Глава 11: Владычество меча.
19 марта 2026 г., 11:35
Оставь свои мольбы, Закон истекает кровью; Сожги все свои науки И выбрось книги прочь.
У слова силы мало, И дарует оно нам И вполовину не столько привилегий, Сколько даёт меч.
© из «Силы (или Владычества) меча», кавалерской баллады времён Английской гражданской войны.
«Конкорд» был величайшим изобретением магловской науки, и — с оговоркой магловской науки — Беллатрикс готова была это признать. Даже с дозаправкой в Праге она добралась из Грозного в Лондон примерно за то же время, какое занимал путь Хогвартс-экспресса от Лондона до школы. Салон переоборудовали в роскошный, пусть и тесный, люкс в хвостовой части, и ей даже удалось немного поспать, хотя Крики в основном не давали ей уснуть; впрочем, довольно шумная кабина гарантировала, что обслуживающий персонал ничего не заметит. Под властью Тёмного Лорда Хитроу стал совсем не тем, чем был до войны. Ядерные бомбы по Великобритании не били — если не считать той, что позже подорвало ГРУ в Эдинбурге, — но весь остальной мир они задели сполна. А потом была война и усилия по тому, чтобы армия всегда получала всё необходимое для продолжения борьбы с теми странами, чьи волшебники всё ещё возглавляли сопротивление власти Тёмного Лорда. В результате гражданских рейсов между точками во владениях Тёмного Лорда осталось ничтожно мало, и один целый терминал отвели под волшебников, которым по суровой необходимости приходилось пользоваться магловским приспособлением под названием самолёт. Из-за почти пустого Хитроу к «Конкорду» без труда подали трап; внизу Беллатрикс уже ждал серебристый «Роллс-Ройс Серафим» — с виду обычная машина, а на деле тяжело бронированная, с кевларовой защитой под пассажирским отсеком на случай взрывчатки, заложенной под асфальт. Землю ковром укрывал снег, а большинство самолётов на стоянках Хитроу обрабатывали от обледенения. Внизу её ожидали двое министерских прихвостней в шинелях — офицеры службы охраны. Авроры, теперь служившие Тёмному Лорду, но стоявшие довольно низко в общей иерархии. С длинным футляром, в котором лежал Рабдос, в одной руке и саквояжем в другой Беллатрикс неспешно спустилась по трапу и усадила себя на мягкое заднее сиденье чудесно тёплого «Серебряного Серафима». На стенах терминалов Хитроу перед ней трепетали огромные чёрно-красно-белые знамёна с чёрным изображением Тёмной метки. Созданное маглами, в таком виде оно слишком уж напоминало Totenkopf. Министерские люди заняли места водителя и пассажира спереди, и машина была готова тронуться. — В Вестминстер. И как можно быстрее. — Именно такой у нас приказ, мадам Лестрейндж, — ответил водитель, и Беллатрикс нахмурилась. Но машина уже плавно выруливала, и, как только она тронулась, к ней тут же пристроилась вереница полицейских мотоциклов — спереди и сзади, невзирая на погоду. Их ревущие сирены и мигающие синие огни расчистили дорогу, пока они уходили от Хитроу к трассе М4, а затем к Лондону. Она могла бы аппарировать, но поездка на автомобиле давала ей возможность хоть немного проветрить голову. В итоге пришлось сделать приличный крюк, исходя из того, какие дороги для них расчистили. Иначе даже нынешний, смехотворный по довоенным меркам, лондонский трафик всё равно мог бы их задержать. Когда они приблизились к Вестминстеру, Беллатрикс увидела, что Темза замёрзла и на льду, кажется, устроили ледяную ярмарку. Она какое-то время смотрела на неё, разглядывая маленькое, притихшее гулянье, и пыталась понять, для кого всё это: для маглов — чтобы отвлечь их, порадовать и сделать более покладистыми и работоспособными в самом сердце Империи её Лорда? Или для волшебников — чтобы те наслаждались тем же, чем наслаждались в старину, теперь уже без маглорождённых, оскверняющих это зрелище? Как ни посмотри, в ярмарке чего-то не хватало, и Беллатрикс мысленно приписала её затею какому-нибудь министерскому чиновнику, чересчур довольному собственной «изобретательностью» и лишённому теперь тех, кто мог бы вовремя сказать ему «нет». Лёд на Темзе и сугробы у оснований зданий стали для неё такой привычной частью