Глава 12: Воссоединения.
19 марта 2026 г., 11:35
Джинни и Гермиона собрали вещи и, подогнав рюкзаки и взяв сумки в руки, попрощались с Александрой, Васей и остальными. Усадьба Дадиани была защищена как следует. Потом они сосредоточились на ней и через мгновение дезориентации уже стояли перед ней. Теперь снегом её занесло сильнее, чем прежде, но в остальном всё было тем же: вечнозелёные деревья под снегом, летающая машина под навесом у конюшен, тяжёлый каменный пояс нижнего яруса, над ним два этажа с балконами, тонкая резьба завитков под карнизами.
Джинни выглядела измученной — так выглядит человек, чей разум совсем недавно долго и жестоко били Круциатусом. Она расслабилась, плечи немного опустились.
— Я буду просто счастлива снова оказаться в той бане, — тихо призналась она.
— Это будет приятно, — согласилась Гермиона, несмотря на то, что чувство вины в ней всё ещё воевало с облегчением.
Обе быстро поднялись к тяжёлым деревянным дверям, окованным железом; створки распахнулись перед ними усилиями лакеев в ливреях. Всё это, придавая сцене какое-то очарование и достоинство, сразу успокоило их. По пандусу их провели на верхние уровни дома, где багаж тут же унесли в комнаты, а им дали возможность снять шапки и пальто. И всё же Гермионе по-прежнему было неловко топать по дому в армейских ботинках, но они были солдатами, шла война, а товарищ Флёров в прошлый раз, похоже, нисколько не возражал.
Когда они вошли в гостиную, где уже стоял самовар, Джинни ахнула от радости и облегчения.
Гермиона выпрямилась и не смогла сдержать улыбку, расплывшуюся по лицу, когда отдала честь.
— Лариса! — Джинни первой рванулась вперёд, к высокому мягкому креслу, в котором Лариса буквально тонула. Глаза у неё ввалились, кожа была желтовато-бледной, и она выглядела так, будто за неполную неделю похудела сильнее, чем Гермиона считала возможным.
Но она была здесь и, по живому свету в синих глазах, вполне собой. Джинни, впрочем, остановилась прежде, чем броситься её обнимать.
— Я бы, вообще-то, не возражала, — улыбнулась Лариса, — только чай бы расплескался. Садитесь, вы обе.
— Честно говоря, я и не знала, что ты уже можешь вставать. Я даже не была уверена, что с тобой всё в порядке, — сказала Гермиона, устраиваясь напротив Ларисы, по другую сторону от Джинни.
Лакеи остались, чтобы разлить им чай из самовара.
— Товарищ Флёров сейчас спустится, дамы, — заметил один из них, прежде чем они удалились.
— Полевой госпиталь в этом холоде был сущим мучением, — призналась Лариса. — И перитонит вполне мог сделать так, что даже магия меня бы не вытащила. Но старик Зураб дал мне вот это.
Она достала из форменного пальто фляжку; поверх более удобной, явно неуставной одежды она просто набросила шинель — в доме другой аристократии аристократка вполне могла позволить себе такую вольность.
Джинни и Гермиона переглянулись.
— Там ведь немного той самой воды из пещеры, да? — спросила Джинни.
— Да, — ответила Лариса. — Я делаю по глотку каждый день, и уже достаточно окрепла, чтобы двигаться, сидеть и хоть целый день читать.
Она откинулась в кресле, потянулась, сунула фляжку обратно в карман пальто и снова взяла чашку.
— С батальоном всё в порядке?
— Да, хотя они очень надеются перебраться на постоянные зимние квартиры, это бы сильно облегчило жизнь. Передовые позиции там ужасно холодные, но войска Беллатрикс с тех пор, как мы их отшвырнули назад, вообще ничего не предпринимали, — ответила Гермиона и, отпив чаю, потянулась так, что хрустнула шея. — Мне стыдно, что я здесь, но уже меньше стыдно, раз мы снова можем видеть тебя, моя подруга.
