Глава 9: Война без конца.
18 марта 2026 г., 22:37
Джинни пришла в себя после обезоруживания и пытки с поразительной быстротой. Желание пересилить боль — ради друзей — не оставило ей иного выбора. Она собрала неполный взвод из двадцати трёх солдат и, ориентируясь по указаниям тех, кто видел, где именно это произошло, повела их ко входу в Черносвят.
Они спешили вперёд, ничего не слыша и почти ничего не видя. На весь отряд был всего один прибор ночного видения — такие вещи после ядерной войны не так-то просто было заменить. Особой пользы от него всё равно не было. Джинни вызвала свет палочкой, но чары вокруг Черносвята будто жадно его пожирали. Впереди, сквозь лес, тускло мерцал слабый красный свет, и это по крайней мере давало им естественную цель.
А потом, моргая от контрового света, они заметили движение. Они поняли это по тому, как тусклое красное сияние то приглушалось, то снова выравнивалось, когда перед ним проходили люди. Ветераны-солдаты обменялись жестами и передали Джинни предупреждение из рук в руки — видимость была слишком плохой. Сама уже ветеран, она мгновенно собралась и дала понять, что поняла.
Они зачерпывали пригоршни снега с гниловатой земли Черносвята, набивали снегом рты, чтобы скрыть пар дыхания, и развернулись серповидным полукольцом, так, чтобы Джинни всё ещё могла прикрывать их из середины, пока сама осторожно опускалась на колени с палочкой в руке.
Они подняли винтовки, снятые с предохранителя, и мгновение повисло в абсолютном напряжении. Если бы они знали — знали наверняка, — что там впереди именно враг, они открыли бы огонь. Если бы волшебники и ведьмы не успели поднять Протего, если бы первая рябь автоматного огня, разорвавшего тьму, оказалась для них совершенно неожиданной, они попадали бы как любые другие смертные. Любое живое существо умирает от пули в мозг или в сердце.
Проблема заключалась в том, что они колебались, боясь устроить огонь по своим же. Если у врага не было таких же отделившихся групп, как друзья Джинни, которые находились где-то там, внизу… или если, по соображениям целесообразности, им было просто наплевать… тогда они всё равно могли опередить взвод Джинни. В конце концов, если бы она отдала приказ стрелять сейчас, Гермиона или Дора могли бы погибнуть в ту же секунду.
Если она не поймёт быстро, кто именно перед ними, всё кончится катастрофой.
Войти в Черносвят аппарацией Джинни не смогла, но вдруг задумалась: а может, внутри Черносвята можно аппарировать от точки к точке? И эта идея, этот образ безрассудной дерзости, схватил её за сердце. Она показала Васе знак ближнего боя.
Она почувствовала на себе его взгляд, но решение уже было принято. Ему придётся просто довериться — волшебники знают, что делают. В тишине засады не было ни времени, ни возможности что-либо объяснять. И ей самой оставалось лишь безоговорочно верить в их меткость.
Джинни крепко зафиксировала в голове образ приближающихся фигур и попыталась аппарировать прямо за спину той, что шла впереди.
Она возникла на месте с палочкой, уже готовой дать свет. Аппарация — удачная! Но разум успел возликовать лишь на секунду. Даже в этом слабом, неверном свете она уже различила силуэт того самого корсета.
Беллатрикс.
Она резко вскинула палочку.
— Люмос!
В тот миг, когда вспыхнул свет, солдаты скорректировали прицел, чтобы не задеть своего командира, и вжали спуск. Это была вечность длиною в удар сердца. Но яркий свет неизбежно сбивал им наводку: глаза уже успели привыкнуть к темноте, и другого способа передать сигнал, сделав то, что она сделала, не было. И всё же она дала им шанс сделать первый выстрел. А именно на это её люди и рассчитывали. Они шли на риск, они посвящали этому жизнь — первому выстрелу, зная, что против волшебников второго может уже не быть.
— Петрификус Тоталус! — голос Беллатрикс завизжал от силы, закипел и обрушился на Джинни, всё ещё занятую тем, чтобы предупредить и направить своих людей.
