Глава 24: Понт Эвксинский.
20 марта 2026 г., 16:47
Проблема сна в кровати на поезде, как обнаружила Гермиона, проснувшись, заключалась в том, что поезд всю ночь двигался. Его дёргало на стрелках и наспех подлатанных участках пути, он входил в повороты, шёл на подъёмы и спуски. И всё это привело к тому, что, проснувшись, Беллатрикс и Гермиона оказались куда ближе друг к другу, чем когда засыпали.
По большей части — вжатые в одну стенку и почти навалившиеся друг на друга. Снотворные зелья не дали им проснуться и заметить это раньше. Гермиона застыла, пытаясь сообразить, что теперь делать. Но вместе с тем она не могла не смотреть на Беллатрикс так близко, почти вплотную. Эта женщина была ослепительно красива; Гермиона не видела её с такого расстояния… с той самой ночи в Малфой-мэноре. Появилось лишь несколько новых тонких морщинок, прибавилось несколько седых волос и больше ничего. Она всё ещё была поразительна; даже человек вдвое моложе её всё равно желал бы её.
Тело Гермионы, похоже, очень хотело ей об этом напомнить. Она начала осторожно откатываться в сторону…
Слишком поздно. Глаза Беллатрикс уже были открыты и смотрели на неё остро, в упор. Затем её левая рука, всё ещё в перчатке, стрелой метнулась вперёд и крепко вцепилась в Гермиону.
— И куда это ты собралась, милочка?
— Чтобы не мешать тебе, — пробормотала Гермиона чуть заплетающимся от сна языком, пытаясь избавиться от остатков действия снотворного. — Мы перекатились… поезд… качало.
Боль в плече, куда впились пальцы Беллатрикс, была почти невыносимой и расходилась волнами в шею и грудь.
— Отпусти меня, Беллатрикс? — попросила она, взглянув на неё.
Ей хотелось сказать, что ей больно, но она подумала, что Беллатрикс это только порадует.
Когда ответа не последовало, Гермиона откатилась обратно, ближе к Беллатрикс.
Та, широко раскрыв глаза от неожиданности, разжала руку.
— Спасибо, — сказала Гермиона, с трудом выталкивая слова и делая несколько глубоких вдохов. — Прости, что я оказалась так близко к тебе, не спросив. И прости, что начала отодвигаться, не спросив.
— Я знаю, что это вышло случайно, — наконец признала Беллатрикс и приподнялась в постели.
Беллатрикс, разумеется, спала в одежде — после того как сама не позволила Гермионе сделать то же самое.
— Марди, принеси нам завтрак и чай, пожалуйста.
— Да, госпожа Беллатрикс!
Гермионе пришлось признать, что по меркам чистокровных Беллатрикс вообще-то была довольно вежлива со своими эльфами. И это, и знание кое-какой магловской музыки были теми сложностями её характера, на которых Гермиона всё сильнее ловила себя. Значит, ты всё-таки не так одномерна, как все думали.
Беллатрикс, впрочем, по-прежнему была невыносимо сексуальна. Это никуда не делось. Если уж на то пошло, то, что в ней проступало нечто большее, чем просто Пожирательница смерти, делало её ещё желаннее. Гермиона наконец отодвинулась подальше и тихо простонала.
— Что-то я не видела, чтобы ты вчера напивалась, Грейнджер, — сухо заметила Беллатрикс.
— Мне двадцать три года, — ответила Гермиона мрачно и дерзко. — Я только что проснулась рядом с тобой, и, как ты с таким удовольствием напомнила мне вчера вечером, меня к тебе тянет.
Беллатрикс усмехнулась.
— Ты хочешь сказать, я уже слишком стара, чтобы возбуждаться?
— Я, э-э…
Казалось, у Беллатрикс всегда находился ответ на всё. Гермиона подняла руку, схватила подушку и натянула её себе на голову.
Беллатрикс запрокинула голову и расхохоталась.
— Ну-ну, над этим тебе ещё надо поработать, Грейнджер.
Гермиона вздохнула и села как раз вовремя, чтобы появился завтрак. Останется ли еда горячей или нет, её сейчас совершенно не волновало — ей отчаянно хотелось успеть одеться до того, как она начнёт есть, особенно при Беллатрикс в столь дразнящем настроении.