— Тронута, — рассмеялась Лариса. — Хотя, признаюсь, какое-то время всё и правда выглядело так, будто это мой конец. Но я стараюсь убеждать себя, что всё было не зря, раз в итоге обернулось отпуском.
Глаза Гермионы блеснули, и она рискнула спросить:
— Ну и как, стоило оно того?
— Дай мне ещё несколько дней, особенно теперь, когда у меня снова есть компания. Хотя Леди…
— Тонкс. Дора. Только не начинай со мной чистокровные замашки и не зови меня никакой там Леди, Лариса, — сказала Дора, входя в комнату с фиолетовыми волосами и оранжевыми глазами.
— Дора! Мы приехали! — Джинни махнула ей рукой. — Хотя Гермиона всё ещё мечтает вернуться в палатку.
— Это называется быть ответственной дурой, — буркнула Гермиона, глядя, как Нимфадора садится и тоже наливает себе чаю, задумчиво размешивая в нём варенье и смотря на Гермиону.
— Ты правда думаешь, что мы провалились?
— Абсолютно нет, — ответила Дора. — Абсолютно нет. Да, изначальный план заключался в том, чтобы остановить Беллатрикс, но дать ей информацию, которая подтолкнёт Волан-де-Морта к тому, чего хотим мы, — это, честно говоря, не менее ценно.
— Беда в том, что ты слишком интеллектуалка, моя дорогая подруга, — лениво добавила Лариса, — ты разбираешь прошлое по косточкам, пытаясь понять его и улучшить, а потому не хочешь признать, что в данных обстоятельствах сделала всё, что могла. И на этом всё.
— Меня буквально окружили люди, которые требуют, чтобы я была довольна, — проворчала Гермиона, а потом всё же улыбнулась. — Спасибо. И спасибо тебе, Лариса, за то, как ты повела себя в той схватке.
— Благородство требует жертвы, — ответила Лариса; на миг её слова стали медленнее, а выражение лица потускнело. — Чистокровные на западе, похоже, давно об этом забыли.
Вошёл товарищ Флёров, и выражение его лица делало его моложе лет на двадцать, если не на тридцать. Он буквально сиял, как мальчишка.
— Дамы, — кивнул он. — Простите, что не встретил вас в ту же секунду, как вы вернулись в усадьбу Дадиани, — добавил он, усаживаясь ближе к самовару.
— Товарищ…
— Думаю, пора вам хотя бы называть меня Василием Григорьевичем, — усмехнулся он. — Вы нашли для меня Черносвят. Теперь я понимаю, почему о вас ходит такая репутация. До конца своих дней я с радостью буду считать вас всех своими друзьями.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, Василий Григорьевич, — пожала плечами Гермиона. — Всё это в основном было построено на вашей работе. И, увы, если бы не ядерный удар по Тбилиси, у нас никогда не появилось бы последней подсказки. Вы уже успели туда наведаться?
— Успел, — признался Флёров. — Разве я мог удержаться? Хотя зачарованный скелет Кощея я там увидеть не ожидал. Его нужно похоронить, как следует.
— Наверное, неправильно было бы просто оставить Черносвят туристической достопримечательностью, — согласилась Дора. — Надо его закрыть чарами. Хороший зимний проект.
— Ты остаёшься здесь, несмотря на службу в МинКоле? — удивлённо спросила Гермиона.
— Да. — Дора покачала головой. — Это и есть моя работа. Мы очень серьёзно относимся к стратегии выманивания Волан-де-Морта в Анатолию.
— То есть мы просто будем сидеть здесь и смотреть, что случится дальше? — подняла взгляд от чая Джинни. — У меня будет шанс увидеть маму в Нижнем?
