Глава 25: Буря.
20 марта 2026 г., 16:47
В жизни есть немало вещей, которые человеку вовсе не обязательно испытывать на собственной шкуре. Пытка заклятием Круциатус, безусловно, стояла в этом списке где-то на самом верху. Это было не столько ощущение какого-то определённого вида мучения, сколько будто само понятие пытки, сам платоновский идеал боли, магией вонзили тебе прямо в нервы и в мозг. Непостижимое, почти не поддающееся описанию в той агонии, которую оно рождало.
Неужели вот это и есть сам ад? Одна, в Крыму, в логове врагов, Гермиона едва ли даже осознавала, что рухнула на пол. После заклятия боль продолжала нестись по её венам, и в голове у Гермионы была только одна мысль — страх, что её ударят им снова. И этот страх исчез в тот миг, когда она почувствовала, как сверху к ней прижимается тёплое тело, словно укрывая собой.
— Руквуд, она МОЯ, и к Тёмному Лорду её приведу я! Моя! Моя! Если ты сведёшь её с ума или убьёшь, мы будем драться на дуэли! Чёрт побери, я хочу доставить её нашему Лорду невредимой! Это мой трофей, по праву добытый!
Слова были дикими, яростными, но тяжесть тела Беллатрикс над ней странным образом утешала. То холодное отстранение, в которое её уносила боль, быстро схлынуло от близости с Беллатрикс. Гермиона моргнула, открывая глаза, и увидела лишь то, что весь её мир заслонила Беллатрикс, почти лежавшая на ней сверху.
Августус рассмеялся.
— Ладно, как скажешь, Беллатрикс. Но не думаю, что тебя и правда заботит, чтобы она предстала перед Тёмным Лордом невредимой. Ты слишком уж любишь мучить эту грязнокровку с того самого момента, как она впервые попала тебе в руки. Мы все помним, из-за чего тебя в своё время вообще сосватали тому грубияну Лестрейнджу.
Гермиона почувствовала, как тело Беллатрикс над ней напряглось.
— Не посмеешь…
Беллатрикс резко отстранилась от неё и тут же рванула за цепь на ошейнике у Гермионы, так что та, задыхаясь, судорожно попыталась подняться.
— Не посмеешь, — повторила Беллатрикс, мрачно сверля Августуса взглядом.
— Как пожелаешь, Беллатрикс, но Тёмный Лорд, знаешь ли, любит друзей Поттера, — хохотнул он и резко посмотрел на Гермиону. — Тебя будут пытать Круциатусом, пока ты не обезумеешь, а потом, как грязнокровку, отдадут палачам, чтобы тебя повесили, выпотрошили и четвертовали, как в старину английских изменников. Насколько я понимаю, ты считала себя интеллектуалкой, так что прекрасно знаешь, о чём я. И всё же уверяю тебя: было весьма занятно познакомиться с тобой, грязнокровка. Не знаю, что именно Беллатрикс с тобой делает, но уверен, после этого ты будешь вполне готова к поцелую палочки нашего Лорда.
Беллатрикс уже раскрыла рот, чтобы закричать, но тут же захлопнула его и, глухо вскрикнув от ярости, резко развернулась, дёрнула Гермиону за поводок и заставила её, с её измученными, истерзанными мышцами, тащиться следом. Августус Руквуд смеялся им вслед, а Гермионе отчаянно хотелось понять, что именно между ними только что произошло, даже несмотря на то, что она всё ещё помнила то странное утешение, которое подарили ей крепкие объятия Беллатрикс в минуту боли.
Потом Беллатрикс втянула её в один из лифтов, и взгляды, ухмылки и издёвки наконец остались снаружи: теперь в старом лифте, ползущем вверх, были только они вдвоём. Ни камер, ни иной следящей техники в этом здании не было — здесь пользовались магией, а потому электричество сводили к минимуму. Не раздумывая, Гермиона обмякла и привалилась к Беллатрикс.
— Не смей ко мне лезть, милочка, — тихо и предупреждающе сказала Беллатрикс, оттолкнув её.
— Я… прости, Беллатрикс, я просто…
— Тебе захотелось, чтобы кто-то тебя обнял после Круциатуса. Я понимаю. Со мной это тоже было. Тёмный Лорд часто делает это со своими подчинёнными, когда они ему не угодят. А меня, блядь, обнимать было некому, так что терпи, Грейнджер.
