Глава 23: Поезд.
20 марта 2026 г., 12:45
Сети летучего пороха, станции портключей — война уничтожала их так же, как и всё остальное. Когда-то русскому волшебнику или ведьме хватило бы секунд, чтобы попасть из Владикавказа в Туапсе, ну, в крайнем случае — нескольких минут. Достаточно сильный маг вроде Волан-де-Морта и вовсе мог бы аппарировать туда прямо из Грузии. И всё же при данных обстоятельствах поезд был самым разумным выбором.
В Абхазии стояли батареи дальнобойных зенитных ракет, способные угрожать самолёту, идущему севернее Главного Кавказского хребта, а все прочие пути, которыми могли бы воспользоваться даже такие, как Беллатрикс и Гермиона, были уничтожены в хаосе войны — либо намеренно, чтобы они не достались врагу, либо как «сопутствующий ущерб».
Гермиона попросила книгу, и Беллатрикс сперва швырнула ей найденное где-то в вагоне довоенное расписание Российских железных дорог. После обмена саркастическими репликами Беллатрикс всё же выдала ей книгу по магической истории Ирана, и Гермиона устроилась за письменным столом в купе, пока Беллатрикс лежала, раскинувшись на кровати, и читала что-то своё. Те несколько часов молчания, которое уже почти можно было назвать мирным и даже почти товарищеским, стремительно превращались в одно из самых странных переживаний в жизни Гермионы — просто потому, что она сидела в спальном купе салон-вагона и читала историческую книгу, а в двух метрах от неё Беллатрикс Блэк валялась на кровати, время от времени перекатываясь, беспокойно меняя позу и листая свою книгу, а сброшенные наспех сапоги были отброшены в угол.
Время от времени Беллатрикс просила воды и каких-нибудь закусок. Появление домового эльфа сперва потрясло Гермиону, но Беллатрикс только смерила её тяжёлым взглядом, и, если подумать, в том, что аристократка-Пожирательница смерти таскает на войне с собой домового эльфа, была своя логика. Эльфийку звали Марди; она приносила им воду и еду, а позже вернулась с пузырящимся зельем для Беллатрикс, добытым у ведьмы-медика, ехавшей в одном из соседних вагонов.
Таких зелий Беллатрикс выпила несколько, и всё это время Марди хлопотала вокруг неё.
Гермиона подозревала, что зелья лишь приглушают чудовищные последствия шока, который тело Беллатрикс, без сомнения, всё ещё переживало после ампутации, случившейся всего сутки назад. То, как Беллатрикс отказывалась снимать перчатку с левой руки и всё время сворачивалась так, чтобы скрыть эту руку от Гермионы и вообще от любого взгляда, по-прежнему заставляло Гермиону чувствовать смутную вину.
Хотя перчатка и энгажант полностью скрывали искусственную руку, было очевидно: Беллатрикс ещё не смирилась с тем, что с ней произошло. Женщина страдала, и Гермионе было ненавистно видеть это так близко, почти лицом к лицу.
И всё же вот они — сидят в одной комнате, читают, поезд качает, колёса выстукивают ритм под ними. Ни шпилек, ни оскорблений — просто обе пытаются чем-то занять себя и не дать мыслям расползтись. Идеалом это не было, но было близко. Гермиона могла часами сидеть совершенно неподвижно, тихо читая в кресле. Беллатрикс же ёрзала по всей кровати, перекладывала книгу, перекатывалась с боку на бок. Но краем глаза Гермиона видела: читает она вполне всерьёз.
Конечно, читает. Она ведь тоже была «самой блестящей ведьмой своего времени», как и ты. До этого так просто не доходят — нужно читать. История магической традиции Ирана была древней, густо переплетённой с мифологией и по-настоящему увлекательной. Но чем дольше Гермиона оставалась с Беллатрикс наедине и чем беспокойнее Беллатрикс металась по кровати, тем сильнее становилось желание всё-таки заговорить с ней.
Наконец она не выдержала.
— Беллатрикс?
Книга захлопнулась, и с кровати донёсся нарочито тяжёлый вздох.