— Конечно, — кивнула Дора. — И да, именно так. Мы сидим и ждём, надеясь, что план сложится. А если нет — что ж, весной нам придётся контратаковать и оттеснять армию обратно через Военно-Грузинскую дорогу, чтобы сохранить железную дорогу и трубопровод.
— Так или иначе, мы получаем законный зимний отпуск, — покачала головой Джинни. — Честно говоря, я уже и не думала, что вообще когда-нибудь ещё увижу такое.
— Магия может поддерживать дорогу через перевал Джвари проезжей и зимой… Но это всё равно тяжёлый путь, и, думаю, у врага уже пропал охотничий азарт, — пожал плечами Василий Григорьевич. — Очень скоро мы узнаем, станет ли мадам Лестрейндж следующей Пожирательницей смерти, казнённой за некомпетентность, не так ли?
— Да. После этой миссии ей почти наверняка пришлось отчитываться Волан-де-Морту очень скоро после завершения операции, — пожала плечами Дора. — И тогда мне, возможно, самой придётся на несколько дней уехать в Нижний.
Гермиона напряглась. Её окатило холодом.
— Твоя мать?
— Да.
Василий Григорьевич нахмурился.
— Простите, мадам Тонкс, но…
Нимфадора прикрыла глаза.
— Моя мать — сестра Беллатрикс Лестрейндж. Они не разговаривали больше двадцати лет, с тех самых пор, как мама решилась сбежать и выйти замуж…
— …За кого-то вроде меня, — понимающе кивнул Флёров.
— Именно. — Дора долила себе чаю. — Так что от матери отреклись, а её портрет буквально выжгли с семейного древа. С тех пор, как Беллатрикс вышла за Лестрейнджа и связалась с Тёмным Лордом, они не разговаривали. Но… мама всё равно будет плакать, если её сестра умрёт, и мне всё равно нужно будет быть рядом с ней. Несмотря ни на что. Это просто мама. Такая она есть.
— Должно быть, мисс Тонкс тяжело видеть…
— Всех нас вокруг, в другой культуре, где супругов и жён не выгоняли из семьи? — пожал плечами Флёров. — Прихоти судьбы. Как сказал бы сам Кощей.
— Просто ей повезло, что в мире в целом хватает людей поразумнее, — улыбнулась Дора, но всё же подняла руку, чтобы вытереть слёзы, подступившие к глазам. — Хотя с оборотнями вам ещё работать и работать.
Флёров не совсем понял, что она имела в виду, а вот Гермиона поняла. При всей своей, может, не большей «просвещённости», но, пожалуй, большей практичности, выросшей из собственной истории компромисса, падения царя и прихода Советской власти, в русской волшебной культуре всё равно оставались слепые зоны. И одна из них касалась оборотней: к ним там относились куда подозрительнее, чем в западной Европе, а уж это говорило о многом.
— В любом случае это пока одни догадки, — сказала молодая ведьма, проведя рукой по коротким волосам и на миг закрыв глаза. В мышцы и кости понемногу заползала усталость, и она вдруг поняла, что вполне могла бы спать в настоящей кровати днями, а то и неделями. — С Лестрейндж, в сущности, вообще ничего может не случиться.
Опуская руку, она на миг скользнула взглядом по руке под рукавом, а потом снова взялась за чай.
— Но я действительно хочу повидать всех, пока у меня есть шанс. Особенно твою мать, Дора.
Андромеда Тонкс своими глазами видела, как её мужа — некомбатанта — до смерти замучили только за то, что он маглорождённый, перед последней битвой. И мать, и дочь чувствовали — и чувствуют — огромную боль.
— Семья — вообще чертовски сложная штука, — пробормотала Лариса.
— Она будет очень рада тебя видеть, Гермиона. И Тедди тоже, — сказала Нимфадора, будто между делом проводя рукой по глазам, как будто просто поправляла волосы.