Разумеется, передышка вышла недолгой. Поезд спускался к Туапсе, а стоило Гермионе сойти с него, и она станет «пленницей». Закончив с едой и чаем, она поспешно воспользовалась случаем умыться — лицо, шею, плечи, руки, — а потом обулась. Очень скоро делать всё это станет почти невозможно.
Беллатрикс, со своей стороны, закончила завтрак, тоже умылась и сбрызнула себя розовой водой. Потом неторопливо вышла в переднюю часть вагона и вернулась несколькими минутами позже. Гермиона попыталась читать, но едва одолела страницу. За окном лежал город в полном разорении. Нефтяной перевалочный терминал был уничтожен ядерным ударом. Основная часть города на северном берегу реки уцелела, но рельсы шли как можно севернее старого сортировочного двора, по грубым временным переложениям — медленно, очень медленно.
Наконец они спустились к северным угольным и грузовым причалам в гавани — те уцелели. Гермиона не могла не смотреть наружу, не слышать ровное щёлканье дозиметра в вагоне, не видеть людей, живущих в развалинах собственного города и судорожно хватающихся за всё, что ещё могло сохранить им жизнь, — сначала раздавленных ядерной войной, а потом брошенных под свирепую оккупацию Волан-де-Морта. Они были похожи на пугала, обмотанные лохмотьями.
Поезд остановился, и Гермиона увидела, что именно держит Беллатрикс. Лицо у той было непроницаемое: в руках — кандалы, цепи. Подойдя, она не сказала ни слова, сама защёлкнула браслеты у Гермионы на запястьях, затем обвила цепь вокруг её талии, закрепила и подтянула так, чтобы Гермиона могла двигать руками ровно настолько, чтобы поднести себе еду, — и не больше. Палочка Гермионы висела у Беллатрикс на поясе рядом с собственной.
С каждым движением, с каждым щелчком наручника, с каждым рывком цепи Гермиону пробирала дрожь. Беллатрикс была так близко, а когда затягивала цепь на её талии, почти сидела у неё на коленях. В иных обстоятельствах от этого по телу побежало бы электричество, но сейчас ко всему прочему примешивалось слишком многое, и Гермиону захлестнуло дико мучительное сочетание страха и возбуждения.
Потом Беллатрикс тонко улыбнулась, выпрямилась и, словно для последнего штриха, застегнула у Гермионы на шее ошейник из холодного железа.
— Раз уж магия издревле идёт от фейри, говорят, это затрудняет ведьме любую беспалочковую магию, если она ею владеет, — заметила Беллатрикс с ленивой усмешкой.
Потом она протянула поводок.
— Идём за мной, милочка.
Гермиона ахнула, когда её рывком подняли на ноги, и, спотыкаясь, пошла следом за Беллатрикс — вниз и прочь из поезда, мимо солдат, которые хихикали и таращились, мимо нескольких волшебников из местного гарнизона, вышедших встречать Беллатрикс: одни смеялись при этом зрелище, другие смотрели куда более мерзко, с извращённым интересом. Жар стыда словно намертво прилип к её лицу. Для неё не было в этом ни малейшего удовольствия, в этом не было ничего возбуждающего, но некоторые смотрели иначе.
Она старалась успокоиться, дать этому жгучему румянцу стыда и неловкости сойти на нет, заставить себя думать о чём-то другом. А в гавани действительно было на что смотреть с тревогой: флот там оказался сильнее, чем предполагали разведданные. Похоже, силы Волан-де-Морта успели достроить большой крейсер проекта 1164 «Атлант», который стоял недостроенным на Николаевской верфи, когда Украину захватили. Рядом с ним шла группа из четырёх фрегатов проекта 1135 «Буревестник», тоже захваченных у украинского флота, причём один из них был новым. Под поднятой над ними Морсмордре они выглядели зловеще, и Гермиона понимала: если эта операция провалится, то при том, что русский Черноморский флот сократился до трёх старых крейсеров проекта 1134Б — «Беркутов» — и нескольких ракетных катеров, враг вскоре решительно отрежет Севастополь и доведёт до уничтожения и город, и гарнизон.