— Грейнджер, у нас же так хорошо получалось. Ну зачем ты всё испортила?
Гермиона осторожно закрыла свою книгу.
— Мне было интересно, почему ты всё время так дёргаешься.
— Ах, тебе было интересно, почему я всё время так дёргаюсь, — Беллатрикс взмахнула рукой, передразнивая и сам вопрос, и интонацию Гермионы. — С чего бы тебе вообще до этого было дело, грязнуля?
— Я же сказала.! — начала Гермиона, собираясь возмутиться из-за оскорбления, но Беллатрикс оборвала её.
— И я согласилась — ровно до тех пор, пока ты не начала совать нос и расспрашивать, почему я ёрзаю. Хотя я, между прочим, просто занималась своими делами! Так вот, грязнуля, я тебе сейчас совершенно точно объясню почему: потому что в Азкабане я двигалась. Столько, сколько могла, так часто, как могла, — двигалась, двигалась, ходила, ходила, мерила шагами, дёргалась, ёрзала, трясла ногой — всё что угодно! Дементоры не могли отнять у меня движение! Я поддерживала мышцы в как можно лучшей форме в этом аду и отвлекала себя. Движением.
Её взгляд впился в Гермиону — немигающий, насквозь прожигающий.
— Все называют меня сумасшедшей, но, может быть, я просто, мать вашу, и правда поняла, как с этим справляться!
— Может, и поняла, — осторожно признала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.
Потом она повернулась и посмотрела Беллатрикс прямо в лицо.
— Я знаю, что у тебя есть семья, которая тебя любит, и когда всё это закончится, лично я не сочту несправедливостью, если ты останешься на свободе. Я умею прощать. И я прощаю тебя за то, что ты пытала меня, Беллатрикс Блэк.
— Зачем ты вообще стараешься? — Беллатрикс подтянулась выше к подушкам в изголовье кровати и посмотрела на молодую ведьму пронзительно, почти режуще.
— Потому что я этого хочу, — ответила Гермиона, железной волей оттесняя страх назад и удерживая голос спокойным. — Потому что через день или два мы можем быть мертвы — или хуже, — и я решила, что между нами всё должно начаться с чистого листа.
Беллатрикс расхохоталась, вскочила на ноги, слегка качнувшись в движущемся вагоне, и пересекла разделявшее их расстояние. Подойдя вплотную, она прижала к плечу Гермионы прохладную гладкую кожу перчатки на левой руке и вгляделась ей в лицо с расстояния в несколько сантиметров.
— С чистого листа?
Она засмеялась визгливо, почти пронзительно, так близко, что Гермиона дёрнулась назад в кресле.
— Дорогая, с чего ты вообще взяла, что мне не всё равно? Что это за слезливая сентиментальная дрянь? Грязнуля, я тебя пытала. Вот и всё. Всё предельно просто.
Гермиона словно окаменела. Перед ней была ровно та же Беллатрикс, что пытала её много лет назад. Беллатрикс была безумна и могла делать всё, что ей вздумается. Сделает всё, что захочет, без малейших ограничений… На миг Гермиона вновь почувствовала себя подростком: эта женщина нависает над ней, нож уже в руке…
Она тихо выругалась, потому что, разумеется, вместе с этим нахлынула и другая часть того ощущения. Память о том, что с ней делали бёдра Беллатрикс, память о виде этой женщины над собой.
— Я это слышала, — ухмыльнулась Беллатрикс в ответ на её ругательство; ужасное состояние её зубов заставило Гермиону невольно вздрогнуть. — И что же у нас на уме у грязнули?
Гермиона вскинула руку и схватила Беллатрикс за правое предплечье; её карие глаза вспыхнули.
— Я сказала, что начинаю с чистого листа, и я это всерьёз, — произнесла она низким голосом, сражаясь с разрывающими её изнутри чувствами. — Но давай проясним. Я буду называть тебя Беллатрикс, если захочу. Ты не можешь отказывать мне в такой фамильярности после того, как вырезала у меня на руке слово «грязнокровка».