— Спасибо, Дора. — Гермиона посмотрела на Джинни. — Ты…
— Конечно, я воспользуюсь шансом увидеть всех, кого только смогу. Ты меня всё равно не остановишь!
***
Беллатрикс развалилась в кресле первого класса за двухместным столиком — второе место, разумеется, пустовало, — пока ехала к Берик-апон-Туиду, где Эвфемия Роули растила её дочь. Примерно после пятого бокала односолодового Macallan грызущая изнутри душевная мука слегка притихла. В голове у неё засела одна мысль, и она отчаянно хотела, чтобы та исчезла, — но уж если нет, то пусть хотя бы её смоет абсолютное опьянение. Твоя собственная чёртова дочь увидит тебя вот такой, — продолжал шипеть в голове мерзкий голос. Беллатрикс было плевать. Поезд мчал её через северный пейзаж; состав тянула зачарованная Bittern класса A4. Одним из плюсов завоевания Британии Волан-де-Мортом стало введение специальных волшебных поездов, открытых только для волшебников и ведьм. Они ходили по тому же принципу, что и Хогвартс-Экспресс: мощными чарами переключали сигналы в свою пользу и вынуждали все прочие составы уходить на запасные пути, а их ходовая часть и прохождение поворотов были магически улучшены. Сейчас Bittern с составом из десяти вагонов шла со скоростью сто сорок миль в час. Между Лондоном и Эдинбургом у неё было только три остановки: Йорк, Ньюкасл и Берик-апон-Туид. Поместье Блэков стояло в горах, у Фэйр-Снейп-Фелл, к востоку от Блэкпула и к северу от Блэкберна — и названия эти, учитывая древность рода, восходившего ещё к нормандскому завоеванию, были вовсе не случайны. Выросшая в Ланкашире, Беллатрикс всегда любила Север и считала его куда более подлинной Англией волшебников, чем странный юг, на каждом шагу пропахший маглами. А вот Берик-апон-Туид веками был спорной землёй на краю Шотландии, а теперь окончательно стал частью Шотландии. Когда поезд замедлился и остановился на станции, а Беллатрикс, поднимаясь, потянулась за вещами и с трудом удержала равновесие, направляясь к выходу, она не могла не подумать об этом. Когда стало ясно, что для войны нужны не околдованные болваны, а люди опытные — те, кто согласен воевать ради себя самих, — старые волшебные семьи с давними обидами принялись поддерживать буквально каждое национальное движение в Европе, какое только можно было найти. По милостивому благоволению Волан-де-Морта Страна Басков, Каталония, Фландрия, Бретань, Южный Тироль, Сардиния — список можно было продолжать долго: все эти маленькие этнокультурные сообщества вдруг обрели независимость. Шотландия тоже. Да, все они оставались внутри владений Волан-де-Морта, но зато дали ему с десяток охотно сражающихся дивизий, которые, пожалуй, были даже лучше янычар. За свою национальную и культурную автономию стоило драться. Но у этого была и обратная сторона: шотландская полиция оказалась достаточно профессиональной, чтобы, едва Беллатрикс, пьяно покачиваясь, сошла из вагона первого класса и явно направилась неизвестно куда, сразу заинтересоваться ею. Палочка в её руке мигом отбила у них всякое желание задавать вопросы, и Беллатрикс продолжила путь с усмешкой. Профессионалы, но всё равно маглы. И всё же это оставляло её одну в Берик-апон-Туиде посреди дня. Чай ещё можно было достать, хотя он стал редкостью — ведь большинство чайных регионов мира находилось в руках врага, — и Беллатрикс сумела найти место, где наливали чашку. В итоге она оказалась в кафе с камином: после прогулки по свежему снегу на тротуарах она сидела там, приходя в