорит, что они купят парную одежду (читать: на деньги Эда, и как Арс только ему позволяет), позже — когда Арсений приходит с восторженным рассказом и хвастается футболкой и надписью «Chaotic». Антон — не какой-нибудь сексист, он против гендерных стереотипов, да и ребят можно назвать прогрессивными. Черт, эти люди принимают его с превращениями в тунца, а Ирка еще и живет рядом, каждую минуту готовая кинуться на помощь. Ладно, Кузнецова не платит за жилье, а квартира у Антона хорошая, двухэтажная — сплошная выгода, еще и секс — хороший бонус, хотя эту лавочку Антон прикрывает сразу, как только сближается с Арсом. И все-таки эти люди, продвинутые и толерантные, впихивают пакет ему в руки и командуют почти хором: — Тося, ты девочка. Иди готовь. Антон закатывает глаза. — А заказать никак? — Закажем мы суши, — говорит Эд, — а это салат, его пока привезут, хоть из лучшего ресторана, все обветрится к хренам. Очень хочется домашнего, подсоби, а? Вон, возьми Булку в помощь. Булка с салатом — отличное сочетание. — А че, единственная реальная девушка не в кассу? — спрашивает Егор, высовываясь из ванной. — А единственную девушку и так на каждом семейном празднике к плите ставят! — кричит Ира, кажется, из гостиной, и наконец показывается, придерживая косметичку под мышкой, с одной накрашенной бровью. — У меня на ваши салаты уже аллергия, а я его даже есть не буду. Кому нужнее, тот и готовит. — Ну, я могу помочь, — влезает Арсений, — а то неловко. Я ведь гость. — Вот именно, ты гость, — первым отмахивается Шаст, — так что я протестую. Отдыхайте, мы с Булкой все приготовим. Егор ворчит что-то о том, что его не спросили, но у Антона есть цель, он ее придерживается. Квартира у него неприлично большая, так что можно крикнуть с одного конца — и звук не доберется до другого, а ребята, кажется, и вовсе уходят курить на лоджию второго этажа, но он все равно тщательно проверяет, закрыта ли дверь; еще не хватало, чтобы его нытье попало не в те уши. В данном случае — любые уши не те, кроме Егоровых, и то — только потому что он в теме, а Антону нужно с кем-то это обсудить. — Слушай, ты не ревнуешь? — спрашивает Антон будто невзначай, пока выгружает ингредиенты. — Кого к кому? — Егор подключается тоже, достает из пакета батон и фыркает: — Прикол, они решили, что мы настолько молодцы, что бахнем сухарики сами. Может, ну его в пизду, этот Цезарь? Закажем щас быстренько, а скажем, что сами сделали. — Заметят, — хмурится Шаст. — Обязательно заметят, еще стебаться будут, хитрые жопы. Не хочу дать им повода нас стебать. К тому же, в прошлый раз реально Макс с Эдом борщ варили, чтоб как дома было. — И чуть не пересрались, потому что у Скря рецепт украинский. Помню, помню. Так что там про ревность? Антон, выуживающий из запаса продуктов подмороженную куриную грудку, так и застывает с коробкой в руках; холодный пластик обжигает пальцы. Кажется, будто вся решимость касательно этого обсуждения выветривается за те секунды, что они меняют тему, и теперь он снова ощущает себя дурацким и неуклюжим; потому что неправильно так чувствовать, и думать так неправильно тоже — он ведь не психопат, не будет ничего запрещать, давить, шантажировать. Он нормальный, черт возьми, человек. Так почему же нерешенные вопросы скребутся внутри, омерзительно воняя двойными стандартами? Он ведь сам официально в отношениях. — Арса к Эду. То есть Эда к Арсу, конечно, — оговаривается он, занимаясь курицей, только бы не смотреть в глаза. — Они хорошо общаются, я бы сказал, иногда — даже слишком. Типа, серьезно, парные шмотки? — Мне кажется, это был единственный повод заставить Арса что-то купить. — Егор достает сковородку из посудного шкафа, пальцами рвет батон — вот тебе и «как дома»; не поспоришь ведь, в ресторане такого не найти. — Ты, может, заметил, но он немного принципиальный, при том, что финансово в полной жопе. Много он там напродает книжек… А если и да, то зарплата — все равно мизер. И это не