Джинни почувствовала, как магия стягивается вокруг неё, и попыталась поставить защиту.
Беллатрикс уже развернулась назад и этим же размашистым движением закончила то, что требовала её палочка.
— Протего!
Сила накрыла её — и не только её: пули, ударяясь о щит, уходили в ночь дикими, безумными рикошетами и от неё, и от её людей. Ни в скорости, ни в мастерстве, ни в силе никакого сравнения просто не было.
И всё же на одно мгновение Джинни удалось завершить защиту от Петрификуса, и ей показалось, что положение ещё можно спасти. Она стряхнула с себя надвигающуюся скованность и вскинула палочку в ответ. Ей удалось отбиться от парализующего заклятия и начать контратаку — только чтобы снова встретить: Протего! Беллатрикс с той же ловкостью переходила от отражения пуль к отражению чар, и снова закрывалась от обоих.
И снова. Она была так быстра. Так искусна. Для Джинни это было почти деморализующе, но она удерживала позицию, медленно отступала и продолжала отбивать атаки, а вокруг неё её солдаты тоже отходили назад, ведя ровный огонь, чтобы их не смяли другие волшебники Беллатрикс.
Джинни не могла делать ничего, кроме защиты; численность противника уже почти давила её. Вырисовывая блоки палочкой, она решила перейти к физической схватке. До Беллатрикс оставалось считаное расстояние, а это давно уже не было никакой правильной дуэлью — это была драка на выживание. Поставив ещё одно Протего, Джинни рванулась вперёд и врезалась в Беллатрикс плечом. Та качнулась в сторону и на мгновение перестала бросать в неё заклятия, но этим Джинни воспользоваться уже не успела: её тут же накрыли подчинённые Беллатрикс, и к тому времени, как она сумела вырваться, Беллатрикс уже снова была в бою.
И тут бой резко оборвался — между ними взметнулась защитная преграда.
— Хватит! Перемирие! Я объявляю перемирие! — прозвучал голос Гермионы Грейнджер, а Нимфадора снова подняла в воздух свет с палочки, и приказ прекратить огонь волной прокатился по лесу.
Звуки боя начали стихать.
Беллатрикс отступила и с насмешливым поклоном повернулась к Джинни.
— Опять, грязнокровка? Это уже начинает походить на то, что ты просто хочешь помочь мне победить.
— У меня есть приказ, — ответила Гермиона, подходя к Джинни. — Просто отойди с дороги, чтобы мы могли вынести раненых.
— У меня тоже есть раненые, — упрямо бросила Беллатрикс. — И это не я устраивала засаду вашим людям. Это Уизел сделала это против меня!
— Я не пускаю Сектумсемпру в людей так, чтобы сдирать их до кости, — ответила Гермиона.
Сверху, сквозь магию, скрывавшую Черносвят, опять начала просачиваться лёгкая снежная пыль, ложась на них неровными пятнами.
— Если не дашь нам пройти, значит, пойдём дальше вместе. Под перемирием.
— У меня мёртвые, — сказала Беллатрикс.
— С каких это пор тебя волнуют мёртвые? У меня тоже.
— У тебя мёртвые маглы. И даже не смей ни на секунду делать вид, будто это то же самое, что мёртвый волшебник. Грязнокровка, я бы устроила тебе могилу, но твои маглы и до этого недотягивают.
— Ты бы и не потрудилась, Лестрейндж, — ответила Гермиона. — Как называешь меня грязнокровкой, так и не стой тут, не ври: либо шагай, либо умирай.
— Это не ложь. Я бы устроила тебе могилу ради той магии, что есть в тебе. Это заслуживает уважения даже тогда, когда вы её украли, а может, особенно потому, что украли. Ты и тебе подобные ничего не понимаете в Чистоте Крови. Для вас магия — всего лишь инструмент, ничем не отличимый от оружия.
И это сказала серьёзная, разумная Беллатрикс — на одно-единственное мгновение безумие в её голове будто отступило, и Гермиона невольно замешкалась.