— Вот это дерзость, грязнуля! — резко рассмеялась Беллатрикс и, отдёргивая руку, слегка шлёпнула Гермиону по щеке своей искусственной левой, после чего выпрямилась и уставилась на неё. — Что дальше? «Может, сходим вместе на концерт?» Или: «Может, романтическая прогулка у озера?»
Гермиона не смогла удержаться и вспыхнула.
— О-о, — Беллатрикс ткнула в неё пальцем и ухмыльнулась. — А вот это уже интересно.
Вернувшись к кровати, она нарочито рухнула на неё снова и на этот раз подняла руку в перчатке, снова указывая ею на Гермиону, которая с ужасом почувствовала, как становится ярко-пунцовой.
— А вот это уже интересно, — повторила Беллатрикс, покачивая пальцем в сторону Гермионы. — Вот это румянец так румянец. Надо же, грязнуля… — продолжила Беллатрикс лениво, качая головой с изумлённым весельем и нарочно не договаривая.
— Может, ты перестанешь меня так называть?! — Гермиона вскинулась с места, когда поезд тряхнул под ними. — Как мы и договорились! Я хочу, чтобы ты признала: я человек. Понимаешь, когда ты нацарапала это слово у меня на руке, кровь из раны была того же цвета, что и у тебя! Ты сгораешь в собственной ненависти, и вся она построена на лжи! Между нами нет никакой разницы, кроме происхождения. Мы обе ведьмы. И, если всё, что я слышала, правда, обе ещё и очень умные.
Она снова опустилась в кресло, дрожа, по-прежнему с пылающими щеками.
— Может быть, милочка, эта ненависть и грела меня в Азкабане, — глухо проговорила Беллатрикс; взгляд её потемнел, опустился под тяжёлыми веками. Она с изнемождённым вздохом вжалась в подушки, тело её тоже подрагивало, и рывком натянула на себя одеяло.
— Но сейчас она тебе не нужна. Я собираюсь рискнуть жизнью, Беллатрикс, ради того мгновения, когда ты сможешь обнять Нарциссу. Ради мгновения, когда снова увидишь Андромеду — без общества, которое станет тебя осуждать, без Тёмного Лорда, который будет тебе запрещать, без других Пожирателей смерти, которые станут насмехаться. Ради того мгновения, когда увидишь милого маленького Тедди Люпина — как он носится по квартире и играет с другими детьми. Он почти ровесник Дельфини, и…
— С чего ты вообще взяла, что мне, блядь, есть дело до Андромеды? — резко бросила Беллатрикс.
— Мадам Малфой теперь регулярно с ней встречается; она живёт в Нижнем Новгороде и помогает Тонкс с Тедди, — Гермиона села поудобнее и, объясняя, наклонилась, чтобы стянуть сапоги — ноги у неё ныли. Она старалась выглядеть спокойно и уверенно, не отрывая взгляда от Беллатрикс. — Она правда встречается с ней.
— …Цисси и Энди теперь видятся? — На мгновение удивление просто прорвало её защиту. По лицу Беллатрикс скользнуло странное, затуманенное, слишком сложное для быстрого понимания выражение.
— Да, видятся, — сказала Гермиона, искренне глядя на неё своими карими глазами, задвинула сапоги под стол и неловко улыбнулась. — В русском волшебном обществе нет ничего плохого в том, чтобы быть полукровкой. Нет ничего плохого даже в том, чтобы поддерживать дружбу с другими чистокровными, если те выходят замуж за грязнокровок или женятся на них. Чистокровные семьи…
— Ещё каких-то триста лет назад выходили замуж даже за аристократов-маглов, — вмешалась Беллатрикс, сузив глаза. — Позор. Какого чёрта ты вообще навещала Энди?
— Тонкс — Дора — меня попросила. И, ну, мы с Роном были лучшими друзьями Гарри, а Гарри должен был стать крёстным Тедди, так что…
Голос её дрогнул; дальше она говорить не смогла. Слёзы хлынули сами собой. Перед Беллатрикс. Перед этой Пожирательницей смерти. И стыд оттого, что она плачет вот так, только заставил её разрыдаться сильнее.