себя у огня за чаем, содовой и сырной сдобной лепёшкой, пока остальные посетители старались держаться от неё подальше. По крайней мере сырные скóны ещё оставались в относительно приличном количестве. Ядерный удар к востоку от Эдинбурга был всего один — Холируд уцелел, — и потому Соединённое Королевство в целом жило куда лучше остального мира. Урожаи собирали столько, сколько вообще было возможно, и волшебному сообществу еды хватало без карточек. Магловской элите хватало мяса на столе. И рестораны ещё могли работать, подавая хотя бы такие вещи, как сырные скóны, хотя мясо стало большой редкостью. Беллатрикс это не волновало. Еда была хорошая, чай горячий, желудок постепенно успокаивался, а вместе с ним возвращалась и хоть какая-то устойчивость после выпивки. Чай, магия и холодный воздух сделали своё дело, и вскоре она почувствовала себя достаточно трезвой, чтобы двинуться к поместью Роули на окраине города. Ледяной ветер в голове только помогал. Решив, что настолько трезва, насколько вообще способна быть, Беллатрикс аппарировала остаток пути. Мысль о том, что можно по собственной воле пользоваться магией на глазах у маглов, давно уже перестала казаться ей странной. Сейчас это оказалось особенно удобно: едва она подошла к поместью Роули, как, оказавшись у парадного входа, услышала, что домовые эльфы объявляют её прибытие. Её встретила суровая на вид Эвфемия Роули. — Мадам Лестрейндж, — проговорила она. — Добро пожаловать. Входите и примите моё гостеприимство. Мне сообщили при Дворе Его Лордства, что вы прибудете. — Хорошо. Беллатрикс неспешно двинулась в гостиную. Эвфемия порой была хозяйкой довольно неохотной; взяла она Дельфини не из каких-то материнских чувств, а ради возможности выслужиться, и тем лучше — Беллатрикс никогда раньше не могла бы представить, что ей захочется видеть собственную дочь в чужих руках, пусть даже ту дочь, которую ей неожиданно даровал Тёмный Лорд. И, как всегда, началась эта раздражающая церемония любезностей: сидеть в гостиной, притворяться, будто в мире царит мир, а не война. Притворяться, будто они вообще хоть чем-то улучшили будущее чистокровного общества. — Вы успешно выполнили поручение для нашего Лорда? — небрежно спросила миссис Роули. Её явно не волновали ни военные дела, ни дуэли, ни запутанная геополитика современного мира. — Как всегда, — немного оскорблённо ответила Беллатрикс. — Он дал мне две недели отпуска, прежде чем я вернусь к своей армии. — О. — Казалось, это и правда её удивило. — Значит, вы ещё приедете, мадам Блэк? Кстати, маленькая Дельфини сейчас у себя в комнате, и вы, конечно, можете побыть здесь сколько захотите, но… — О, я ещё приеду, — согласилась Беллатрикс. — Но уже только за ней. Пора матери и дочери отправиться в небольшое путешествие. Эвфемия выглядела заметно выбитой из колеи. — Я этого не планировала. Вы вмешаетесь в её занятия. — То, чего вы на самом деле боитесь, — голос Беллатрикс зазвенел, — это что моей дочери может на самом деле стать хорошо со мной, и я могу на самом деле забрать её отсюда и дать ей всё то положение, которое подобает дочери правой руки Моего Лорда! — Я прекрасно знаю, что она никогда не будет ребёнком Его Светлости, — презрительно бросила Эвфемия. — Но она всё равно остаётся его милостью, и он всё-таки достаточно о ней заботится. А вы, мадам Лестрейндж, должны признать… — Она всё равно МОЯ. МОЯ. МОЯ. МОЯ. Беллатрикс сорвалась с места. — Я знаю, к чему вы клоните! Вы думаете, что БЛЭК — дочь