Как будто ты выбрала именно такой способ везти меня в Крым, чтобы наглядно показать, насколько критически важна твоя помощь, подумала Гермиона. Порой было трудно понять, сколько расчёта скрывается в голове у этой женщины. У причала стоял только крейсер, и, разумеется, именно туда они и направлялись. Вокруг белели заснеженные холмы, а впереди манила суровая тьма Чёрного моря — Понта Эвксинского у древних греков. Ветер крепчал, и кто бы ни заведовал этим портом, штормовое предупреждение он уже поднял.
С усмешкой на губах и с Марди, аппарировавшей на борт её сумки, Беллатрикс неторопливо взошла по трапу и втащила Гермиону за собой на крейсер. Надежда у Гермионы угасла ещё сильнее при мысли о том, что неизвестно сколько времени ей придётся провести в цепях на корабле посреди шторма. Она начала понимать унизительную остроту такого наказания, а оно ведь ещё только начиналось.
***
На борту крейсера, наречённого «Гонтлет», Беллатрикс настояла, чтобы пленницу держали поблизости, и потому ей отвели адмиральские апартаменты, а Гермиону запихнули в маленькую каюту рядом, где обычно мог бы спать флаг-лейтенант адмирала. Флагмана на корабле не было, так что каюта пустовала, и Гермионе ничего не оставалось, кроме как свернуться на койке, чувствуя, как тяжесть цепей вдавливает её в матрас. Когда они вышли из-за молов, волны сразу пошли на корабль, с грохотом обрушиваясь на его клиперный форштевень и всё выше швыряя брызги вокруг той глыбы надстройки, где она находилась, так что вид наружу то и дело заслонялся. Потом брызги осыпались обратно на палубы, и тогда она снова видела море и тяжёлые волны, гудящие вдоль всего корпуса, пока крейсер набирал ход. Крейсер был вражеским кораблём, и Гермиона была на нём совсем одна. Если не считать, конечно, Беллатрикс Блэк. Четыреста километров открытого моря. Несмотря на погоду, они шли, по прикидке Гермионы, примерно сорок километров в час — насколько вообще можно было судить по волнам и ходу судна. Через десять часов они окажутся на расстоянии, с которого можно будет аппарировать прямо к штабу Руквуда в Ялте; даже не придётся дожидаться, пока корабли войдут в Керчь или Феодосию, если всё получится. Беллатрикс изменила план в последнюю минуту. Им даже не придётся проводить ночь в море. Впрочем, море меняется быстро. Как всякая британская девочка из среднего класса, она не раз плавала с родителями на паромах, каталась на старых прогулочных судах по гаваням. Всего несколько месяцев назад она пересекала Каспий на пароме, и это теперь казалось чем-то из другой жизни. Но вместо собственных воспоминаний море почему-то вытащило из её памяти песню, которую иногда ставили на радиостанциях, что слушал её отец. Песню канадского певца Гордона Лайтфута о кораблекрушении… — Когда наступил полдень, пошел ледяной дождь, перед лицом ураганного западного ветра, — тихо прошептала она себе под нос строчку. Корабль замедлялся, а волны всё выше и выше перекатывались через палубу. За иллюминатором, когда судно вздымалось и проваливалось, Гермиона видела то жёсткое серое небо, то бескрайние тёмные валы — никогда сразу вместе, только одно, потом другое. Когда корабль переваливался с волны на волну, она на мгновение различила один из меньших фрегатов: тот врубался носом в шторм, и брызги взлетали до самой верхушки мачты. Меньшие корабли определённо тяжело переносили море; снаружи, на поручнях у иллюминатора, уже начинал нарастать лёд от захлёстывающей солёной воды и снега, который вихрем несло сквозь бурю. Цепи придавливали её к койке, точно якорь к судну. Желудок крутило, но, к счастью, её не вывернуло единственной едой, которую она, вероятно, получит за весь этот день. Сильнее всего давила именно беспомощность. Волны, нагоняя корабль, с грохотом били в корпус, который принимал их в лоб, стараясь всё-таки идти вперёд сквозь шторм и не выбиться из графика. И если погода их задержит, риск