Глава 13: Отпуска.
19 марта 2026 г., 11:35
Беллатрикс поспешила убраться из дома как можно скорее, оставив Эвфемию Роули спящей в кресле. Она увела с собой дочь и её чемоданчик; Дельфини была закутана от холода в добротный ведьмин плащ. Беллатрикс никогда ещё не гордилась ею так, как в этот миг: они шли вдвоём, между ними — два чемодана, оба маленькие и лёгкие, потому что зачарованные так, чтобы вмещать все их вещи.
Домовые эльфы рано или поздно всё равно выведают у Эвфемии, что произошло, но раз Беллатрикс сдержалась и не убила женщину, Тёмный Лорд ей за это ничего не сделает.
Ей хотелось оказаться как можно дальше от поместья Роули, и она действовала именно с этой мыслью. Сперва они вернулись в то самое кафе, где Беллатрикс брала скон, и заказали Дельфини скон с коринкой и горячее солодовое молоко, а самой Беллатрикс ещё чаю. Сидя и наблюдая, как дочь ест, она не могла перестать улыбаться. Но при этом понятия не имела, как именно собирается исполнить обещание и отвезти Дельфини играть в снег. Она даже не знала толком, как вообще это устроить.
Поэтому, движимая любовью к дочери, она поднялась, чтобы взять себе ещё чашку чая, а заодно спросить у магла за стойкой, куда обычно водят детей играть в снег.
— Магл, — сказала она, стараясь звучать небрежно, — а куда вообще водят детей играть в снег?
Женщина застыла. Любое общение с волшебниками, кроме короткой покупки, могло обернуться очень плохо, а вопрос был более чем странный.
— Э-э… обычно в снежные парки, мэм.
— Вот как? И где тут снежные парки?
— Ну, своих детей у меня пока нет, но когда я была маленькой, семья возила меня под Форт-Уильям, в парк у Бен-Невиса, — ответила она с опаской.
— Бен-Невис. Прекрасно. Спасибо, магл.
Улыбка Беллатрикс, при всей своей сладости, была одной из самых чудовищно опасных вещей, какие только можно представить. Она забрала вторую чашку чая и вернулась к столу, к дочери.
— Дельфи, мы едем в снежный парк. И будем вместе играть в снегу.
Та широкая, яркая, невинная улыбка на лице ребёнка растопила ей сердце. Беллатрикс дождалась, пока Дельфини доест, сама допила второй чай, и они вернулись на вокзал ждать следующего поезда, чтобы ехать дальше, до Эдинбурга.
— Мне два билета на ближайший North Country Witcher с пересадкой до Форт-Уильяма, — сказала она кассиру за окошком.
Огромный кирпичный вокзал был прекрасен даже по взыскательным меркам чистокровных семей, хоть и содержался уже далеко не идеально.
Кассир заговорил приглушённо:
— Мне понадобится удостоверение, мэм…
Играть в эти игры Беллатрикс была совсем не настроена. Помимо прочего, при себе у неё не было документов, которые идентифицировали бы её как ведьму, магл или кого угодно ещё. Другие Пожиратели смерти в такой ситуации, возможно, просто закатали бы рукав и показали Тёмную метку, чтобы магл сразу понял, в какой он беде. Но Беллатрикс никогда не оголяла рук. Никогда.
Вместо этого она подалась вперёд и подняла палочку.
— Мы ведьмы, — сказала она с опасной, нарастающей улыбкой. — Так что посадите нас на ведьмин поезд.
Она выложила несколько крупных монет, пока мужчина сдавал назад.
— Первый класс.
— Разумеется, мэм. — Нервная пауза. — Мэм, прямого рейса до Форт-Уильяма по волшебной сети сегодня вечером нет. Я могу отправить вас только до Дамбартона, а уже оттуда на утреннем поезде.
Беллатрикс мрачно уставилась на него.
— Если вы предпочтёте остановиться в Глазго вместо…
— О, ни в коем случае! Просто оформите меня до Дамбартона, а дальше я доберусь сама!
До Эдинбурга с ребёнком и багажом она ещё была готова доехать поездом, но из Дамбартона в Форт-Уильям Беллатрикс вполне рассчитывала аппарировать уже этой ночью.