мира, что теперь уже и не казались странными для ноября. Впрочем, на севере, в Хогвартсе, снег ложился уже в октябре, по-настоящему застилал всё с первого ноября и окончательно сходил только к первому мая; бывало, впрочем, и позже, почти до самого конца мая налетал запоздалый снег. Фермеры едва успевали вспахать поля к маю и убрать урожай до октябрьских заморозков. В Европе едва хватало еды, но, разумеется, Пожирательница смерти получала всё, что только пожелает. Затем они повернули туда, где когда-то стояли здания Парламента. Волан-де-Морт очень сознательно сделал свой зал аудиенций именно здесь, в старейшем доме Демократии во всём мире. Это должно было означать одно: эпоха магловской демократии закончилась навсегда. Отныне залы, в которых когда-то заседала Палата общин, служили местом мольбы перед Тёмным Лордом. Как Пожирательницу смерти Беллатрикс пропустили без обычных проверок, через которые теперь проходили даже волшебники и ведьмы. Волан-де-Морт принимал в Палате лордов, восседая на Троне Суверена в Вестминстере. Демократия и впрямь была мертва. Она подошла со стороны знаменитого Лобби — старого восьмиугольного зала, — и за её спиной, вот уже четыре года, заброшенной и пыльной тянулась Палата общин. Беллатрикс вошла в Палату лордов с противоположной стороны от Трона Суверена. Там, укутанный в чёрно-фиолетовые одежды, сидел он — Волан-де-Морт, её господин, Тёмный Лорд. По обе стороны от него стояли теперь его огромные стражи-гару. Это были уже не люди, не оборотни, не магические существа и не заколдованные доспехи. Когда-то они были людьми, но трансфигурация намеренно искалечила и заперла их между звериным и человеческим обликом, а сверху их заковали в магические доспехи и вооружили зачарованным оружием. Чёрные плащи падали поверх лат, и они стояли по бокам Тёмного Лорда, словно безмолвные, застывшие фигуры Анубиса. Кто знает, осталось ли у них теперь хоть что-то своё, кроме служения Ему. Фенрир Грейбек стоял впереди и слева от Тёмного Лорда, опираясь на огромный палаческий топор, который несколькими годами ранее вытащил из Тауэра. Справа от Волан-де-Морта стояли Августус Руквуд и Корбан Яксли, тихо переговариваясь, пока она не вошла. Она склонилась в поклоне у входа в зал. Всё остальное она видела лишь краем глаза — взгляд её был прикован только к Тёмному Лорду. Затем выпрямилась, всё ещё держа футляр с Рабдосом Кощея. — Подойди, — велел один из гару гулким, рычащим голосом. Как и говорил Тёмный Лорд, это превращение делало их куда большим, чем те маглы, какими они когда-то были, и им следовало быть благодарными за это. Беллатрикс прошла через всю Палату лордов и, дойдя до трона, опустилась перед ним на колени. — Мой Лорд, — обратилась она к Волан-де-Морту. — Я вернулась, исполнив ваши повеления. — Успешно, Беллатрикс? — жёсткая, как недописанная статуя, белая фигура Тёмного Лорда смотрела на неё сверху вниз. — Успешно, мой Лорд, — ответила Беллатрикс, раскрывая футляр и показывая великий Рабдос Кощея. — Я взяла его у его скелета, с его дивана, в чертогах Черносвята. Тут не может быть сомнений. Он даже оставил после себя послание, сводя историю своего существования к прихотям судьбы. Он негромко рассмеялся. — Моя надёжная Беллатрикс, — сказал Волан-де-Морт. — Если бы у меня только было больше таких, как ты. Даже теперь этот комплимент заставил Беллатрикс вспыхнуть от гордости. — Встань и передай Рабдос Кощея Бессмертного своему Лорду. Беллатрикс вынула Рабдос из футляра и поднялась, перевернув его и протянув вверх к трону. Волан-де-Морт вытянул руку и принял его одной кистью. Беллатрикс дождалась, пока он возьмёт его крепко, и снова опустилась на колени. — Если можно, мой Лорд, я бы хотела сказать вам кое-что наедине. — Наедине? — Наедине. — Очистить зал, — мягко приказал Волан-де-Морт. Его голос не допускал ни малейшего возражения. Фенрир и остальные Пожиратели смерти были вынуждены выйти; двери за ними закрылись глухими ударами, и в огромном, почти опустевшем зале остались только Волан-де-Морт, Беллатрикс и гару. — О чём ты хотела говорить, Беллатрикс? — спросил