для миссии только возрастёт: увеличится и опасность, что всё, что Беллатрикс устроила в Британии, чтобы скрыть исчезновение дочери, раскроется, и опасность, что кто-то во вражеском стане поймёт, что армия Беллатрикс переметнулась на другую сторону. Каждая потерянная минута добавляла опасности. Она не отрывала глаз от иллюминатора, чтобы не дать себе окончательно потерять ощущение пространства и не разболеться ещё сильнее. И, глядя туда, Гермиона заметила неподалёку вспыхнувшие огни — их тут же подхватили яркие лучи сигнального прожектора на фрегате. Фрегат начал поворачивать вправо, к северу, — без сомнения, искать укрытие в Новороссийске. И тогда волны обрушились на «Гонтлет» ещё яростнее: где-то глубоко в корпусе усилился визг газовых турбин, по стали прошла тонкая дрожь. Волны шли на него всей своей мощью, и он отвечал им всей своей мощью, врубая в них свой клиперный форштевень, как нож. Теперь рядом уже не держался ни один другой корабль — только почти двенадцать тысяч тонн одного-единственного крейсера, бросающего вызов зимнему шторму. И Гермиона усмехнулась. Она знала, что где-то там, наверху, на палубе, Беллатрикс приказала фрегатам повернуть, чтобы не терять времени. Эта женщина не оставляла на волю случая ничего. Но усмешка быстро погасла. Она мелькнула и тут же сошла на нет, когда Гермиона снова подумала о Беллатрикс, а затем — среди волн, тесноты и цепей — попыталась представить себя на месте Беллатрикс в Азкабане. Четырнадцать лет… Это число приходило к ней как мрачное проклятие, напоминая, через что прошла эта женщина. Из-за этого Гермионе становилось всё труднее ненавидеть Беллатрикс; и она уже начала сомневаться, ненавидела ли когда-нибудь по-настоящему.***
Там, наверху, на правом крыле мостика, Беллатрикс стояла под открытым небом: волосы её плетьми швыряло назад ветром, приглаженные дождём и снегом. Под тяжёлой шинелью на ней был ещё один, более лёгкий плащ; её закутали настолько, насколько вообще кому-то удалось её уговорить. В руке она держала флотскую кружку без ручки, на англосаксонский манер, — в ней пузырилось горячее зелье, которое должно было держать под контролем болевой шок. Холодный ветер, напротив, отгонял и притуплял подступающую головную боль. Зато здесь, под небом, когда волны били в корабль так же, как когда-то били в стены Азкабана, она чувствовала себя свободной. Именно ради этого она и стояла на палубе в холоде и сырости: единственный способ обрести покой в буре состоял в том, чтобы как можно полнее напомнить себе о собственной свободе. Здесь, где волны не грохотали, а лишь поднимались и опускались над палубой с ровной, тяжёлой силой, — здесь был покой. Внутри корпуса его не было бы. В надстройке разве что совсем немного. Ветер, рвущий полы чужих шинелей, заставлял у неё ныть кости. И напоминал, как много жизни она уже успела растратить впустую. Ноют кости у старых женщин, а не у молодых ведьм, у которых весь мир лежит на ладони. Разумеется, одна рука болела совсем по другой причине — напоминанием о том, что её больше нет, что она уже не часть её тела, а вместо неё теперь золото, холодное золото: послушное, исправно служащее, но вытягивающее тепло из культи. Особенно большая волна швырнула в неё целый ушат брызг; Беллатрикс переставила ноги, шире расставила их, упёрлась взглядом в шторм и торопливо допила зелье, потому что его прежний жар уже был сбит морской водой. Грейнджер она оставила внизу, а сама стояла тут часами, позволяя себе мёрзнуть, если не считать того, что встревоженные волшебники из магического контингента «Гонтлета» время от времени приносили ей требуемые зелья, думая, будто они от холода, а не от руки, которую она так тщательно скрывала. Грейнджер, её пленница, одна из так называемого «Золотого трио», разумеется, не получала ничего. Дерзкая юная грязнокровка имела койку, на которой можно было лежать, подушку под головой и одеяла, чтобы