— …Да, мэм.
Через окошко ей передали два билета — взрослый и детский — и сдачу. Беллатрикс убрала палочку обратно в кобуру — такие вещи теперь и правда становились всё обычнее — и улыбнулась дочери, сверив время на билетах с большим старинным вокзальным циферблатом.
— Двадцать минут, солнышко.
Она нашла место, где можно сесть, и принялась пускать палочкой разноцветные светящиеся пузыри, которые подпрыгивали в воздухе; зачарованная Дельфини кинулась их ловить. Каждый, лопаясь, выпускал короткий торжественный фанфарный звук.
Некоторые маглы, тоже ждавшие свои поезда, смотрели на них с завистью, кто-то с благоговейным, почти детским изумлением — особенно, конечно, дети, — а кто-то с глухой злостью на своих повелителей, которые могли беззаботно развлекаться в мире войны и неуверенности. В самой Беллатрикс жило это мерзкое, не совсем правильное ощущение, которое неминуемо приходит после пяти стаканов односолодового виски, а затем ещё и нескольких чашек чая и сконов с маслом.
Но пытка отогнала голоса у неё в голове и оставила её почти счастливой в предвкушении ближайших дней за исключением этой грызущей изнутри неправильности, чувства скрытой угрозы за всем происходящим.
И потому она смотрела только на пузыри Дельфини. Казалось, девочка уже забыла, что было днём, и с увлечением гонялась за пузырями, стараясь собрать все разные фанфары.
Беллатрикс заметила, как к пузырям — а значит, и к её дочери — начинает приближаться другой ребёнок. Мальчик. Примерно того же возраста.
И магл. Маглёнок. Подходит к её ребёнку.
Беллатрикс на миг заколебалась и уже потянулась к палочке. Ей даже пришло в голову на время превратить мальчишку в кота, пусть дочка с ним поиграет, но в следующую секунду она увидела выражение на лице женщины-магла — видимо, его матери, — которая до этого сидела, уткнувшись в книгу, а теперь подняла взгляд и увидела, как её сын приближается к ребёнку ведьмы. Ребёнку очень зловещей ведьмы. Та мука, тот ужас, наполнивший глаза женщины — неведение о том, что сейчас сделают с её сыном, — ударили Беллатрикс прямо в грудь.
Чёртовы животные с их эмоциями, с отвращением подумала она в основном о себе самой.
Она опустила палочку и поднялась.
— Пойдём, Дельфи, выйдем на платформу. Наш поезд скоро придёт.
— Но мам, мне ещё три пузыря поймать!
— Ах, ну ладно, солнышко.
Сказать дочери «нет» она не смогла. Да и проблема с мальчиком решилась быстро сама собой: стоило ей уступить, как женщина, с облегчением в глазах, вскочила и утащила сына, надёжно удерживая его подальше от маленькой ведьмы.
Беллатрикс подождала, пока Дельфини долопает свои пузыри; мальчик в руках у матери тоскливо смотрел на происходящее и тихо злился. Потом Беллатрикс взяла дочь за руку и ясно представила платформу. Они аппарировали короткое расстояние и оказались у таблички, гласившей, что эта платформа когда-то была частью давно разрушенного зала старого Бервикского замка, построенного шотландским королём Давидом в XII веке; именно здесь Эдуард однажды признал право Джона Баллиола на корону Шотландии, а позже, в 1296 году, принимал клятвы шотландской знати.
Теперь здесь была просто железнодорожная платформа… Иногда, думала Беллатрикс, маглы совершенно не уважают собственную историю, праздно читая табличку.
Через несколько минут, точно по расписанию, North Country Witcher, сформированный для насыщенного вечернего рейса из четырнадцати вагонов за A4 Mallard, плавно выплыл на Королевский пограничный мост, прекрасный в своей яркой синеве, и прокатился по виадуку, достойному самого Рима. Это особенно бросалось в глаза на фоне практичной электрички, идущей на юг по «верхнему» пути в сторону Норфолка; здесь, в Берик-апон-Туиде, «верхний» путь становился тем, по которому предстояло ехать им, — потому что направление отсчитывалось уже на Эдинбург.