плохо, типа, у него нет буста в виде богатых предков, но почему бы не помочь? Эду на эти деньги похер, они ничего не решат. Антон думает, что все-таки переобщался с Арсом — как иначе объяснить, что Егоровы слова царапают по живому? В них слышится добрая, но жалость, и если раньше он считал бы это нормальным, — спасибо, что не унижают за бедность, — то теперь явно чувствует удар по гордости — причем по гордости чужого человека. Хотя назвать Арсения чужим не поворачивается язык. — Думаешь, дело только в этом? — А что, Эда вдруг понесло покупать парную одежду? Что дальше, предложение и помолвка в каком-нибудь Израиле? — Почему в Израиле? — Потому что Арсений — та еще скряга, а там разрешены однополые союзы. — Егор фырчит, ругается на индукционную плиту, и Антону приходится помочь зажечь конфорку; сам он пользуется этим неоправданно редко, предпочитая доставку, кафе и целебные голодовки в период учебных завалов. — А если серьезно, то это у тебя чувства и, соответственно, заинтересованность появляются сейчас, я-то давно про Арса знаю. — Я Эда давно люблю, — говорит Антон. Грудка не поддается — микроволновка размораживает только бока, и они покрываются мерзкой испариной; он остервенело пилит ее ножом, будто пытаясь отвлечься от неприятно зудящих мыслей. — Я про то, что ты любишь Арса, — просто отвечает Егор, и Антон, видимо, так остервенело мотает головой, что приходится добавить: — Окей, не любишь, а влюблен, или он тебе нравится. Я знаю, это все разные вещи. Но ты в нем не уверен, и это нормально, хотя и немного грустно, но на данном этапе… Вы же ничего друг другу не обещали? — Мы вообще это не обсуждали, — мрачно признается Шастун. Почему-то мысль о том, чтобы поговорить, не приходит ему в голову. Вернее, мелькает, конечно, но не задерживается надолго — кажется, чтобы подобраться к Арсению, нужен больший эмоциональный запас, больше тоненьких нитей, связывающих вместе. Арсений не похож на того, кто влюбляется с первого взгляда — если бы принц приехал спасать его из башни, он наверняка устроил бы экспресс-тест на совместимость, прежде чем спуститься по простыням из окна, еще и водительские права на коня затребовал бы. Антон на этом празднике жизни ощущает себя наивным шестилеткой — только в садике подойти к кому-то и пролепетать «ты мне нравишься» было куда проще. — Ну вот, а мы с Эдом обсуждали. И верность, и что делать, если кто-то начнет ревновать. У меня уже нет нужды, понимаешь? — Очень хочется пошутить про ссанье; Антон держится из последних сил. — И сейчас ты спрашиваешь меня, уверен ли я в парне, с которым встречаюсь больше года. Возвращаю вопрос: а нахрен бы я с ним тогда встречался? — Я не хотел тебя оскорбить. — Единственное, что может выдавить из себя Антон. — Я не смотрел с такой стороны, извини. — Да ладно, я ж все понимаю, — отмахивается Егор, лениво перемешивая сухарики. — Но можешь быть уверен, что у них ничего нет. Ничего романтического, в смысле. Эти двое привязаны друг к другу, как Болек и Лелек, вечно делают какую-то хрень вместе. Арсений его любит, хоть и по-дружески, но мне иногда кажется, что тут дело еще и в выслуге лет. Не проебывайся год — и войдешь в ближний круг. — Хотелось бы побыстрее, — вздыхает Антон и все-таки закидывает курицу в ковшик, — как думаешь, она сварится, если на ней еще иней держится? — Рано или поздно, так или иначе, — просто говорит Егор и добавляет смешливо: — Впрочем, как и вы с Арсом. Крид спрашивает что-то еще — про очередное превращение, о котором Ира, конечно, разбалтывает на всю компанию, потому что переживают все одинаково, и — следом — о том, как он планирует объяснять это Арсению. Вопрос до безобразия логичный — что знают все, то рано или поздно рухнет и на несведущую голову, и в силах Антона сначала объясниться, а потом уже становиться тунцом. Можно даже устроить персональную демонстрацию — перекидываться сам он может, но до сих пор у него не возникало такого желания. Но Антон молчит — да-да, как рыба; у него, честно, ноль вариантов, как к Арсению подступиться. Доверие доверием, но такие вещи не говорят между делом — привет, мол, как дела, как сессия, а я, кстати, иногда превращаюсь в рыбу. Тунец, знаешь? Из него еще консервы вкусные делают. Хотя от консервов Антон отказывается — есть сородичей как-то неуютно. Макс приезжает позже — когда чертов салат почти готов, Антон ловит дзен, а Егор обгрызает половину ингредиентов, так что приходится на него шипеть, ворчать и забирать помидоры из-под носа; снова бежать в магазин не хочется никому, ждать доставку — тоже. — Вот нахрена? — спрашивает Антон, когда ребята с Ирой подтягиваются в кухню. — Быть буквально миллионерами, чтобы пахать вот так? — Это папа у тебя миллионер, а ты — нет, — справедливо замечает Выграновский. Арсений подкрадывается сзади, тянет руку через Антоново плечо, выхватывая листик салата, по-кроличьи грызет над ухом и наконец садится прямо на стол, игнорируя расставленные в ряд стулья. Стол в кухне длинный, массивный, из цельного дуба — Антон помнит еще, как мама тряслась, когда его затаскивали внутрь, только бы не поцарапалась поверхность. Сейчас не хочется ворчать ни на стол, ни на сидение рядом с продуктами — Антона просто плавит, что Арс выбирает быть ближе. Именно к нему ближе; пока Егор с Эдом вращаются на орбитах друг друга, не особо сближаясь, потому что попросту некуда и незачем подтверждать принадлежность друг другу в каждую минуту жизни, Арсений по-детски трогательно держится рядом, подъедая кусочек курицы всякий раз, как Антон отворачивается. — А на него ты не ворчишь! — фыркает Егор, карикатурно поджимая губы. — У тебя есть любимчик? — Ты только сейчас заметил? — подхватывает Заяц и, приподнявшись, хлопает Арсения по плечу. — Рыбка, подбери слюни, сейчас целый аквариум себе накапаешь. Антон морщится; детские насмешки не задевают, но вызывают едва ощутимое смущение — он и без того чувствует себя неловким, будто связанным по швам, когда не понимает, что делать и как себя вести. Они с Арсом не встречаются, не озвучивали чувства, ничего такого — может, ему вообще неприятно это слышать. Антон кидает на Арсения взгляд — не быть ему шпионом, но уловить чужие эмоции сейчас важнее, чем скрыть подступающую к горлу нежность; он и так ощущает себя собакой, спрятавшейся за шторкой, да только все четыре лапы и зад с виляющим хвостом торчат снизу. Арсений смотрит на Иру — и это самое неожиданное и ожидаемое, что только можно было предположить. Проверяет реакцию? Когда они с Арсом в последний раз это обсуждали, Антон как мог объяснял, что они не совсем пара, скорее друзья, а Арсений отмахивался, мол, «не совсем пара» — это что-то мутное, неопределенное, ему такое не нравится. А теперь Ира кивает, салютует бутылкой пива и комментирует: — За здоровье молодых! Не язвительно и не зло — скорее, смешливо, и Арсений в недоумении склоняет голову вбок; разобраться в хитросплетениях их страстей он так и не может, но Антон уже знает — не полезет, пока не прощупает почву и не будет уверен, что стоит ровно. — Кстати, про аквариумы. Я видел у тебя в спальне, — говорит Арс, и это еще не вопрос — ничто не вопрос, кроме вопроса, но суть уже ясна. — Не знал, что ты держишь рыб. Хотя там нет рыб… Антон чувствует себя йогом, ступающим по гвоздям; хотя йоги учатся и готовятся, а он может только импровизировать. Здравый смысл подсказывает, что можно придумать с десяток объективных причин держать пустой аквариум в спальне — да даже с водой; мало ли чудаков. Но сейчас обрывки мысли вылетают из головы — он настолько привыкает к мысли, что Арсению нужна честность, будто тот может просветить его рентгеном и найти малейшую ложь. — Да, у меня недавно умерла рыбка, — наконец отвечает он, почесывая нос, — до сих пор не могу убрать. — Оу. — Ну вот, теперь Арсению неловко, молодец, возьми с полки пирожок. — Недавно? Ты не говорил. — Это была драма для меня. Только не смейся, но я любил эту тупую