не мёрзнуть, а это было больше, чем когда-либо было у Беллатрикс в Азкабане, где подушкой служил камень, кроватью — голый пол, а одеялами — старые мешки из-под рогожи. Шторм наполнял её силой, и, хотя всё у неё болело и она молчала, быть в нём ей было хорошо. Покой в смятении — вот что это было. Снег и дождь, хлещущие по лицу, напоминали: она жива, и скоро ей предстоит совершить одну из тех дерзостей, на которые она могла решиться ещё много лет назад не пойди когда-то за Волан-де-Мортом. Слова Грейнджер задели и задели больно. Та была права. Беллатрикс и сама могла бы стать силой, а вместо этого всё растратила. Теперь она стояла на крыле мостика крейсера, уже на шестом десятке, и не знала наверняка, за кого именно сражается — за себя, за дочь или за обеих сразу, — а единственной её спутницей была упрямая грязнокровка, которая, оказывается, все эти годы её желала. Грязнокровная шлюшка. Кого ещё могло бы возбудить зрелище собственной крови, стекающей по твоему кинжалу, пока ты держишь её на месте? И всё же для такого нужна была особая храбрость, и именно поэтому Беллатрикс вдруг засомневалась, стоит ли и дальше дразнить Грейнджер этим. В чём-то эта женщина всё ещё была девчонкой… а в чём-то — уже женщиной; эта война, в которую они все ввязались, сделала её смелой. Было в ней что-то… в том, с какой уверенностью она настаивала на прощении, в том, как всякий раз преодолевала собственный страх и всё же подходила ближе. Беллатрикс не могла точно определить, что именно это такое, и не была уверена, что хочет. Ближайшие дни будут жестокими, но всё же она не сомневалась: грязнокровка сделает свою часть. Вот уж и вправду странное чувство. Беллатрикс вдруг подумала, не стоит ли проверить, как она там, и убедиться, что та остаётся в боевой форме. Пожав плечами, она наконец отвернулась от ветра и снега и спустилась вниз. Там грязнокровка была в её власти. Но это не приносило удовольствия, лишь какое-то грызущее беспокойство: Гермиону непременно нужно сохранить в живых, ради клятвы, которую Беллатрикс дала. Иронично, мимоходом подумала она, что Гермиона, при всей своей жалкой грязнокровности, всё-таки ценила Беллатрикс не только из жалости и не только из-за силы. Мысль была занятная.***
Гермиона с койки смотрела, как Беллатрикс — промокшая, растрёпанная — вошла в каюту, сняла верхние слои одежды и повесила их сушиться; раз уж шинели были не её, можно было спокойно оставить их здесь. Беллатрикс резко посмотрела на неё, и Гермиона подняла глаза навстречу её взгляду. Душа у неё словно устала от тяжести цепей. Как ты пережила четырнадцать лет такого? Как вообще кто-либо это переживает? Человеческая способность выживать была поразительна, почти немыслима. Было очевидно, что Беллатрикс пережила это, и всё же в этот мучительный момент Гермиона не могла понять — как. Теперь она уже не сомневалась: Азкабан был глубоко безнравственным местом, и никто не заслуживал быть туда заключённым. К тому же Гермиона всё сильнее чувствовала, что, очень возможно, скоро умрёт. Ничего не могла с собой поделать — не при этом шторме вокруг, не перед грядущими шагами в волчье логово. Сейчас она была далеко от друзей, и весь мир словно стоял против неё. И, глядя на Беллатрикс, покрытую солёными брызгами, она вдруг ясно поняла: ей не хочется умирать, так и не познав женщину. Вот она, перед ней, — предмет её желания: одна рука белая, другая — в чёрной перчатке. Наполовину человек, наполовину чудовище. Наполовину добро, наполовину зло? Если этот её «стратегический разворот» удастся — безусловно. От одной мысли о Беллатрикс Блэк, освободительнице миллионов, у Гермионы шла кругом голова. — Белла, — хрипло выговорила она, — это ужасно мучительно. Женщина резко впилась в неё взглядом. — Значит, уже с Беллатрикс перешли на Беллу? Что дальше? «Душа моя»? Гермиона вспыхнула. — Чёрт тебя побери, Беллатрикс, я совершенно в состоянии