Беллатрикс вспомнила, как однажды, ещё шестнадцатилетней бунтаркой, пробралась на Хогвартс-Экспрессе из вагонов к локомотиву и начала сыпать на озадаченного машиниста вопросами о том, как же волшебный поезд решает проблему маглов, которые вечно шляются повсюду.
Это казалось теперь какой-то одинокой вечностью назад. Вечностью, когда она была красивой, а будущее лежало открытым перед самой блестящей ведьмой своего поколения.
— Мам, это наш поезд? Какой красивый!
— Красивый, солнышко. — Беллатрикс хихикнула. — И да, это он. Через полчаса будем в Эдинбурге, а когда пересядем на другой поезд, я куплю тебе что-нибудь в вагоне-ресторане.
С широко распахнутыми глазами Дельфини смотрела на этот прекрасный обтекаемый паровоз во главе состава, который тормозил у платформы. Воздушных шлангов не было — тормоза работали на магии, — и потому старый великий локомотив, зачарованный для своей новой службы, вошёл в остановку почти в волшебной тишине, пока вокруг них снова начинал тихо сыпаться снег к северу от Твида.
Когда двери вагонов открылись, Беллатрикс с весёлой улыбкой, лишь слегка отдававшей безумием, повела дочь внутрь. Она была совершенно уверена, что у них выйдут чудесные дни в снегу. Целые две недели… А где-то в глубине души Беллатрикс грызла мысль о том, что будет потом. Мятежная часть её сознания упорно напоминала, что решение всё равно придётся принять, но мысль об этом пугала её до оцепенения. Поэтому она сосредоточилась на улыбке дочери и держалась за неё так долго, как могла.
***
Нижний Новгород. Было что-то ироничное в том, что этот сдержанный, неприметный город, в западных стереотипах прославившийся своей хмуростью и отсутствием ночной жизни, на деле оказался домом Колдовстворца и настоящим сердцем русского волшебного сообщества. Хотя, возможно, в этом и был особый умысел. Во всяком случае, мысль о том, что Андромеда Тонкс — почти типичная нижегородка, заставила Гермиону невольно улыбнуться. На самом деле, когда она сошла с поезда метро — благодаря Колдовстворцу и тому, что город уцелел при ядерном обмене ударами, расширение метро стало одной из приоритетных задач, — и вышла из странной станции советского типа с наклонёнными внутрь стенами и встроенными светильниками в металлических рамках к пересадке на трамвайную сеть, ей пришлось признать, что это было не так уж далеко от истины. Судя по всему, Андромеда Тонкс в основном растила внука в самой обычной советской многоэтажке — хотя и в сталинке, одном из старых, качественных домов. Гермиона влилась в людской поток, садившийся в трамвай. Это был старый советский трамвай типа ЛМ-68М, с пантографом вместо штанги, и в него, как всегда, набились все: молодые и старые, рабочие на обеденном перерыве, женщины, возвращавшиеся домой с пайками для семьи, школьники на зимних каникулах — обычный полдень в Нижнем Новгороде. Все были закутаны в тёплые вещи, хотя после пяти лет острейшего дефицита одежды для гражданского населения многие куртки, блузки, рубашки и юбки уже совсем поистрепались, а западные джинсы выцвели и местами рвались. Сам трамвай тоже явно переживал не лучшие времена. Снаружи на дорогах почти не осталось машин. Официальный транспорт мчал быстро, автобусы и трамваи легко держали расписание. Частный транспорт почти исчез, а те машины, что ещё оставались, держались только потому, что их как-то умудрялись обслуживать — мешанина советской техники и иностранных машин девяностых. А вот трамвайные линии, наоборот, были забиты до отказа; казалось, у самих трамваев чуть ли не пробки. Самым неловким в посадке оказалось то, как люди сами расступались перед Гермионой, как перед солдатом, да ещё и со званием, с медалями на груди. Ей уступили место. Она сперва попыталась отказаться, но тут увидела, с кем именно ей предстояло сидеть рядом. Это был старик — в форме, весь увешанный наградами, но глаза у него всё ещё были