рыбину. — Да, у меня к нему была особая нежность, — добавляет Ира, давясь смехом. Антон невольно раздражается. Одно неловкое движение — и его и без того неуклюжая ложь треснет по швам, как хрупкое украшение, и разлетится по полу блестящими жемчужинами. — А что была за рыбка? — спрашивает Арсений. — Я не сильно шарю, но, может, твою я знаю. — Тунец, — кричит Макс с другого конца стола, — этот, голубой. Дорогой до пизды. — Не все измеряется деньгами, — парирует Шаст и возвращается к салату. Блядство, какое же блядство; они перекидываются взглядами, и Арсений смотрит с непреходящим удивлением — то ли пытается вспомнить, какого размера тунец, то ли гадает, почему это вызывает такой взрыв эмоций. Ребята хихикают себе в ладошки, и это действительно похоже на блядский цирк — если бы они были шпионами, то провалились бы на первом же задании; благо, Арсений вряд ли может предположить, что один из них — оборотень-рыба. И все-таки выпить Антону нужно — почти необходимо. Он отыгрывается, впихивая Эду три бутылки вина и разномастный набор специй и командуя: — Хочу глинтвейн. — Реально, — поддакивает Ира, растекаясь по столу; две бутылки пива на голодный желудок делают свое дело. — Может, закажем? Антон качает головой. — Нет, хочу домашний. Из доставки пока доедет — остынет, расплескается, и вообще, там херню разольют. Не по-семейному. — Ну так бы сразу и сказал, что хочешь не глинт, а меня помучить, я бы тогда, вон, апельсинками пожонглировал или на шпагат бы сел. Хотя хера с два у меня там от шпагата что-то осталось, конечно. — А я тоже хочу глинтвейн, — тянет Егор, с улыбкой подходя ближе и укладывая голову на Эдово плечо; тот фыркает — и молча встает к плите. — Веревки вьешь, — смеется Ира и укладывает ноги на стул.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Они перетекают на пол уже через час — и не из-за алкоголя, а просто по зову сердца; так кажется проще, хотя у Антона в голове эхом — мамины причитания, когда он, маленький, выползал с очередного скучнейшего банкета, проскальзывая под стол, и непременно обтирал колени — иногда до царапин и синяков. Хотя он весь был такой — шумный, побитый то тут, то там, потому что ребенок познает мир, и это нормально. Сейчас ему кажется, будто он познает мир заново. Антон не верит в судьбу, в звезды, которые якобы должны указать верный путь; он предпочитает позориться самостоятельно. Поэтому и с Арсением наедине он остается, попросив Эда придержать всех внизу, когда Арс уходит курить. Никто не спорит — и почему-то не идет следом, обсуждение в компании слишком жаркое — рассказывают истории про дрочку вперемешку с учебными скандалами; Антону интересны обе темы, но Арсений интересен больше. — Ты же не куришь, — говорит он, появляясь в дверях лоджии; от мысли о том, что Арс сам пришел в его спальню, по телу ползет покалывающая радость — будто впервые привел в гости симпатичную одноклассницу. Правда, когда все приглашали одноклассниц, он как-то сразу сосредоточился на парнях, звал именно их и долго показывал футбольные грамоты и медали. — Если ты свалил, чтобы посидеть в тишине, то я пойму. Уйти? Арсений смотрит на него долго-долго — будто решение принимает; но окно закрыто, а сигареты в руках действительно нет. Арс по-хозяйски сидит в кресле-мешке, которое Антон покупает ради таких вот перекуров, чтобы долго-долго смотреть на виднеющиеся вдали небоскребы. — Может, я просто хотел еще раз посмотреть на аквариум, — смеется Арс, но кивает: — Заходи уж, раз пришел. — Смотрю, ты освоился в чужом доме, — фыркает Антон, но Арсово лицо кривится так сильно, что он жалеет через долю секунды. — Я не хотел сказать ничего плохого, если что. Даже радостно, что тебе здесь классно. Арсений молчит снова, и эта привычка выводит Антона из себя. Он и сам не понимает, что раздражает больше — если Арсу необходимо молчать, чтобы собраться с мыслями, или что он делает это намеренно, скрывая первичную, более честную и настоящую