смириться с тем, что не привлекаю тебя. Ты можешь перестать меня этим дразнить, когда через несколько часов я, возможно, уже буду мертва? — Я умирать не собираюсь, — отрезала Беллатрикс. — Так что играй свою роль: деморализованная пленница. Я бы сказала, ты отлично справилась, когда я вошла, если бы не это «Белла». Слишком уж фамильярно. Вряд ли тебе действительно хочется, чтобы Августус Руквуд знал, что я тебя возбуждаю. Гермиона простонала. — Прости. — Вот это уже лучше, — усмехнулась Беллатрикс и, развернув на маленьком столике у койки свёрток с едой, уселась в кресло. — Ешь, — приказала она просто. Гермиона с трудом поднялась, цепи звякнули, и подчинилась. — И что теперь? — Мы выбились из графика, а это смертельно опасно, — ответила Беллатрикс. — Я приказала фрегатам отвернуть, но даже так мы теряем время в этом шторме. Гермиона и сама не понимала, как вообще умудряется есть под эту качку и броски корабля, не выворачивая всё обратно, но она была голодна и уже настолько приспособилась, что каким-то чудом смогла удержать еду внутри. — Я рада, что ты это сделала. И рада, что ты не хочешь оставлять ничего на волю случая. — А ты сама, со всей своей начитанностью, не согласишься, что порой «не оставлять ничего на волю случая» как раз и означает пойти на просчитанный риск, как бы парадоксально это ни звучало? — Беллатрикс посмотрела на неё сверху вниз. — …Логика в этом есть, — признала Гермиона, кашлянув, пока проглатывала наскоро съеденное. — Хорошо, потому что теперь нам и нужен просчитанный риск. Я приказала кораблю идти к Феодосии, но мы на нём до туда не останемся. Думаю, сейчас мы уже достаточно близко, чтобы аппарировать. Гермиона напряглась. — То есть «думаю» в смысле «идём на рассчитанный риск», да? — Да, — признала Беллатрикс. — Мы не можем позволить себе задержки. — Эм, а сколько это? — Гермиона вспомнила таблицы сложности аппариции, которые публиковал МинКол, потому что, разумеется, у них на это были целые исследования. — Двести семьдесят пять километров, — Беллатрикс пожала плечами. — Я могу. И сделаю это, даже с собой и… гостьей. В её голосе прозвучал смешок, полный странного, насмешливого веселья. Чёрт, да она и правда играет со мной. Гермиона задумалась: это просто ради забавы, ради острых ощущений или, возможно, Беллатрикс таким образом прячет собственную неловкость перед всей этой ситуацией. Какая-то её часть очень надеялась на второе — на то, что Беллатрикс тоже знает что такое страх. Не ради торжества, а ради утешительного чувства, что перед ней всё-таки другой человек. Гермиона резко поднялась на ноги, желая показать, что всё ещё в состоянии держаться сама. И удивилась, когда Беллатрикс протянула руку и придержала её. — Ялту я запомнила, — пробормотала Беллатрикс, показывая ей фотографию, которую только что рассматривала, заучивая место назначения. — Готова? — Готова. — Тогда я дам знать. Беллатрикс отошла, на мгновение снова оставив Гермиону одну. Она опустила голову и позволила телу покачиваться в такт волнам. Она могла бы расхохотаться, рухни я сейчас на задницу, но не стала. Потом Беллатрикс вернулась и протянула руку. — Марди принесёт мои сумки, идём, нам ничего больше не нужно. Доверить магии Беллатрикс такую дистанцию… по правде говоря, ответ был прост. Гермиона протянула руку и взяла Беллатрикс за ладонь. — Я готова. Она храбро улыбнулась и тут же заставила улыбку угаснуть, понимая, что в Ялте будет неблагоразумно появиться всё ещё улыбающейся. И тогда Беллатрикс одним всплеском магической силы швырнула их над волнами Понта Эвксинского.***