Потом Беллатрикс отвернулась и пошла дальше вместе со своими людьми, держа в одной руке Рабдос, а в другой собственную палочку. Русские двинулись параллельно им, на безопасном расстоянии сбоку. И палочки, и винтовки оставались наготове; никто не доверял никому, и все понимали, что малейшая ошибка — даже совершенно случайная — снова взорвёт бой. Таков был риск, который они сейчас принимали.
Гермиона остро чувствовала, что, неся раненую подругу, совершенно уязвима для удара Беллатрикс. Но та, казалось, была одержима одной-единственной целью — унести Рабдос. Они выходили через магический проход из Черносвята в той натянутой тишине мира, которая бывает только между смертельными врагами.
Солнце ударило так резко, что Гермиона, прежде чем идти дальше с Ларисой, потянулась за тёмными очками. Больше она на Беллатрикс не смотрела, пока та не окликнула её.
— Повеселись, грязнуля!
Гермиона лишь стиснула зубы, а потом Беллатрикс и её волшебники, Рабдос и тела павших — все разом аппарировали обратно к своим. И Гермиона с её людьми остались одни: в снегу, на солнце, на склоне. С Ларисой на руках. Зимний холод уже подбирался к костям, когда схлынувший адреналин начал отпускать. Но лучи солнца, пробивавшиеся между деревьями, были до странного прекрасны, и на миг она остановилась, чтобы подумать.
С одной точки зрения, они свою миссию провалили. Но всё равно оставалось то, за что стоило драться. Миг закончился. Гермиона пошла дальше. Ей нужно было доставить Ларису к врачам. Всё остальное сейчас не имело значения. Если только ей удастся удержать живыми тех, кто ещё дышит к концу этого дня, она сможет уснуть этой ночью. И это уже была цель, за которую стоило бороться. Мёртвым помочь нельзя, но Лариса не была мертва. Пока нет. И не в этой битве.
Они дотащили её до хижины Зураба. Врачи уже ждали там, рядом с вертолётами, а старик успел вскипятить воду и порвать старую одежду, чтобы помочь с медицинскими наборами.
— Это Лариса Сергеевна, Сектумсемпра, достаточно тяжёлая, чтобы задеть внутренние органы! — крикнула Гермиона, и Ларису тут же подхватили, перенесли на кровать в хижине и уложили. У остальных бойцов ранения были не такими тяжёлыми.
Лариса посмотрела на Гермиону и улыбнулась бессмертной улыбкой, в которой была боль, но не было страха.
— Я скоро вернусь, Гермиона. Обещаю.
Гермиона наклонилась, схватила её за руку, и вместе их пальцы сжались в единый кулак.
— Чтобы тебя убить, нужно нечто посерьёзнее Лестрейндж, — сказала она. — А теперь дай им работать.
Она отступила, отсалютовала подруге и вышла. Господин Сологашвили молча всунул ей в руки чашку чая.
— Спасибо, — тихо сказала Гермиона и, взяв её, вышла наружу и встала у ив. Готовясь к медицинской эвакуации и к уходу с позиции, капитан Головин со своими людьми уже снимал с вертолётов маскировку, и снег с неё соскальзывал вниз неопрятными кучами. Воздух стоял совершенно неподвижный и чистый, и откуда-то за многие мили всё ещё доносился гул боя. Он не стихал уже несколько дней.
Допив чай, она прикурила «Беломор» и затянулась так глубоко и резко, что никотин сразу напомнил ей, как давно у неё не было ни минуты на сигарету. Думать ей не хотелось, но она всегда думала — умолкнуть её разум просто не умел. Слишком умна, чтобы не думать, и иногда это было почти проклятием. В детстве, в Хогвартсе, ей бы это и в голову не пришло. А сейчас приходило постоянно.
К ней подошёл Сергей Александрович и отсалютовал.
— Советник, — обратился он к ней.
— Да… что? — Гермиону тут же сжало коротким страхом за состояние подруги.
— Жить будет. Но теперь нужно срочно готовить санитарную эвакуацию в полевой госпиталь. Мы её стабилизировали.
— Слава Богу.
Она поставила чашку Зураба на ящик с цветами у окна его хижины и покачала головой.
— Спасибо.
— За спасённую жизнь меня благодарить не нужно, но пожалуйста. Вы верующая?