он. Гару, разумеется, никому бы не повторили то, что услышат. Их сделали для того, чтобы хранить тайны Тёмного Лорда. — Я хотела поговорить с вами о нашей дочери, мой Лорд, — тихо ответила Беллатрикс. — Я желаю изменить нынешний порядок вещей. — О твоей дочери. — Его глаза чуть сузились. — Дельфини была подарком тебе, Беллатрикс, признанием твоей безупречной верности. Ты сама этого хотела от меня, и она стала наградой за твою преданность. Меня не интересует семья. Я предпочитаю посвящать своё время и силы своим исследованиям. Даже этот разговор, по меркам Волан-де-Морта, был достаточно внимательным — он вообще удостоил Беллатрикс объяснением положения вещей. Но Беллатрикс не собиралась просто оставить тему. — Мой Лорд, она ваша дочь по крови, и вы имеете право… — Я имею право определять воспитание любого, кого пожелаю, — в голосе Волан-де-Морта звучала мрачная, почти зловещая усмешка. — За ней прекрасно присматривает достойная женщина из Священных Двадцати Восьми, Беллатрикс. На что ты вообще жалуешься? — …Я бы хотела получить возможность воспитывать свою дочь сама, мой Лорд, — не отступила Беллатрикс. — Ты и так видишь её часто, разве нет? — Он склонил голову и насмешливо посмотрел на неё. — Несколько раз в год, мой Лорд. — Ты должна быть благодарна уже за это. Или ты забыла, что твой Лорд — сирота? — Не забыла, мой Лорд, — поморщившись, склонила голову Беллатрикс. — Тогда Дельфини должна быть благодарна уже за то, что у неё есть живая мать. Если ты всерьёз думаешь ввести её ко двору… — он тихо рассмеялся. — Я не какой-нибудь магловский монарх, чтобы иметь наследника, — смех его стал зловещим. — Моё царствование вечно. — Да будете вы жить вечно, — ответила Беллатрикс почти с небрежной, почти опасной иронией. Презрение Волан-де-Морта к их ребёнку толкало её к мыслям, близким к крамоле. — Осторожнее, Беллатрикс. У меня нет фамилии. Я — Волан-де-Морт. Дельфини не может быть моей наследницей, потому что Я просто Есть. — Он выдержал паузу. — Но кое-что я тебе всё же дам, Беллатрикс. Что ты предпочитаешь, моя дорогая, — Лестрейндж или Блэк? Она станет чистокровной, законной наследницей одного из этих домов — по твоему выбору — и будет носить ту фамилию, которую ты укажешь. Считай это моим даром за успешное исполнение приказа. Но не смей воображать, будто она мой ребёнок и будто рождение её позволяет тебе выторговывать милости. Она была подарком тебе. И ничем больше. — Блэк, мой Лорд, — твёрдо ответила Беллатрикс. — Её фамилия должна быть Блэк. На этот раз она не стала щадить последние остатки осторожности по отношению к оставшимся Лестрейнджам. А Тёмный Лорд есть Тёмный Лорд; она сама поместит это имя на родовой гобелен. Из верных Блэков выжила только она. И это её право. Дельфини Блэк — так её будут звать, и она воспитает дочь так, как отец с матерью не воспитали её, и та станет величайшей ведьмой своего времени и лучшей слизеринкой своего поколения. Когда всё прочее провалилось и расползлось в трясине войны, одна только эта перспектива озаряла её сердце и собирала разум в одну точку, дальше от Криков, чем всё остальное. — Значит, Дельфини Блэк, — задумчиво сказал Волан-де-Морт. — Ещё одна для Благороднейшего и Древнейшего дома Блэк. Хорошо, Беллатрикс. Я позволяю это. Однако воспитывать её я тебе не дам. Эвфемия Роули прекрасно справляется. Ты нужна мне на фронте. У меня слишком мало командиров, способных тонко вести подобные дела и доводить их до успешного завершения в разумный срок. Беллатрикс поморщилась и склонилась ниже. — Мой Лорд, она — моя награда за все мои страдания в Азкабане. Я очень хочу быть с ней и воспитать её в той вере, в какой сама хранила веру в вас. — Не испытывай моего терпения, — ровно заметил Волан-де-Морт. — А теперь поговорим о Черносвяте. Беллатрикс хотелось возразить, но тут её Тёмная метка вспыхнула болью, а тон, которым Тёмный Лорд сменил тему, прозвучал как откровенное предупреждение. — Разумеется, мой Лорд, — проглотив горечь, ответила она. — Они пытались тебя остановить, Беллатрикс? — Пытались. Их возглавляли Гермиона Грейнджер и