— А мои родители, бог знает, живы ли они вообще в Австралии, куда мне пришлось их отправить, стерев им память, лишь бы уберечь от таких, как ты. А у тебя есть всё, Беллатрикс! У тебя есть дочь, у тебя есть сёстры, у тебя есть племянник, у тебя есть племянница, у тебя есть внучатый племянник. Ты выйдешь из Крыма, и тебе вручат Орден Победы — как когда-то королю Михаилу, — и все они будут рядом с тобой на даче, вокруг тебя, будут любить тебя, очень-очень далеко от дементоров. А у меня, если повезёт, когда эта война закончится, останутся Дора, Джинни и Лара.
Беллатрикс фыркнула.
— И не забудь своего мальчика-любовника. Который, замечу, убил моего мужа. Ему, между прочим, вручат Орден Победы куда наряднее моего и навесят столько медалей, что в старости, когда он разжиреет, его ими будет перевешивать. Мерлин, Уизелы… С тем, как они плодятся, я вообще удивляюсь, что ты до сих пор здесь, а не с четырьмя детьми. Как минимум. Ты что, тайком от него пила противозачаточные? Он бы, наверное, за такое тебя бросил. Готова поспорить, Уизелы считают это грехом или чем-то в этом роде.
Гермиона, с пылающими от слёз щеками, уже собиралась открыть рот, чтобы защитить Рона, но тут последовал удар похуже.
— Сказать ему, что я тебя возбуждаю? — весело продолжала болтать Беллатрикс, театрально взмахнув рукой. — Это его отвратит или, наоборот, заведёт? Фу, боже, один только образ возбужденного Уизела вызывает у меня тошноту… Должна признать: я ещё могла бы поверить, что ты не просто грязнокровная шлюшка, если бы ты не позволяла ему… делать это с тобой.
Она изобразила подчеркнуто недвусмысленное движение, а затем плотнее подтянула на себя одеяло.
Гермиона снова вспыхнула, даже сквозь слёзы, ещё не до конца высохшие на щеках. В этот момент она почти почувствовала себя куклой в руках Беллатрикс. Какая-то её часть надеялась, что та забыла о её недавнем румянце. Не забыла. И вот они уже здесь.
— Что ты сейчас сказала? — прозвучало это, впрочем, даже для самой Гермионы не слишком убедительно.
— Да ведь ещё пару минут назад было совершенно очевидно, что тебя очень заводит моя близость, милочка, — ухмыльнулась Беллатрикс.
Молодая ведьма снова вскочила; на этот раз её поднимала на ноги злость, пробившаяся сквозь слёзы.
— Я не встречаюсь с Роном. Так что ты ошибаешься насчёт этой своей «грязнокровной шлюшки», — прошипела она. — Так что прекрати. И снова: не смей так говорить.
— Но ты ведь ещё не просила меня не произносить именно это слово, — капризно отозвалась Беллатрикс.
— Жалко, — Гермиона покачала головой. О спокойствии можно было забыть. Ей хотелось выпустить наружу собственную ярость. — Тебе вообще был хоть сколько-нибудь дорог твой муж? Раз ты спала с Волан-де-Мортом, чтобы родить ребёнка не от него?
Беллатрикс ответила ей собственным тяжёлым взглядом. Это попало по больному.
— Я… Нет, конечно, мне не был дорог мой муж. Так устроены чистокровные браки. Ты же наверняка это знаешь.
— Нарцисса, насколько я могу судить, любила Люциуса, — ответила Гермиона.
— Ну, возможно, моя младшая сестрёнка просто была чуточку дурой. К счастью для всех нас, когда настал решающий момент, она это исправила. — Беллатрикс качнула головой. — В любом случае мне и тогда, и сейчас было глубоко плевать на моего мужа.
— Ладно. Я не стану попрекать тебя твоими взглядами на других.
— Вот и хорошо.
Беллатрикс с раздражением огляделась.
— Марди, можешь попросить ту ведьму дать мне ещё одного такого зелья? И что-нибудь со снотворным тоже, уже поздно.