древнейшего из родов — нужно защищать от собственной матери, потому что я СУМАСШЕДШАЯ, да?! Так вот, хотите безумия? Хотите?! Думать она уже перестала, а по-настоящему и не начинала. Эвфемия Роули побледнела. — Мам, — тихо, совсем тонко прозвучал голосок. — Пожалуйста, мам, эта страшная птичка… Беллатрикс резко обернулась к Дельфини, стоявшей в дверях гостиной. Её лицо смягчилось. — Солнышко, не волнуйся, моя маленькая… Птичка? — Она всё говорит, что меня ждёт «скверный конец», мам… Беллатрикс сорвало окончательно. Устойчивость никогда не была её сильной стороной, и даже если на войне она в основном держалась, та всё равно давала ей достаточно случаев срывать себя на других. И сейчас она соскользнула в знакомые, почти уютные объятия безумия — последнего подарка Азкабана. — ВЫ ПУСТИЛИ К МОЕЙ ДОЧЕРИ АВГУРЕЯ?! АВГУРЕЯ?! ЕЙ ШЕСТИ НЕТ! Страх перед тем, что именно предвещала эта птица, подбросил её вверх. — Экспеллиармус! Эвфемия даже не успела как следует поднять палочку, когда Беллатрикс выбила её из руки; та потянулась к ней только в тот миг, когда поняла, что Беллатрикс сейчас станет опасной. Но вспышка ярости Беллатрикс опередила её. — Финус Обскура! Второе заклинание с силой швырнуло Эвфемию обратно в кресло и намертво прижало к нему, опутывая невидимыми магическими путами. Беллатрикс тут же выплеснула ещё магии, словно паук, заворачивающий добычу в невидимую, но железно прочную паутину. Эвфемия давилась воздухом, дёргалась, пыталась вырваться, и в её глазах впервые проступил настоящий страх. Беллатрикс поднялась и подошла к ней вплотную. — Вот так… Вот так. Бойся. Ты пытаешься удержать меня вдали от моей дочери. Бойся. — Она наклонилась совсем близко, и голос её перешёл в шёпот — издевательскую пародию на чувственность. — Очень бойся того, что с моей дочерью ты обращаешься как с дрянью. Раз уж мне нельзя быть ей матерью, придётся, значит, мне быть матерью тебе и научить тебя, как вести себя рядом с моим ребёнком. Беллатрикс резко отстранилась от Эвфемии и с хлыстовой точностью подняла палочку, полностью игнорируя то, как страх Эвфемии уже сорвался в крик ужаса: — Нет! Мерлин, Беллатрикс, НЕТ! Это не имело никакого значения. — Круцио! С палочкой в руке, как дирижёр, она обрушилась на Эвфемию — связанную, оставленную ей целиком, снова и снова, вслушиваясь в крики той невообразимой боли, которую причиняла. Внутри своего собственного истерзанного сознания Беллатрикс в эту минуту чувствовала покой. Всё было у неё под контролем, и жертва страдала. Страдала. Страдала именно так, как и должно быть. Она могла причинить столько боли, сколько захочет! Всё это было прямо перед ней. — КРУЦИО! Какое же наслаждение было выкрикивать это слово. Никто не позволит её дочери болтаться рядом с авгуреем и выслушивать пророчества о «скверном конце». Никто не посмеет перечить Беллатрикс Блэк. — Я не дам тебе ничего… — прошептала Беллатрикс. — А может, и вовсе отниму всё. Пауза и она взвизгнула от восторга. — КРУЦИО! Но какая-то крошечная часть её всё же сопротивлялась этому бесконечному наслаждению. Она смутно, мрачно сознавала, что поступает сейчас вопреки воле Тёмного Лорда. Её душил гнев, ей хотелось быть с дочерью, хотелось самой растить маленькую Дельфини. И сейчас, в сущности, не было для неё ничего важнее этого — даже прямого приказа Волан-де-Морта не делать этого. Ведь это именно Волан-де-Морт отдал Дельфини в руки Эвфемии Роули. В глубине души, в это мгновение, даже в этом безумии, Беллатрикс