живые, ясные, умные, ярко-синие. — Да садись ты, милая, они всё равно не перестанут, — рассмеялся он. — Так что просто садись. — Ладно, — согласилась Гермиона, усаживаясь рядом. — Гермиона Алановна. Я английская беженка. — Но ты воюешь, — улыбнулся он. — Я тоже воевал с англичанами. Иван Фёдорович. — Великая Отечественная, — кивнула Гермиона. — Именно. Русский у тебя хороший, — добавил он с той мягкой старческой улыбкой. — С фронта в отпуске? — Да. Кавказ, — автоматически ответила Гермиона. Потом попробовала объяснить войну с магловской точки зрения. — Меня прикрывает взвод, — сказала она. — А старший у них — Вася, крепкий мужик, представляете, он ни разу меня не подвёл. Даже когда я просила невозможное. — Понимаю, милая, — улыбнулся он. — У нас тогда тоже было именно так. До Лондона ведь дойдём, а? — Очень на это надеюсь, — призналась Гермиона, и лицо её осветилось ответной улыбкой. Улыбка Ивана Фёдоровича была заразительной. — К родным едешь? — Да, — ответила Гермиона, и голос её на секунду дрогнул. — К тем, кто у меня ещё остался ближе всего к семье. Вдали от фронта. Её новообретённый друг — человек, с которым она, скорее всего, больше никогда не увидится, но всё равно самый настоящий друг, — выслушал это признание и всё, что в нём было: что ей ближе товарищи, чем кто бы то ни было ещё; что она почти сирота; что вдали от фронта всё-таки есть люди, ради которых она живёт и сражается. Во всём этом они были похожи. Просто в разное время. Он улыбнулся так, будто собирался доверить ей особую тайну. Гермиона наклонилась ближе, и он шепнул: — Просто знай: когда придёт первая весна после войны, всё это будет того стоить. Запомни это, товарищ ведьма. И ничего не поделать: когда она сошла на своей остановке, на лице у неё уже была улыбка. Перед ней стоял унылый серый жилой дом; на одной из стен ещё проступали остатки старого лозунга Ленин жив!, хотя поверх него уже почти всё перекрыли новые знамена и лозунги военного времени. Гермиона вошла внутрь и поднялась на пятый этаж, где постучала дверным молотком в дверь квартиры Андромеды Тонкс. Женщина с тёмными волосами и тёмными глазами — хотя волосы у неё были всё же не такие чёрные, как у Беллатрикс, — открыла почти сразу. На мгновение она не узнала молодую женщину перед собой. А потом потянулась вперёд и крепко обняла Гермиону, совершенно этим ошеломив солдата. — Гермиона Грейнджер! Заходи, заходи, Дора прислала мне весточку, так что я тебя ждала. Ну же. Ты как? — она буквально втащила Гермиону внутрь, заговорив на старом родном английском. — Идём, у меня как раз чай. — Я бы с радостью, миссис Тонкс, — ответила Гермиона, обращаясь к женщине, чья одежда всё ещё выдавала в ней ведьму, а лицо было исчерчено линиями усталости и напряжения человека, который видел, как его мужа замучили до смерти за то, что он маглорождённый, а потом бежал через половину мира и теперь, в свои сорок с небольшим, почти в одиночку растил внука, пока дочь каждую минуту рисковала жизнью на войне. И всё же при всём этом Андромеда выглядела счастливой. Андромеда бросила на неё косой взгляд. — Для друзей я Дромеда. Идём. Сейчас будет тебе чай. И, вероятно, обед тоже. Ты через камин? — Да, через Оренбург, — ответила Гермиона, следуя за ней на кухню. — Надеюсь, ты уже знакома с причудами русской кухни? — спросила Дромеда, включая газ под одной из конфорок. — Мне в ней нравится всё, — усмехнулась Гермиона и прислонилась к столешнице, пока младшая из сестёр Блэк развернулась и сунула ей в руки чашку чая со сгущённым молоком. Гермиона ухмыльнулась. — А где Тедди? Дромеда улыбнулась, нарезая «Докторскую» и бросая на сковороду лук с картофельной кожурой. — У него сейчас игры с детьми из этого дома. Вернётся как раз вовремя, чтобы ты его застала. Он ужасно любит играть с ними в снегу, знаешь. А когда ты видела его в последний раз?.. — Когда мы ещё обе были в Москве: ты тогда жила в переделанной гостинице, а я проходила курсы углублённой офицерской подготовки, — ответила Гермиона, делая благословенный глоток чая. — Он был совсем крошечный. — Да, — согласилась Дромеда, на миг глядя куда-то далеко. — Совсем. Ну да ладно. — И чуть смущённо добавила: — Я бы и сама сейчас была на работе, но график на ГАЗе у меня сменный, так что часть будней — выходные. Я там старший специалист по зачарованию бронетехники. Ни один волшебник и ни одна ведьма не могли оставаться вне военной машины, и потому даже Андромеде Тонкс — несмотря на внука, которого она растила по просьбе дочери, — пришлось найти свой способ быть полезной войне. Гермиона прекрасно понимала, насколько это важно: иначе враг легко сжигал бы бронемашины и танки заклятиями. И это была работа совершенно выматывающая — день за днём накладывать один и тот же набор чар на одну и ту же технику. Саму Гермиону такая работа свела бы с ума; уж лучше фронт, как сейчас. Но Андромеда Тонкс выполняла необходимое и важное дело — и, кажется, была счастлива, что может его делать. — Это помогает, честно. Никогда в этом не сомневайся. Когда заклятие отскакивает от БТРа или чего угодно ещё, это означает, что не погибла дюжина людей и не случилось ничего хуже смерти. И нас всех это поднимает дух. Особенно потому, что у врага наложение чар часто не срабатывает как надо. На миг лицо Андромеды стало странным. — Кстати, об этом. Моя сестра скоро зайдёт. Прости, я просто не знала, во сколько именно ты придёшь… Гермиона не очень понимала, какое отношение Нарцисса Малфой имеет к устойчивости зачарований на танках и бронетранспортёрах у сил Волан-де-Морта. — Мне, в общем-то, всё равно. Я могу быть вежливой, — заставила себя улыбнуться Гермиона. — Похоже, Дора теперь в хороших отношениях с Драко, и даже я… кажется, он очень старался искупить себя. — Да, старался, — согласилась Андромеда. — Вообще-то именно Драко и уговорил Цисси снова заговорить со мной, — начала она и потом устало добавила: — Честно говоря, я не думала, что это вообще когда-нибудь снова случится, так что это уже само по себе нечто. Гермиона не совсем знала, что ответить. Она взяла тарелку — простой бутерброд с колбасой, одним куском хлеба, а сбоку жареная картофельная кожура с луком — и пошла за Андромедой дальше. Одна из комнат квартиры была превращена в подобие кабинета по зельеварению; там на огне булькал котёл, который Дромеда зашла проверить, прежде чем повести Гермиону в небольшую гостиную-кабинет, где хотя бы стоял стол. — Я стараюсь быть полезной всем, кому могу, в нашем подъезде, — объяснила Андромеда, садясь со своей кружкой и тарелкой. — При таких жёстких пайках я хотя бы могу сделать жизнь людей немного легче. — Как будто тебе мало работы на оборонном производстве и внука, которого нужно растить… — пробормотала Гермиона с уважением. — Ты для меня пример. Андромеда вскинула руку. — Только без лести, пожалуйста. Это просто способ не думать слишком много, наверное. Не тревожиться и не пережёвывать всё без конца. И то и другое сейчас плохо. — Это правда. Когда меня саму начинает захлёстывать, я иду за сигаретой и чаем. Если появляются сомнения, их лучше игнорировать. — Гермиона с кривой улыбкой посмотрела вверх и увидела на лице Андромеды колебание. — Да, я понимаю, это звучит жутковато для человека моего возраста. Но это ещё и правда. — Ты всегда была интеллектуалкой. — Спасибо. Гермиона помедлила, сняла форменную фуражку и положила её рядом, проводя рукой по коротким волосам. — Я хотела поговорить кое о чём. Это касается Доры. — Конечно, Гермиона. — Я за неё боюсь. Теперь она отбивается от Волан-де-Морта Убивающим проклятием. Это… — Не про мою же дочь, невыносимо нелепую метаморфмага-пуффендуйку? Нет, уже не совсем. — Андромеда медленно выдохнула, на секунду прикрыла глаза, допила чай до дна, собираясь с мыслями. — Теперь у меня