— Нет, — призналась Гермиона. — Просто в такие времена трудно придумать что-то другое.
— Это верно. Я… БОЖЕ.
Он резко повернулся в сторону и заслонил глаза рукой.
Гермиона увидела, как отблеск в окне перед ней вдруг стал куда, куда ярче. Их в основном прикрывали хребты и холмы, но…
— Господи.
***
Генерал Проничев был кадровым военным всю жизнь — профессиональным офицером Советских сухопутных войск, выпускником Военной академии имени М. В. Фрунзе, человеком, отслужившим три года в Афганистане и участвовавшим в российском вмешательстве, когда во время гражданской войны в Таджикистане спасали Душанбе от исламистских боевиков. С приданными частями под его командованием 27-я дивизия почти дотягивала до численности армейского корпуса, и, весьма вероятно, это назначение должно было стать для него последним на посту командира дивизии перед повышением до командира корпуса. Или последним вообще. С самого раннего утра янычары и приданные к ним менее элитные части, с которыми они сражались, атаковали с такой яростью и профессионализмом, какие редко увидишь в армии Пожирателя смерти. Проничев знал, что это люди безжалостные и беспринципные. Солдаты западноевропейских стран, решившие, что ради защиты своих семей — или ради личного богатства, славы и продвижения в режиме, враждебном самому их существованию, — они будут добровольно служить своим хозяевам. Мразь, и ненавидели их так же, как деды его солдат ненавидели Ваффен-СС — особенно иностранные добровольческие части, больше всего похожие на янычар Волан-де-Морта. Но, как и Ваффен-СС, своё дело они знали. Всем было бы куда легче, окажись они тупыми. Или просто околдованными. В первые дни вторжения в КНГ некоторые Пожиратели смерти, командовавшие целиком околдованными армиями, были до сказочного бесполезны. Один из них ухитрился завести всю свою армию прямо в Киевское водохранилище, потому что водохранилища, созданного в 1960-х для гидроэлектростанции, попросту не было на волшебных картах, по которым он ориентировался. Те времена прошли; война — это естественный отбор, только искусственно ускоренный. Эти янычары, со своими Challenger II, высоким боевым духом, толковой тактикой и более-менее обученными командирами, с самого утра теснили его войска. Остановить их он не мог — по мере того как они прорывались к Душети и Арагвиспири, к югу от Жинвальского водохранилища. Обычными средствами не мог. — Они подходят к позиции, товарищ генерал, — доложил один из штабных офицеров. На Военно-Грузинской дороге, между Бичнигаури и Арагвиспири, отступавшая бронеремонтно-эвакуационная машина сбросила тяжело повреждённый Т-64, который тащила на буксире, — так было легче уйти от наседавших янычар. Брошенный, искалеченный танк прекрасно скрывал то место, где его сапёры вскрыли грунт и заложили заряд. — Надеть защиту, — приказал Проничев штабу. Кодом этот приказ уже был передан всей 27-й дивизии и приданным ей союзным частям. Теперь, в восьми километрах от позиции брошенного танка, Проничев и его штаб сделали то же самое — на всякий случай. Противогаз, перчатки, герметичный костюм, плащ — полный ОЗК. — Туркмены на месте? — Так точно, генерал. По одному бронетанковому полку в каждой фланговой долине, в нескольких километрах южнее. Для контратаки этого было бы недостаточно. Но сейчас уже должно было хватить. Он поднял бинокль. Проничев видел, как по гребням на обоих флангах ползут пожары. Огромные участки склонов и леса горели, охваченные огненными бурями от обычных зажигательных боеприпасов и заклинаний вроде Адского пламени. Артиллерия и ракетный огонь оставляли над полем боя клубы дыма и резкие вспышки — удар за ударом. Там, где местность была попроще, можно было различить, как маневрируют и стреляют танки, как по дорогам идут линии колёсной боевой техники. А ближе, ближе к тому самому разбитому танку, были видны цепи спешившихся янычар: они перебегали от перелеска