бунтовала против Волан-де-Морта. Она переставала верить, что мужчина, который отказывался признавать их ребёнка и отказывался отдать ей её дочь, вообще достоин повиновения. Часть её, всё ещё беззаветно преданная Тёмному Лорду, взбунтовалась против этой мысли, и Беллатрикс ослабила силу своей яростной пытки Эвфемии Роули. И именно тогда, когда эта страсть в ней пошла на убыль, Беллатрикс вдруг отчётливо услышала рядом чей-то плач. — Мам, мам, пожалуйста… Пожалуйста, сделай так, чтобы она перестала кричать… Пожалуйста? Беллатрикс остановилась. Задрожала. Опустила палочку, вернула её к боку и, всё ещё дрожа, подхватила дочь на руки. Дельфини плакала. И Беллатрикс тоже. Она крепко сжала её, осыпая поцелуями. — Ну всё, ну всё… Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, солнышко. Мы будем делать всё только вдвоём, обещаю, мы проведём вместе целых две недели, и никто нас не разлучит. Никто. Но та мятежная часть внутри снова напомнила ей, что на самом деле разлука всё равно неизбежна. Две недели. Или меньше. Он узнает, что жезл не работает, и, возможно, решит убить тебя уже завтра, — этот мятежный голос пронзил её изнутри. Ты никогда не увидишь, как она вырастет и станет лучшей ведьмой своего времени. Не увидишь, как её определят в Слизерин. Не увидишь, как она окончит школу. Ты просто сдохнешь и вот этим всё и закончится после четырнадцати лет Азкабана. Сдохнешь. Сдохнешь. Сдохнешь. Сжимая дочь на диване Эвфемии Роули, Беллатрикс заплакала сильнее. — Мам, мам, а… а можешь сделать так, чтобы шум прекратился? — Да, солнышко, могу, сейчас сделаю, — ответила Беллатрикс, заставляя себя подняться и глядя дочери в глаза. И тут её снова захлестнула ярость. Она осторожно посадила Дельфини в сторону только затем, чтобы снова схватить палочку. — Авада… Она осеклась. Ты умрёшь. Волан-де-Морт убьёт тебя. Ты потеряешь Дельфини. Беллатрикс замерла. Потом вместо этого подняла палочку для другого заклинания. Способ решить всё разом был бы, конечно, проще — и Волан-де-Морту, по большому счёту, было бы всё равно, что она кого-то пытала, если это только порождало бы новые узы зависимости и новых врагов. Но ей нужно было заставить плач прекратиться ради дочери. И она сделала это. — Обливиэйт! Она принялась тщательно стирать Эвфемии Роули память об этом происшествии, а завершив, наложила на неё усыпляющее заклятие, так что та должна была помнить только одно: как согласилась отпустить Дельфини на две недели, а потом прилегла поспать. Когда всё было кончено, Беллатрикс снова стиснула дочь в объятиях, и по ней прокатилось чувство облегчения и даже радости. — Ну всё, солнышко. Давай соберём тебе вещи и отправимся в путь. Что бы ты хотела сделать? Дельфини храбро выпрямилась, на этот миг будто отодвинув в сторону всё то, что только что творила с Эвфемией её мать. — Да, мам. Я хочу поиграть в снегу… — Поиграть в снегу, поиграть в снегу… — Беллатрикс ярко улыбнулась, вставая вместе с дочерью и направляясь к ней в комнату, чтобы помочь собрать вещи. — Да, мы обязательно поиграем в снегу вместе, солнышко. И тут на неё рухнула страшная тяжесть осознания: она только что позволила своей дочери, которой ещё не исполнилось шести, увидеть, как она пытает человека Круциатусом. Беллатрикс пошатнулась прямо посреди комнаты Дельфини, потом опустилась на колени и, рыдая, заставила себя начать собирать вещи. — Мам, что случилось? — Я… — Беллатрикс вытерла глаза и вздрогнула. — Просто я очень тебя люблю.