реакцию. И лицо становится восковым — Антон знает, что оно может быть смешливым, почти светящимся. Антон, пожалуй, только на себя и злится — так старался не ляпнуть херни, хотя помнил, что Арс — не хрустальный; но даже самого сильного человека можно сломить. — У меня был момент в жизни, — наконец говорит Арсений, и Антон садится на пушистый коврик рядом, хочет уже потянуться к его руке, но Арс прячет пальцы в подколенные ямки, — когда я так же пришел в гости к однокласснику. А я учился в жутко пафосной гимназии, знаешь, из тех, где половина за деньги, а половина — за ум, и первые чморят вторых? — Антон кивает. — Вот такое место. И меня позвали в гости, да, я даже подумал, что мы можем дружить. Не все ведь измеряется в деньгах? А он ходил за мной по пятам и буквально рычал, чтобы я не трогал тот антиквариат, тот дорогой диван и еще какую-то элитную хрень. И нет, я не планировал ничего бить, но там вещи как будто даже взгляда моего были недостойны. — Это отвратительно, Арс. — Антоново возмущение, пожалуй, более искреннее, чем когда-либо. — Это не то, чего ты заслуживаешь, и не то, что когда-либо получишь в моем доме. Если хочешь, можешь пойти порвать коллекционное покрывало и наблевать в ванную за триста гребаных тысяч, потому что ты мне нравишься. — Это самое странное признание в моей жизни. Арсений закатывает глаза — но смеется, и от этого где-то внутри щелкает выключатель, нутро заливается теплым светом — и слетаются мотыльки. Крошечные, постукивающие изнутри лапками, отчего все щекочет и потряхивает. Антон достает пачку сигарет, прикусывает фильтр. — Не против, я закурю? — Это же твой дом, — пожимает плечами Арс. — Я спрашивал не об этом. — Кури. Реально, норм. Приходится встать, приоткрыть форточку — по лоджии тут же проходится волна льда; поцелуй снежной королевы. Хотя Антонов король не спешит его целовать — сидит, неуклюже покачиваясь вперед и назад, и — снова молчит. На этот раз Антону комфортно — сердце не стучит чаще, ладони не потеют, и все это — один сплошной плюс. Хотя идея о том, что он превращается в рыбу от переизбытка эмоций — всего лишь теория, выдвинутая однажды Ирой, не хотелось бы шлепнуться плавниками оземь здесь и сейчас; таких откровений Арсений не переживет точно. Зато может пережить другие — так думает Антон, искоса поглядывая на Арса. К середине сигареты тот вибрирует мелкой дрожью, на челке оседает единственная добравшаяся снежинка. Антон вздыхает, — учить и учить еще говорить прямо, — и расстегивает толстовку и, изловчившись, накидывает на Арсовы плечи. Тот так и смотрит в стену — не успевает даже ничего понять, зато после поднимает взгляд и очаровательно хлопает ресницами в немом вопросе. — Что? — спрашивает он, будто возможно много вариантов, но все-таки добавляет: — Спасибо. — Замерз ведь. Антон улыбается с мягким укором и — в порыве непонятно откуда взявшейся смелости — тянет палец, жмякая его в нос. Арсений — чудо! — изворачивается, пытаясь прикусить подушечку, но все равно блефует и не кусает, когда Шаст намеренно поддается. Смешной — угрожать может, сделать — нет; хотя Антон ведь такой же, сколько думает о том, чтобы сгрести яйца в кучу и признаться хотя бы в симпатии — а в нужный момент хлопает губами, как рыба. Хотя он и есть рыба, но в данной ситуации это его не оправдывает. — Это очень мило, — говорит Арсений, и как-то заранее становится понятно, что дальше не будет ничего хорошего; в сказках не бывает оговорок, а у них бывает, и они вряд ли приведут к счастью, — но мне иногда кажется, что ты пытаешься ко мне… подкатить? — А что, когда-то не кажется? — не особо раздумывая, брякает Антон. — Но ты в отношениях. — Не без этого. — Шаст — не Остап, но его несет. — Но я же говорил, что мы друзья. Не пара. — Вы живете вместе. — По необходимости. — И Эд представил вас парой. — Это внутренний мем. — И… — Арсений морщится. — Я не хочу играть в «да, но». Понимаю, о чем ты, но не хочу малейшей недосказанности, а здесь