Когда-то этот город принимал конференцию, решившую судьбу Европы, — Сталин, Рузвельт и Черчилль вершили здесь мировые дела вместе. Теперь же он стал штабом армии, служившей врагу ещё более чудовищному, чем даже те нацисты, против которых они когда-то выступали сообща. Штаб Августуса Руквуда располагался в роскошной гостинице «Таврика», ещё царских времён. И теперь Гермиона с Беллатрикс тоже были здесь — их перенёс без колебания, единым рывком, тот самый всплеск магии. Беллатрикс, безусловно, очень точно знала собственную силу. Самая блестящая ведьма своего времени… Их встретили наставленными стволами — на Гермиону и на Беллатрикс, — пока Беллатрикс не шагнула вперёд, не дала условный знак и не дёрнула Гермиону за поводок. Снова по лицу пошёл жгучий румянец, настойчиво твердя, что всё это должно её унизить. Унижены будут только те, кого мы уничтожим, подумала она, стараясь сосредоточиться. Вокруг неё лежал один из прекраснейших городов — почти сказка из дворцов, церквей, курортов и особняков знаменитых людей, — и всё это пришло в запустение, всё это оказалось в лапах этой армии и превратилось в её гарнизон. Как и Черносвят, Ялта была похожа на сказку, истёртую бедами. Мы? Её разум порой был жесток. Он отказывался замечать город и заставлял её думать совсем о другом. Руквуд, с уже поседевшей бородой, ждал их в бывшей столовой, теперь превращённой в его главную картографическую комнату. Офицеры-янычары двигались по ней с выученной дисциплиной, на картах постоянно отмечались изменения осады. Снаружи свирепствовал шторм, а внутри было тепло, сухо, и лампы ярко горели вопреки буре. Но именно потому, что здесь не было ни воющего ветра, ни приглушающего всё снегопада, Гермиона чувствовала, как дрожит земля. Это означало, что тяжёлая артиллерия работала всего в тридцати восьми километрах отсюда, на внешних осадных линиях Севастополя. Она вздрогнула, ясно представив, что переносят солдаты по ту сторону этих линий. — Мадам Лестрейндж, добро пожаловать в Ялту, — приветствовал её Руквуд… И лицо его медленно скривилось в изумлённой ухмылке, когда взгляд скользнул по поводку к Гермионе. — Вижу, у вас и впрямь славный подарок для Тёмного Лорда. Их ведь звали «Золотым трио», не так ли, до того как наш Лорд покончил с Поттером? — Именно так, и это уже вторая, кто попала к нам в руки. Уизел всё ещё на свободе, но мы знаем, что он ведёт операции в европейских городах. — Ах, вот ублюдок, — рассмеялся Августус. — Развлекаетесь, мадам Лестрейндж? — Всегда, — ответила Беллатрикс, сверкнув глазами. — Моя добыча, не твоя, Август. Я хочу комнату, где смогу сама за ней присматривать. Я доставлю её Тёмному Лорду как исключительно свой трофей. — Да-да, разумеется, нельзя доверять даже моим подземельям, — Руквуд покачал головой с нарочитым вздохом. Он всегда умел производить впечатление спокойной, почти нормальной личности, насколько вообще Пожиратель смерти мог сойти за нормального; именно поэтому его и выбрали для внедрения. А то, что он сохранил этот дар даже после Азкабана, лишь доказывало, насколько он опасен. Поэтому Гермиона держала голову опущенной и старалась не допустить ни малейшей мысли, ни движения, ни жеста, которые могли бы заставить его усомниться в происходящем. — Я лишь желаю своей заслуженной награды, и, конечно же, готова поддержать тебя в получении твоей, Август. — Что ж, можно и так это назвать, — фыркнул он. — Я вызову для вас «Конкорд», но вы попадаете в зону действия батарей С-400 в Севастополе, так что на посадку придётся добираться до Феодосии. С таким же успехом вы могли бы дождаться этого на борту корабля, а не аппарировать так далеко. — Возможно, мне просто понравилось бросить себе вызов, — рассмеялась Беллатрикс. — Есть ещё что-нибудь, или меня уже могут отвести в комнату, а я оставлю тебя заниматься своей осадой? — Вообще-то да, ещё одно маленькое удовольствие, если вы не возражаете… — его лицо растянулось в усмешке. — Круцио! Гермиона в ужасе распахнула глаза, и тут же в неё вонзилась добела раскалённая боль. Последняя мысль, мелькнувшая у неё перед тем, как агония поглотила всё сознание, была о том, как Руквуду удаётся выглядеть при этом добродушным дедушкой. А потом остался только огонь в каждом нерве.