Гермиона опустила голову. Эта внезапная доброта вспыхивала в Беллатрикс и тут же гасла, и Гермиона никак не могла понять, продержится ли она хотя бы минуту. Неужели я и вправду к ней полезла?
Но тут лифт звякнул, и, дёрнувшись, остановился. Гермионе пришлось последовать за Беллатрикс в роскошные апартаменты, отведённые ей, — ошейник то и дело дёргал её вперёд, не позволяя забыть о себе ни на миг. Марди уже была там и с эльфийской расторопностью раскладывала вещи Беллатрикс, перебравшись через штормящее Чёрное море своей странной эльфийской магией.
Беллатрикс заперла за ними дверь, сняла с Гермионы поводок, но цепи и ошейник оставила на месте. Вид у неё был измождённый, будто под крышкой собственного самообладания в ней дрожал и клокотал гнев.
— Я велю Марди принести тебе поесть, хотя не обещаю, что это будет особенно вкусно. Постарайся лечь и отдохнуть как можно лучше. Мне нужно немедленно встретиться с Додсоном и Таррантом и сдвинуть наш план с места. Времени у нас почти нет, и как только завтра этот «Конкорд» сядет в Феодосии, они будут ждать, что я сразу же окажусь там и немедленно вылечу обратно к Волан-де-Морту. Но, как бы криво и наспех здесь ни пришлось собирать всю эту операцию, нам всё равно понадобится как минимум ещё один день на подготовку, и первое, что мне нужно сделать, — найти предлог задержать самолёт на земле на сутки. Шторм, — она взглянула в окна, за которыми солнце уже почти село и в сгущающихся сумерках были видны лишь смутные очертания взъерошенного моря и кружащегося снега, — по крайней мере, в этом поможет.
— Поможет, — согласилась Гермиона.
Теперь здесь было несколько комнат, и она, шаркая, направилась в меньшую и менее роскошную, съёживаясь, будто хотела стать совсем маленькой.
— Беллатрикс, ты скажешь мне, чем именно Августус тебя… поддевал?
— Нет, не скажу! — Беллатрикс тряхнула ещё влажной, спутанной гривой волос; в глазах её стояла властная, тяжёлая злость. — Лучше просто не спрашивай.
— Спасибо, что ты… была добра ко мне, Беллатрикс, — тихо сказала Гермиона с едва заметной улыбкой и позволила себе рухнуть на кровать.
— Гряз… милочка, — та даже поправилась, — нам скоро предстоит драка за собственные жизни. Отдыхай.
С этим она ушла в ванную, чтобы привести себя в порядок перед выходом.
Гермиона смотрела ей вслед, потом зарылась лицом в простыни и подушку. Сон не шёл — не после Круциатуса. Она всё ещё чувствовала себя истерзанной, надломленной, хрупкой. Ей до боли хотелось понять, о чём именно шла перепалка между Руквудом и Беллатрикс, но Беллатрикс явно не собиралась об этом говорить.
Поэтому Гермиона кое-как поднялась и съела еду, которую Марди принесла ей и оставила на прикроватном столике. Она попыталась отвлечься, воображая, как потом будет рассказывать людям обо всём, что с ней случилось, — и это помогло на какое-то время. Но вместе с тем заставило её думать и о том, о чём она никогда не захотела бы рассказывать, — например, о том, как Беллатрикс таскала её на поводке.
Потом она попробовала сосредоточиться на планировке гостиницы «Таврика» и на том, как именно они будут действовать завтра. Это тоже отвлекло её ненадолго, но и этого в конце концов оказалось недостаточно. Мысли терзали её изнутри. И больше всего, сильнее всего, они терзали её вопросом: неужели она и вправду позволила себе лишнее с Беллатрикс Блэк?
Ответ, к которому раз за разом возвращался её разум, был: да. Гермиона застонала от раздражения — и, возможно, отчасти от желания тоже, — лёжа в цепях на чужой кровати и пытаясь найти хоть какое-нибудь оправдание тому, почему всё, что она чувствует, — неправильно и почему на самом деле это вовсе не то, что она чувствует. Разумеется, никакого оправдания не находилось, потому что именно это она и чувствовала.