ей пасет за версту. Ты прикольный, и мне нравится с тобой общаться, и ты мне нравишься, честно, плевать даже, что ты мажор. Но вот так… Антон вздрагивает. Это «ты мне нравишься», несмотря на контекст, прошибает волной едва сдерживаемой нежности. Хочется обнять Арса, да так, чтоб трещали кости, но что-то подсказывает, что тот вряд ли это оценит — сидит ведь, нахохлившись, только кутается в Антонову толстовку, вдыхает запах. Чем она там воняет — уж не рыбой ли снова? Хотя от рыбы Арсений вряд ли расплылся бы в блаженной улыбке. Тунцовый вопрос всплывает в голове чем-то неотвратимым, надвигающимся на них, как снежная буря — не сбежать ведь, все равно занесет, но Антон не хочет решать это сейчас. И все-таки идея двигаться дальше, не осветив буквально важнейший аспект жизни, пахнет тухло. А Арсений, смешной, так печется о совершенно неважном. Иногда — почти всегда — Антон думает, как же ему повезло, что ребята узнают все сами и принимают его во всех ипостасях, потому что как рассказывать людям об этом приколе, он не знает до сих пор. — То есть тебе нужно, чтобы мы с Ирой однозначно и четко не встречались? — спрашивает он и тут же исправляется: — Извини, нам нужно. Для нас нужно. Он выделяет голосом это «нас», и Арсений кивает. — Но мы можем жить вместе? — уточняет опасливо; отказаться от реанимационной бригады в лице Кузнецовой он пока не готов, особенно сейчас, когда так свежи воспоминания о последнем превращении. — Если что, у нас тут две спальни, можешь глянуть дальше по коридору. — Ты неправильно понял. Я не надсмотрщик, я просто хочу честности. Да — да, нет — нет. С кем ты живешь — твое личное дело, хотя, если мы с тобой когда-нибудь съедемся, я бы все же хотел жить вдвоем. — Рад, что ты рассматриваешь такую перспективу, — улыбается Шаст и тут же достает мобильник, торопливо набирает сообщение. — Ира сейчас подойдет. — Что? — Ира, говорю, подойдет, будем решать. — Прямо сейчас? Антон, честно, не знает, что ответить — он и сам в ахуе, но есть ощущение, что так внезапно родившаяся смелость может покинуть в любой момент, и тогда они с Арсом потратят месяцы, чтобы вернуться в эту точку. А пока Арсений открыт миру — и ему лично, нужно ловить момент, оговаривая важные вещи на берегу. Хотя Антон — буквально рыба, ему не то чтобы комфортно на берегу, но это все мелочи. Светлая мысль о том, в какую же авантюру он ввязывается, настигает минуты через три; Арсений притихает, смотрит только странно, и так и хочется спросить, насколько ему вообще нормально. Арсений опережает — говорит первым: — Тох, ты… Ты же понимаешь, что это нихрена не значит? В смысле, мы не кинемся радостно в объятия друг другу, даже если Ира махнет флажком. Я вообще никуда кидаться не собираюсь, потому что впустить человека в свою жизнь — это… Что — это, Антон узнать уже не успевает: на пороге лоджии появляется Ира, плюхается на ступеньку и косится почему-то на Арса. — Что у вас здесь происходит? Как и нахуя — все Антоновы вопросы; он удивляется Ире так, будто не писал ей пару минут назад, но теперь все кажется еще более дурацким. А на что он рассчитывал — что Арсений сходу раздвинет ноги, как только окажется, что они не вместе? Нет ведь, совсем нет — просто кажется, что нужно прояснить и поставить пусть не точку, но хотя бы запятую в нужном месте, даже если остаток предложения затянется еще на три строки. — Ира, мы встречаемся? — спрашивает он и больше всего боится, что она скажет то же, что и всем остальным — «конечно, да»; неправильно сформулированный вопрос. — Тебе версию для народа или правду? — щурится Кузнецова. — И это как-то связано с тем, что вы тут сидите и перетираете за жизнь? Дай угадаю, Арс, ты принципиальный и не даешь тем, кто в отношениях, а Антошка выглядит так, будто он в этих самых отношениях? Вам нужно благословение? — Как ты… Антон осекается; рассказывать больше — глупо и неэтично, но как же обидно, что Ира, по сути, видит обоих насквозь, пока он сам болтается