— Да, госпожа Беллатрикс! — эльфийка исчезла, и Гермионе почудилось в её голосе облегчение, лишь бы оказаться как можно дальше от натянутого разговора этих двух женщин.
— Кстати, между прочим, мой муж знал и одобрял мои отношения с Волан-де-Мортом. Для меня было честью выносить ребёнка Тёмного Лорда, даже ценой супружеской верности, — продолжила Беллатрикс, собирая последние лоскуты своей надменности.
Гермиона рассмеялась. Беллатрикс метнула в неё острый, злой взгляд, но это не заставило Гермиону замолчать. Только не об этом. Она слишком много думала об этом задолго до этой ночи.
— Вот что меня в вас всех, Пожирателях смерти, всегда поражало. Вы были сильными, способными, умными волшебниками и ведьмами. Ужасными людьми — да, безусловно, — но почему такая слепая покорность? Четырнадцать лет в месте хуже ада. И твой муж тоже получил эти четырнадцать лет, а потом, выйдя оттуда, с готовностью позволил Тёмному Лорду наставлять ему рога?
— Мой муж никогда не обладал надо мной достаточной властью, чтобы иметь право сказать «нет», — с самодовольной усмешкой ответила Беллатрикс. — И никогда не позволяй себе думать иначе.
— Хорошо. Тогда почему Волан-де-Морт управлял тобой? — Карие глаза Гермионы не отпускали Беллатрикс; теперь любопытство брало верх над страхом. — Самая блестящая ведьма своего времени, а я уж точно считаю, что женщины ничем не хуже мужчин. Почему ты сама не захватила мир и не перебила всех грязнокровок? Почему не могла сделать это сама? Почему тебе понадобилось разрушить свою жизнь, чтобы служить ему?
Беллатрикс вздрогнула.
— Это была ловушка невозвратных затрат? — продолжила Гермиона.
— О Мерлин, опять эта магловская словесная дрянь, — вздохнула Беллатрикс, вновь собирая рассыпавшееся самообладание и прячась за этим, чтобы не отвечать. Но слова её задели, это было очевидно. Она потянулась и дёрнула прядь волос, уже тронутых сединой, а потом отвлеклась на вернувшуюся Марди с кружкой, наполненной новым пузырящимся зельем.
Гермиона, со своей стороны, взяла стакан воды и одним глотком осушила его, а потом очистила зубы заклинанием, поскольку, по вполне понятным причинам, зубную щётку с собой не захватила. Да и Беллатрикс всё равно стала бы издеваться, что ты пользуешься щёткой, а не заклинанием, язвительно подсказал ей внутренний голос — как будто для неё и вправду имело такое уж значение, что именно скажет Беллатрикс. Было ясно: обе они уже выдохлись и потеряли охоту ссориться.
— Так как мы вообще собираемся решать вопрос со сном? — спросила Гермиона чуть позже, наблюдая, как Беллатрикс продолжает медленно пить своё зелье.
— Здесь есть кровать. Ложишься в неё и спишь, — съязвила Беллатрикс.
— Она одна.
— И? Судя по тому, что я сегодня видела, тебе это бы даже понравилось. Правда ведь, милочка? Должна сказать, мне ужасно льстит, что я могу заставить тебя краснеть вот так… Ха! Вот как сейчас!
Она взвизгнула от восторга и ткнула пальцем туда, где Гермиона и вправду почувствовала, как румянец возвращается.
— Краснеешь-краснеешь, дорогая… — пропела Беллатрикс, смеясь. — Так почему же Рон того не стоил? Ужасен в постели? Сексистская свинья, которой только и надо было наплодить тебе детей? И то и другое? Хотя вряд ли и то и другое — у Уизелов столько детей, что хоть как-то трахаться они, должно быть, всё-таки умеют. Ну расскажи, расскажи, ты просто обязана рассказать.
— Кажется, ещё минуту назад одна только мысль о том, что мы с Роном занимались сексом, вызывала у тебя тошноту? — парировала Гермиона.
Последнее, чего ей хотелось на свете, — это болтать о Роне с Беллатрикс так, будто они две обычные девушки, разбирающие бывшего любовника по косточкам. Рон заслуживал лучшего.