Тонкс. — Грязнокровка и порождение твоей собственной предательницы-сестры? Как любопытно. Ты убила кого-нибудь из них? — Нет, мой Лорд. Я вынудила их оставить мне Рабдос, а затем отступила, чтобы взять под контроль положение с армией. Нас подвергли тяжёлой атаке, включая ядерное оружие. Это было… правдой. Но в то же время и уловкой. — Тебе следовало бы сосредоточиться на том, чтобы убить английских ведьм и их предательских дружков из Колдовстворца. Даже корпус янычар не так уж важен в общей схеме вещей. Рабдос — насколько он силён? — Его глаза сузились. — Мой Лорд, я… — Я знаю, что ты что-то скрываешь от меня, и знаю, что именно. Ты пользовалась Рабдосом Кощея. Беллатрикс распростёрлась ничком, пока лоб не коснулся холодного каменного пола Палаты лордов. — Да, мой Лорд. — Он был силён? — Сначала пользоваться было трудно из-за непривычного хвата, но сила в нём гибкая, и на заклинания он откликается легко. Не хуже любого орудия, каким когда-то можно было вызвать Древнюю Магию, — позволила себе ответить Беллатрикс, и тут она говорила совершенно честно. — Что ж, прекрасно. — Волан-де-Морт едва заметно улыбнулся. — А теперь посмотрим, не случилось ли так, что ты по несчастью привязалась к нему, как Снейп к Бузинной палочке. На одно мгновение перед Беллатрикс пронеслась вся её жизнь — Крики, насилие, брак без любви, убийства, пытки, четырнадцать лет в Азкабане, ребёнок, рождённый в доме её сестры, ядерные взрывы, войны. Но особенно, сильнее всего — Дельфини. Её дочь, которая станет сиротой в точности как сам Тёмный Лорд. Она не вернётся домой и не принесёт ей рождественские подарки, как собиралась, а сейчас на неё обрушится Убивающее проклятие, и за её верность ей заплатят смертью… Но на неё обрушился не смертельный удар. Это был Круциатус. Он разорвал её изнутри, электризуя каждый нерв, заставляя тело биться в судорогах от непостижимой бело-жаркой боли, казавшейся чем-то за пределами природы, за пределами сверхъестественного — сконцентрированным адом, магическим переживанием худшим, чем четырнадцать лет под дементорами, хотя длилось это всего несколько секунд. Боль была такой, что она не могла даже разжать челюсти, чтобы закричать; рот судорожно свёлся так сильно, что треск одного из её прогнивших зубов показался лишь мелочью на фоне той ужасающей агонии, которая её пожирала. — Ах, прекрасно, Рабдос оказался таким же податливым, как ты и обещала. Если бы твоё глупое, глупое действие всё же привело к нежелательной связи с Рабдосом, мне пришлось бы сожалеть о потере моей самой верной и самой способной Пожирательницы смерти. Считай это комплиментом, Беллатрикс. Я разрешаю тебе две недели дома, прежде чем ты вернёшься на фронт; вряд ли враг успеет сделать что-то существенное за это время. Наслаждайся временем с маленькой Дельфини Блэк. Он поднялся, оставляя её дёргаться на холодном каменном полу, и вместе с гару покинул Палату лордов. Аудиенция закончилась. Через несколько минут Беллатрикс — не чужая боли — сумела сосредоточиться на остаточной ломоте в сломанном зубе; любого другого человека она бы свалила с ног, но после Круциатуса казалась почти благодатным отвлечением. Уцепившись за эту боль как за точку опоры, она поднялась на ноги и, прихрамывая, тихо вышла из зала тем же путём, которым вошла. В гардеробе забрала пальто и саквояж, а потом без сопровождения вышла на Парламент-сквер, безразличная ко всему. По правде говоря, для Пожирательницы смерти это и не было по-настоящему опасно. В этой Британии полиция была повсюду, под жёстким контролем волшебников; Министерство использовало и чары, и камеры всюду, где только могло. Единственная задача полиции состояла в том, чтобы оберегать таких, как Беллатрикс, и держать в подавленном состоянии всевозможный магловский сброд. Все прочие смыслы Закона давно забылись. Снег лежал сугробами на опустевшей площади; протесты здесь больше не допускались, а с тех пор как в Вестминстере поселился Тёмный Лорд, сюда больше не приходили туристы. Вместо этого с каждого здания на случайного прохожего смотрели пропагандистские плакаты, убеждавшие