в густой болотной жиже, не в силах пошевелить ни одним плавником. Если он рыба, то та, что лежит кверху пузом и вот-вот пойдет на паштет. — Это очевидно. Ну, стало очевидно, когда ты меня позвал. — Ира пожимает плечами. — Извини, но это норма, всегда больше шаришь за отношения, когда находишься не в них. Эмоции глаза не застилают, все такое. И отдельно прошу прощения у Арса. Посмотри, — смотрит она на Антона, — он охерел от таких вещей. — Не говори о нем в третьем лице, он тоже здесь, — говорит Антон и тут же спохватывается: — Блять. Арсений смеется — и это неожиданно даже; Шаст скорее поставил бы на то, что он отмахнется или снова закроется на все замки — и это было бы более логично, учитывая, что Антонова авантюрность сейчас на уровне «да погнали в Лиссабон на недельку» — вот только у Арса нет ни времени, ни денег. А тот хихикает, прикрывая ладошкой рот; комфортно значит. Странно — но удачно; хоть кому-то из них хорошо. Хотя Ире хорошо тоже; она будто смотрит на них, как на персонажей в «Симс», которых нужно свести — вот те дураки, с которыми нажимаешь первый поцелуй, а они отказываются, потому что недавно знакомы. — Закурить есть? — спрашивает она у Антона, а потом оглядывается на Арса: — Нормально будет, если я закурю? Тепло так, правильно — за это Антон Иру и любит. Давно уже не как девушку, ту, которую уведешь из башни, бесстрашно одолев дракона и сотню драконьих же ловушек в пути, но как друга — да; она хорошая, и дело, как бы банально это ни звучало, не в нем и не в ней — просто так совпало. Просто ушло влечение, но осталась уверенная благодарность вперемешку с интересом. Арсений кивает и вдруг замечает колюче: — Понимаю, нервы. Улыбается — а у самого руки подрагивают; Антонова толстовка смотрится на нем так правильно, что ни отнять, ни прибавить — Антону нужно, чтобы так было всегда. Если Арсений, конечно, захочет. — Дураки вы. Я все понимаю, но вы — дураки, — говорит Ира, и в ее словах слышится недосказанное «…особенно ты, Шаст»; он не сомневается, что она нежно поиздевается над ним наедине. — Но рыбка не врет, мы действительно не вместе в смысле пары. Да вообще не особо вместе — не больше, чем Антон с Эдом или Эд с Максом. Друзья? — Друзья, — подтверждает Антон. Он готов поспорить, что в Арсовом взгляде отражается подобие облегчения — даже губы расслабляются, будто до сих пор он их поджимал. — Но если так нужно, то давай больше не будем пиздеть, что мы прям пара-пара. На самом деле, я не знаю, зачем мы это делали. — Чтобы наши предки не бухтели и не клеился никто лишний, — заботливо напоминает Антон. Все ведь так и начинается — однажды они до утра говорят, обсуждают пропавшее влечение, зато вспыхнувшие с другими людьми искры, и доходят до того, что им не нужны отношения — ни с другими, ни друг с другом; это не мешает им заниматься сексом, летать в совместные отпуска и вести быт — по сути, ничего не меняется, кроме внутренних ощущений. Но тогда они самоуверенно не проговаривают алгоритм на случай реальной влюбленности кого-то из них: Ира для этого слишком волчица-одиночка, а Антон — тунец, и это не состояние тела, а стиль жизни. А теперь — Арс. И никто, по сути, не знает, что с этим делать. — Ну, получается, расстаемся? — спрашивает Ира, хлопая Антона по плечу. — Но мы будем жить вместе, я привыкла. Это же норм? — Норм, — неожиданно вставляет Арсений. — Прекрасно. Счастья вам и здоровья, пойду оплакивать утраченную любовь. Скажу ребятам, чтобы они вас не трогали. Хотя это, конечно, свинство, ты же собрал гостей. — Она улыбается, демонстрируя, что вовсе не обижена. — Арс, если случится что-то страшное, зови, я знаю, что делать. — Да что может пойти не так, — рассеянно отзывается тот; по ощущениям, мыслей у него сейчас больше, чем может вместить дурная растрепанная голова. Антон фыркает — вряд ли даже в самых смелых мечтах Арсений может представить, что речь идет о превращении в рыбу; но для таких секретов точно пока не время.