Нимфадора-силовик. Она ходит на совещания к людям с одним глазом — и в этом глазу, кажется, молния, — и к людям с маленькими глазами и такими лицами, что сам начинаешь думать, будто они уже не вполне люди. И там они обсуждают вещи, которые в иное время большинство нормальных людей сочли бы злом. Но она была аврором. Почти все, кто был её товарищами, погибли, а потом… Битва за Хогвартс. И всё-таки поэтому я не думаю, что она изменилась. Наоборот, если уж кому и суждено использовать Убивающее проклятие, то именно пуффендуйке с чувством юмора оно повредит меньше всего. Она подняла руки к лицу и заплакала. — Конечно, мне за неё страшно, но если бы не она, там была бы чья-то другая дочь. Делала бы то же самое… Делала бы всё, что угодно, лишь бы победить. Гермиона протянула руку и сжала ладонь Андромеды, пока та плакала. Андромеда другой рукой вытерла глаза и улыбнулась. — И всё же спасибо тебе за то, что пришла ко мне как её товарищ по фронту и рассказала об этом. По крайней мере, я теперь могу поддержать её. Если нам повезёт, у всех нас впереди будет ещё много времени, чтобы собрать себя обратно по кускам, когда всё кончится. — Очень хочется в это верить, — виновато опустила голову Гермиона, — но сейчас это кажется ужасно далёким. В дверь резко и властно ударил молоток. Андромеда вытерла глаза до конца и криво усмехнулась. — Это наверняка Цисси. Если только Тедди во что-нибудь не вляпался. Пойдём. Гермиона пошла за Андромедой к двери. Та распахнула её, и на пороге стояла женщина, к которой у Гермионы было слишком много сложных чувств. Она помнила её с Битвы за Хогвартс. Помнила ещё раньше — с её же собственного поместья. Помнила как врага, а потом как союзницу, появившуюся слишком поздно, чтобы это что-то изменило… И при этом уже успела оценить силу этой женщины — той, что потеряла мужа, но повела изгнанников через выжженную ядерную пустоту Европы к спасению. Тихую силу Нарциссы Малфой, сумевшей зажечь в Драко ту искру, которая заставила его пойти в армию и теперь сражаться с подлинной храбростью на Скандинавском фронте, где контроль над Балтийским морем позволил силам КНГ перейти в наступление. Гермиона знала, что Нарцисса живёт совсем не так, как Андромеда, но всё равно не ожидала увидеть именно это. Перед ними стояла Нарцисса в безупречном, дорогом магловском деловом костюме. Гермиона почему-то ожидала скорее русские волшебные мантии, учитывая, что Нарцисса, судя по всему, жила в поместье Нарышкиных. Значок с Union Jack на лацкане оставил Гермиону совершенно ошеломлённой. — Миссис Малфой? — Советник магии Грейнджер, рада снова вас видеть, — с безупречной формальностью ответила Нарцисса, входя внутрь и быстро обнимая сестру. — Спасибо, Энди, что всё же позволила мне прийти. Энди. Гермиона вдруг поняла, что это личное домашнее имя Андромеды, которое сестра использовала для неё и которое она, Гермиона, никогда раньше не слышала, потому что долгие годы разлуки будто отрезали само право на него. Возможно, Андромеда и сама не хотела, чтобы кто-то называл её так — слишком уж это напоминало о времени, когда Нарцисса и правда была ей близка, когда сестра не стояла рядом и не смотрела, как её выжигают с семейного древа. Гермиона же просто брела следом, всё ещё совершенно растерянная. Ей и в голову не приходило, что чистокровная Нарцисса Малфой когда-нибудь адаптируется так, а она, кажется, сознательно решила вписаться в верхушку русского магловское общество. Но значок-то зачем? Нас, беженцев, вообще-то не сказать чтобы особенно любят. — Я настаиваю, чтобы ты выпила чаю, Цисси, — твёрдо сказала Андромеда, доливая чай и Гермионе, и себе; улыбка у неё стала чуть опасной. — Нарцисса, — пояснила она то, что, пусть и не вслух, было написано у Гермионы на лице, — возглавляет Британское правительство в изгнании. И, пожалуй, ещё никогда в жизни глаза Гермионы не были такими огромными.