маглов повиноватся ради их же блага и ради общего будущего мира. Те, кто носил палочки, и их приручённые псы — те, кто носил оружие, — держали порядок при помощи скорого «правосудия», права толпы и угрозы меча; чёрное, красное и белое на плакатах говорило об этом так же ясно, как и знамёна с Морсмордре. Конечно, теперь сильнее стали и сами псы; под плакатами с надписями ПОРЯДОК и ПОВИНУЙСЯ они шли в чёрных пальто и деловых костюмах, опустив головы, но богатые оставались богатыми. Власть имущие — власть имущими. Военная машина Тёмного Лорда всё сильнее нуждалась в них, и многие из них в не тронутом войной Лондоне теперь были богаче, чем до неё. Служить Тёмному Лорду оказалось выгодно для бизнеса, если ты и без того богат и хочешь стать ещё богаче на военной наживе. Она была ведьмой, более того Пожирательницей смерти, и все эти плакаты и камеры предназначались не для неё. Маглы-деляги, спешившие по своим делам вокруг Вестминстера, старательно избегали её. Максимум, на что они могли надеяться от ведьмы, — брак, чтобы их полукровные дети уже по-настоящему вошли в элиту. Большинству хватало одного взгляда на Беллатрикс, чтобы понять: об этом лучше даже не мечтать. Для такого были другие, более безопасные ведьмы — те, кого можно было соблазнить неравным, но всё же приемлемым браком: драгоценностями от Hancocks, домом у Гайд-парка в Найтсбридже, виллой на Ривьере, пакетами акций на сотни миллионов галлеонов. Но не Беллатрикс. Никогда не Беллатрикс. И её это вполне устраивало. Toujours Pur. В отличие от этих мужчин, спешащих по делам вокруг Вестминстера, она могла идти куда захочет и делать почти всё, что угодно, пока через две недели не вернётся к своей армии, как повелел Тёмный Лорд. Если только её действия не создадут проблем Тёмному Лорду или Министерству, скорее всего, за всё, что она может причинить маглам, её никто не накажет. Но Беллатрикс, опустившаяся в горечь предательства и отчаяния, хотела теперь только одного — дочь. Поместье Роули находилось на севере страны, слишком далеко для одной аппарации, и потому она сосредоточилась, чтобы сперва аппарировать в Косой переулок. В Лондоне для неё больше ничего не осталось — меньше всего сам Тёмный Лорд. Британия стала страной рабов, и хотя по положению Беллатрикс считалась одной из высочайших среди высочайших, в горькой правде чувствовала: она не лучше тех маглов, что пугливо шарахались с её дороги. Они все теперь были рабами его силы — даже его собственная дочь. С тихим, горьким вздохом она аппарировала, чтобы найти каминную сеть с поместьем Роули. Небо было серым, как над Азкабаном, и чем скорее она окажется подальше от него, тем лучше.***
Над зимним патом на грузинском фронте воцарилась тишина. Гермиона воспользовалась передышкой, чтобы подать заявки на новые книги. Военную литературу достать было легко: существовала целая система армейских библиотек, снабжавшая офицеров книгами, которые могли оказаться полезны и поддерживать их ум в боевой форме, — и даже если это были не совсем те книги, которые ей действительно хотелось читать, Гермиона всё равно брала всё, до чего могла дотянуться. По крайней мере, это позволяло ей чувствовать, будто она занимается хоть каким-то профессиональным ростом, а в худшие моменты даже это было лучше, чем ничего. В частности, сейчас она, уютно устроившись в своей палатке с чашкой чая, читала историю Ясско–Кишинёвской стратегической наступательной операции. Она как раз дошла до места, где король Румынии Михай I совершил свой самопереворот против Иона Антонеску, и Румыния сменила сторону, присоединившись к союзникам. Автор долго и подробно рассказывал о самопереворотах и поступке Михаила, и Гермиона на какое-то время почти растворилась в печальной истории короля, который поступил правильно только затем, чтобы три года спустя всё равно потерять трон, получив напоследок странный дар: Советы признали его храбрость в тех обстоятельствах настолько, что наградили орденом «Победа». Строки наградного листа прямо глядели на неё со страницы: «За мужественный акт решительного поворота политики Румынии в