к перелеску, стараясь держаться укрытий, пока русская артиллерия снова и снова била по ним, прикрывая отход. А потом у этих янычар кончилось время. За то, почему они вступили в Корпус и почему служили Волан-де-Морту, им предстояло отвечать перед Богом — если Он и правда ждал, чтобы их судить. А если нет, то это всё равно был один из самых милосердных способов умереть на этой войне. Если ты находился достаточно близко. Если нет — это был очень, очень плохой способ умереть. Он увидел, как магия одного из волшебников при наступающих пожирает склон — позицию одного из его собственных подразделений. Потом прозвучало десятисекундное предупреждение, и он, как и все остальные, отвернулся и укрылся. Звание генерала значило очень мало перед той мощью, которую он сам приказал обрушить. Разумеется, спускал это не он лично. Дистанционный канал на таком расстоянии давал слишком большой риск отказа. Ему приходилось доверять, что его сапёры знают, что делать, и выберут нужный момент. Что всё случится примерно в расчётное время, так что дивизия будет к этому готова и не понесёт своих собственных потерь. А потом небо разорвал ослепительный свет, и над полем поднялось пламя тысячи солнц. Наступавшие янычары, их танки, их бронемашины исчезли во вспышке. Свет начал меркнуть по мере того, как поднимался вверх конвекцией, и превращаться в уродливое огненно-оранжевое грибовидное облако, которое медленно переходило в дым, когда цепная реакция угасла; жара, впрочем, осталась, и от центра расползались толстые ветвящиеся молнии. До их позиции докатился рёв, и ветер хлестнул по машинам. Это оглушало бы, если бы Проничев за годы войны уже не насмотрелся на применение тактического ядерного оружия. Когда избыточное давление и ударная волна прошли, туркменские танковые полки двинулись вперёд. Их системы внутреннего избыточного давления работали на полную мощность: воздух засасывался через фильтры, а потом внутри поддерживалось повышенное давление, чтобы заражённый воздух не мог просочиться в боевые отделения бронемашин. Пожалуй, не было на свете ничего сюрреалистичнее, чем волшебники, шедшие с ними и колдовавшие в полном РХБЗ-снаряжении. Но сама война была безумием, и фиолетовые, зелёные и красные вспышки внутри облака, когда союзники пошли в контратаку, было не отличить от противоестественных молний, которые рождал сам ядерный взрыв. Сверху пронеслись самолёты, ударяя в брешь ближней ПВО, по отвлечённым волшебникам, которые не могли видеть сквозь ядерное облако. Скопленную заранее авиацию пустили на поддержку контрнаступления, а огромная концентрация огня из установок «Урал» и «Град» обрушила ракеты по всему фронту. Они пошли вперёд — со страхом, но без колебаний, — в самое сердце ядерного огня.***
Луна спокойно стояла рядом с Дорой и смотрела, как на севере в небо поднимается грибовидное облако. Гермиона подошла к ней, всё ещё с сигаретой. — Страшная всё-таки штука, — прошептала она. Луна улыбнулась. — Ну, может быть, радиация хотя бы распугивает мозгошмыгов. Не может же быть, чтобы от неё совсем не было никакой пользы. Нам разве не пора идти? — Луна…? — Ну, здесь всё ещё четыре здоровые ведьмы, а для раненых нам нужен только один вертолёт. Значит, мы присоединимся к контратаке, да? Иногда Гермиона ненавидела этот жутковатый лунный дар — безошибочно угадывать, что она чувствует. Как внутри неё всё ещё жгло унижение от того, что пришлось отдать Беллатрикс Рабдос Кощея, позволить ей уйти — всё ради плана Тонкс, — и как отчаянно ей теперь хотелось помочь дивизии. В 27-й были её товарищи — и маглы, и волшебники, — и им была нужна любая поддержка, какую только можно дать. Да, Луна Лавгуд каким-то образом знала о ней всё и совершенно точно понимала, как она сейчас отреагирует. Гермиона поморщилась и повернулась к вертолётам. — Капитан Головин, грузимся! Три «Галины» могут войти в бой с четырьмя ведьмами! Анатолию