— О, о, вызывает и сейчас, — Беллатрикс подняла левую руку в перчатке в защитном жесте. — Уверяю тебя, у меня нет ни малейшего желания слышать об этом хоть что-нибудь. Меня интересовало, почему вы расстались, милочка.
Почему она теперь всё время называет меня именно так? О Мерлин… Ладно.
— Всё просто. Ты уже некоторое время меня к этому подталкиваешь. Я лесбиянка. Меня никогда особенно не тянуло к Рону. У нас была отвратительная химия, и причина в том, что меня привлекают женщины. Дошло?
— Дошло. — Беллатрикс качнула головой, тихо посмеиваясь. — Надо же. Какой бы был скандал в Волшебном мире, если бы одна из их драгоценного Золотого трио оказалась лесбиянкой. Они, знаешь ли, не особенно идут в ногу со временем, слегка отстали от эпохи. Британия, маглы вроде тебя — ну да, конечно, меня совсем не удивляет, что ты вот так просто это выпаливаешь. Но для волшебного мира это стало бы чем-то новым. Им хочется, чтобы все были чинно, аккуратно и правильно расставлены по гетеросексуальным парам.
— Не все живут в чистокровной культуре браков по сговору, Беллатрикс, — резко ответила Гермиона.
На самом деле она прятала от неё то, что если бы не Кишинёв, если бы они победили, она, вероятно, всё равно вышла бы за Рона ради респектабельности. Если ты хочешь идти в политику, когда-нибудь стать министром… так и делается. Ты застёгиваешь чувства на все пуговицы и вступаешь в брак ради образа и внешней приличности. От этой мысли ей стало тоскливо, и она постаралась отыскать что-то, чем можно было бы ответить на замечание Беллатрикс.
— Ларису моя ориентация вполне устраивает, и она всё равно считает меня своей подругой, — наконец сказала она. — И Джинни, и Дору тоже. Им обеим я сказала ещё до того, как отправилась на эту миссию. Ты и сама совершенно не похожа на человека, который станет отстаивать сексуальную мораль, так что если хочешь этим меня поддевать — просто заткнись. Я очень рада, что у тебя есть Дельфини и всё такое, но у тебя нет ни малейшего права критиковать меня за мою собственную сексуальность.
— Может быть, — глаза Беллатрикс сверкнули, — может быть, ты, Грейнджер, просто ни черта меня не понимаешь. Если ты всерьёз думаешь, что мне есть дело до того, трахаешься ли ты с другими девчонками, значит, у тебя в заднице палка побольше, чем я решила, когда впервые тебя увидела. Честно, тогда ты была ужасна. Меня до сих пор удивляет, что ты наконец отрезала эту львиную гриву своих волос, взялась за дело как солдат и теперь ещё призналась, что ты лесбиянка. Я была уверена, что ты слишком зажатая ханжа, чтобы хотя бы осмелиться о таком подумать. Так что это я тебе признаю! Да, это я тебе признаю!
Под конец её слова выродились в смех — она повторяла их уже просто ради нажима.
— Значит, ты ошибалась, потому что я всё-таки смогла. И я здесь. И никуда не денусь. — Гермиона прищурилась, и голос её стал тише. — За эти пять лет войны я многое о себе поняла. Да, я та самая девушка, чью руку ты изрезала. Но я выросла, Беллатрикс, и я тебя не боюсь, зато готова сражаться рядом с тобой.
— И будешь, — Беллатрикс одним глотком допила остатки зелья и поставила кружку на поднос справа от кровати. Потом своей палочкой тоже очистила зубы. — Конечно, можно сколько угодно спорить о том, что у тебя вообще-то не было ни малейшего выбора, сражаться ли рядом со мной, но сражаешься ты именно рядом со мной. И тебя от меня заводит. Всё это очень зрело, очень по-взрослому, и я уверена, что ты ужасно довольна собой.
Голос её опустился, стал низким и чувственным.