сторону разрыва с гитлеровской Германией и союза с Объединёнными Нациями в момент, когда ещё не определилось ясно поражение Германии». Гермиона всё ещё не мыслила по-русски; хотя понимала его прекрасно, всё прочитанное она по-прежнему мысленно переводила обратно на английский. Она допила чай и ещё какое-то время смотрела на страницу, вспоминая слова Александры о том, что ради победы та сделала бы вообще что угодно. У входа в палатку захлопали в ладоши. — Входи! — крикнула Гермиона. Нимфадора откинула полог и вошла внутрь. — Гермиона. — Дора. — Гермиона улыбнулась, вложила в книгу обрывок бумаги вместо закладки и отложила её в сторону. — Удивительно, что ты всё ещё здесь, на грузинском фронте. Я думала, ты к этому времени уже улетела назад в Нижний или нашла хоть какую-нибудь живую часть каминной сети. — Вообще-то в усадьбе Дадиани есть каминная связь с Оренбургом, а оттуда можно перейти ещё раз и попасть в Нижний, так что до дома я добираюсь минут за двадцать… А в Оренбурге есть ещё одна ветка на Астану, так что я могу делать отчёты для союзного штаба. И из Нижнего на Москву. Кстати, раз уж об этом зашла речь, я хотела поговорить с тобой об усадьбе Дадиани. — …Да? И, кроме того, что ты вообще мне это рассказываешь, почему ты мне настолько доверяешь? — Потому что у тебя, возможно, скоро будет повод этим воспользоваться. Я хочу, чтобы ты участвовала в операциях здесь. И я хочу, чтобы на зиму ты перебралась в усадьбу Дадиани. Товарищ Флёров и леди Тамар согласны. Джинни тоже. — Мне надо оставаться с батальоном, — автоматически ответила Гермиона. — Мне будет ужасно стыдно провести всю зиму в тёплом поместье чистокровных, пока Вася и другие вроде него мёрзнут здесь, на склоне. — Весь батальон, скорее всего, скоро тоже отведут на зимние квартиры, если от армии Беллатрикс и дальше не будет никакой активности, — ответила Дора. — Мне нужно, чтобы ты была в стопроцентной форме, пока мы ждём, что произойдёт теперь, когда мы наживку насадили. — Можно ли вообще это назвать «насаживанием наживки»? Скорее уж мы просто провалились. Дора вздохнула. — Мы вполне достаточно преуспели в том, что было нашей настоящей целью. Не мучай себя зря; неужели беломоры тебе в этом помогают недостаточно? — Может, — тонко усмехнулась Гермиона, — мне просто нравится их вкус. — Гермиона… — Дай мне день подумать, — отвернулась она. — Ладно. После ухода Тонкс Гермиона ещё какое-то время сидела, ощущая смутный стыд, а потом пошла искать Александру. Несмотря на напряжение, оставшееся после их последнего разговора, этой женщине она доверяла так, как доверяла очень немногим. — Александра? Александра? — уже по-дружески окликнула она, подходя к женщине в штабной палатке. — Можно тебя на минуту? — Для тебя — всегда, советник, — формально ответила Александра и вышла вместе с ней наружу. День выдался чуть теплее обычного, но всё равно оставался холодным и снежным. Зато хотя бы давал им уединение. — Что случилось? — Нимфадора хочет, чтобы мы с Джинни перебрались в усадьбу Дадиани, — сказала Гермиона. — И, если честно, всё упирается в одно: мне просто не по себе от мысли на время бросить батальон. — Простые проблемы — простые ответы, — хмыкнула Александра и покачала головой. — Езжай. Нимфадора — оперативница МинКола и работает в связке с ФСБ. Я бы на твоём месте держалась с ней по-хорошему, особенно если она тебе и без того подруга. И весь этот план ещё может помочь нам всем. Более того, если здесь и дальше будет тихо, нас, возможно, тоже отведут назад… Может, Дадиани даже позволят нам разбить лагерь на своей земле? Всё лучше, чем сидеть на этом открытом склоне у самого хребта. Но если враг снова пойдёт в атаку, оттуда ведь можно аппарировать, верно? — Да, можно. — Ну вот и решено. Ты что, думаешь, я стану заставлять людей страдать просто так? Тем более своих друзей? Езжай. А заодно сможешь подобрать место под зимний лагерь, если нам разрешат чуть отойти от передовой. Это ведь даст тебе ощущение, что ты всё ещё полезна, да? — Ты опять победила, Александра, — с кривой улыбкой покачала головой Гермиона. — Береги себя.