Борисовичу, скорее всего, вовсе не хотелось вести свои вертолёты к поднимающемуся и медленно расползающемуся ядерному грибу. Но он был профессиональным военным и офицером. Ни заминки, ни вопроса о смысле приказа. Он вытянулся и отсалютовал. — Разумеется, советник. У нас полный боекомплект, так что справимся. Я немедленно свяжусь с майором Лукашенко, получу координаты района, где нужна поддержка, рассчитаю маршрут захода и возьму коды опознавания. Пять минут. — Пять минут, — ответила Гермиона, принимая честь и отворачиваясь, чтобы докурить. Минутой позже к ней подошла Джинни с едой. — Ешь. Ты ничего не ела с раннего утра. Это не было предложением. — Спасибо, — слабо сказала Гермиона. — Мы не сможем поесть снова, пока не отойдём из заражённой зоны, а иначе ты будешь слишком слаба, — улыбнулась рыжая. — Вася уже поднимает ребят, — добавила она. Гермиона быстро проглотила еду. — Спасибо. — Да знаю я, как это бывает. Как матч по квиддичу: никаких остановок и замен, пока не победим. Для тебя эта война именно такая, Гермиона. Мне даже не нужно быть Луной, чтобы понять, что мы всё равно бы туда пошли. — Значит, я довольно предсказуема, — признала Гермиона между новыми жадными кусками, ничуть не смущаясь того, что говорит с набитым ртом. На войне времени на достоинство не оставалось. — Главное, чтобы не в бою. — В бою нет, — ответила Джинни. — Что… — Она осеклась, передумав задавать вопрос. — Ты хочешь знать, что случилось в Черносвяте? Спроси Дору, когда всё это закончится. Но сейчас давай об этом не думать, потому что… Это часть плана. Не знаю, настолько ли этот план идиотский, как ретроспективно кажутся планы Дамблдора, но это часть плана, и мы просто выполняли план. Хотя ощущение всё равно такое, будто мы проиграли. — Значит, теперь мы сядем в машины, полетим защищать Грузию и превратим это в победу. — Примерно так, — ответила Гермиона, а потом голос её посерьёзнел. — Мне бы очень хотелось ограничиться одной ядерной бомбой, которую нам приходится взрывать в этой прекрасной стране. И ещё мне бы очень хотелось не дать Беллатрикс Лестрейндж почувствовать, будто она победила. Мы здесь, мы в строю, а наши товарищи умирают. Пойдём воевать. — Пойдём воевать, — повторила Джинни и, вздохнув, отсалютовала. — Тогда нам пора. Позади них уже раскручивались винты, и две подруги, давно уже успевшие пройти через ад и вернуться, побежали к своим вертолётам. Гермиона и Дора оказались вместе в ведущей «Галине», и три тяжёлых штурмовых вертолёта, выйдя на полную мощность, поднялись в небо. Получая указания от майора Лукашенко, пока их не передали передовым авиационным наводчикам над дивизией, они шли у самой земли на полной тяге. На скорости триста километров в час они должны были оказаться на месте меньше чем через час. Когда двери десантных отсеков захлопнулись, Гермиона уставилась на дозиметр. Бойцы могли просто натянуть защиту, а у Гермионы и Доры были плащи, чтобы уберечь одежду от радиоактивной пыли и прочих загрязнителей, но дышать им всё равно пришлось бы через чары пузыря. И накладывать их хотелось как можно позже. Они шли на север, ровно и низко, над головокружительным простором зелёных деревьев, торчавших среди заснеженных белых полей и ферм, — в сторону земли, только что получившей новую дозу радиации, в войне, которая будто не желала кончаться. Шум винтов вбивался в череп, а красота этой земли открывалась лишь короткими вспышками в окнах десантного отсека. Дора взяла на себя дозиметр, а Гермиона сосредоточилась на виде из окна и смотрела туда так долго, как могла. Приближаясь, она уже видела впереди вспышки огня — пушки и ракеты молотили по врагу, грибовидное облако высоко над полем боя уже начинало расходиться в воздушных потоках. Была видна и магия. И вспышки ракет штурмовой авиации, когда самолёты проходили над частями янычар. И туркменские танки, давившие контратаку изо всех сил. Война.