— Хочешь ещё немного порассуждать о том, какая ты у нас самоактуализированная, или всё-таки собираешься жить в соответствии со своей новообретённой зрелостью?
Гермиона вздохнула.
— Ладно. Я правда ценю, что ты стараешься. Так вот, насчёт сна. По-моему, мы немного потеряли эту тему среди всего остального, о чём только что говорили.
— А, точно. Тут всё очевидно. Снимаешь одежду и ложишься ко мне в постель.
С этой чертовски лукавой, бесовской улыбкой Беллатрикс откинула одеяло только затем, чтобы ещё глубже зарыться под остальные простыни и покрывала и снова набросить его сверху. Глаза её, живые от веселья и насмешливого изумления, не моргали и не отрывались от лица Гермионы, пока та опять наливалась краской.
— Ну же, и насколько ты вообще лесбиянка? Краснеешь как школьница.
— Я…
Я не стану признаваться Беллатрикс, что ещё ни разу не спала с женщиной. Ни. За. Что.
— Я просто хочу лечь спать, — наконец выдавила Гермиона и тут же со стыдом поняла, что прозвучала так же плаксиво, как обычно звучит Беллатрикс, стоит ей открыть рот.
— Ты меня неверно поняла, — легко отозвалась Беллатрикс. — Твоя одежда грязная. По-моему, ты носишь её уже два дня. Я не хочу пачкать свою постель. Так что снимай её и ложись со мной в кровать. Не потому, что я делюсь ею с тобой по доброте душевной, а потому, что хочу, чтобы ты как следует выспалась… Марди, принеси моей гостье снотворное, пожалуйста!
Эльфийка откликнулась, а Беллатрикс с явным удовольствием смотрела, как Гермиона пытается подавить жалобный стон, звучащий почти жалко, а потом сдаётся и идёт к кровати раздеваться.
— Мы можем оказаться в бою за собственные жизни, и меньше всего мне нужно, — продолжала Беллатрикс всё тем же гладким голосом, — чтобы ты от усталости всё запорола и подставила меня под смерть. Как ты сама сказала, у меня есть семья, к которой я хочу вернуться, когда всё это закончится.
Впервые за весь разговор Гермиона почувствовала, пока снимала с себя одежду, острый укол облегчения и даже торжества. Да, всё это было неловко, унизительно и мучительно смущало каждым своим мгновением, но Беллатрикс только что сама признала: её семья ей небезразлична, она действительно её ценит. А значит, это уже было началом — чем-то, от чего можно оттолкнуться.
Оттолкнуться к чему? Что ты вообще пытаешься сделать, Гермиона? — насмешливо спросила она саму себя, особенно остро ощутив это тогда, когда, оставшись в одном белье, забралась под одеяло рядом с Беллатрикс Блэк на кровать, едва ли шире двуспальной, и та покачивалась вместе с вагоном на разбитых путях.
Да, снотворное ей было нужно совершенно точно. И всё же, проваливаясь в сон, она заметила нечто важное. Беллатрикс выпила своё снотворное первой и уснула раньше Гермионы. А это значило, что Беллатрикс, в самом реальном смысле, оставила себя беззащитной перед ней, когда заснула. И Гермиона решила, что и это тоже можно записать в плюс.
Вообще-то дикая, порывистая уверенность Беллатрикс, её безрассудное презрение к общественным условностям, которые, будучи Пожирательницей смерти, она якобы сражалась защищать, были чертовски горячими, чертовски сексуальными, подсказывал ей собственный мозг, пока она засыпала. Мысли в высшей степени нежелательные, когда ты спишь с этой женщиной в одной постели, — и всё же она не могла заставить себя не думать именно так. Это оказалось попросту невозможно.
Колёса стучали под ними, убаюкивая её, неся их дальше, к Туапсе. Впервые в жизни она засыпала рядом с первой женщиной, о которой когда-либо фантазировала. Последние связные мысли в её голове были о том, что Беллатрикс определённо не хочет её таким образом, и о том, что она сама тоже уж точно не может по-настоящему хотеть такую неуравновешенную психопатку. А вот самые последние, уже бессвязные мысли были совсем иного рода.