Неужели один раз что-то изменит? Через два дня ты, возможно, уже будешь мертва, а если она… ей бы это было интересно? Стоило этой мысли появиться, как она уже не отпускала. Гермиона хотела Беллатрикс. Всё ещё хотела. Вся жизнь, весь мир и вообще всё на свете сжалось до сорока восьми часов — пленница в Ялте. Так почему бы не попытаться хотя бы прожить их?
***
Беллатрикс встретилась с Джеймсом Додсоном и Бенджамариусом Таррантом в одном из немногих кафе, ещё работавших в Ялте. То, что этих двоих могут увидеть вместе, никого бы не удивило, а вот Беллатрикс рядом с ними — очень даже, так что сначала она встретилась с Таррантом, а затем, когда над городом уже сгущалась холодная ночь и у неё были на руках адрес и фотография, аппарировала прямо в отдельную комнату в глубине кафе, пока Таррант встретил Додсона и вошёл внутрь как обычно. Волшебнику, офицеру-янычару и ведьме подали ужин: уху, винегрет с зелёным горошком и макароны по-флотски, необычно приготовленные с бараниной — вероятно, просто потому, что ничего другого под рукой не было. Официантки были почти что рабынями оккупационных сил, но и у Тарранта, и у Додсона была репутация людей добрых, так что обслуживали их не без охоты. И всё же Беллатрикс удивила и их, и обоих своих будущих заговорщиков, заказав большой стакан кваса. — Пьёте сегодня, мадам Блэк? — спросил Таррант; по внешности его было заметно, что он происходит из одной из тех чистокровных британских волшебных семей, чьи корни лежали в пределах Империи, а непринуждённая уверенность, с которой он держался рядом с Додсоном, ясно говорила, что к маглам он не питает высокомерной ярости. — К утру я буду трезвой, а это вам ещё понадобится, — ответила Беллатрикс и, выдержав выразительную паузу, произнесла ту фразу, после которой уже нельзя было не понять, к чему всё идёт: — Моя сестра прислала мне письмо. Лицо Тарранта на миг застыло, потом он поднял палочку и лёгким движением указал ею на дверь, чтобы официантки больше не возвращались. — Простите, но, похоже, без добавки мы обойдёмся… Мадам Блэк? — Как вы, должно быть, уже поняли по сообщению, которое я послала из Львова, когда летела обратно к своему командованию, я решила, что для Волшебной Европы — и Британии в особенности — пришло время сменить курс, — опасно улыбнулась Беллатрикс. — Курс, который послужит и вашим намерениям, и моим, и вашим, генерал Додсон, а также свободе ваших войск и магловской Европы в целом. Улыбка застыла у Додсона на лице, когда он с пугающей ясностью понял, во что именно его втянули. Неважно, был он невинен или отказался бы им — в случае малейшей ошибки его всё равно почти наверняка убили бы уже теперь. Как в старой китайской притче, где и за опоздание, и за мятеж кара одна — смерть, — возможно, та жестокость, с которой управляли корпусом янычар, была для Волан-де-Морта не самым мудрым решением. Но заботило ли его это вообще и замечал ли он это — вопрос оставался открытым. А вот Додсон, несомненно, замечал. — Вы говорите о государственном перевороте, — проговорил он с мрачной, прерывистой хрипотцой. Потом уже проще, почти по-человечески добавил: — Вам лучше и правда быть готовой идти до конца, мадам Блэк. Вы ведь понимаете, каковы будут последствия, если нет. — Я полностью готова идти до конца, — ответила Беллатрикс с лёгким намёком на усмешку. — Успокойтесь. Это не совсем государственный переворот, но очень близко к тому. Весь мой фронт уже перешёл на другую сторону по моему приказу, и я уже обеспечила помилование для всех волшебников и янычар, которые перейдут вместе со мной, вы понимаете? В самые ближайшие сроки из кавказского региона начнётся мощное наступление на север с целью стремительно захватить всю территорию к югу от Волги и Дона. Она сделала хороший, крепкий глоток, заглушая собственный страх. Всё-таки она хотела вновь увидеть дочь, а самый тонкий и опасный момент только начинался. — Мы не пойдём прямо на Тёмного Лорда, — она не стала говорить, что, по её убеждению, убить его всё равно нельзя: это только подорвало бы их дух, — но нанесём максимум возможного урона. Моя цель — вывести эту армию к Днепру, пока моя собственная армия форсирует Дон, соединится с нами и пойдёт на север, чтобы сомкнуться с русскими под Курском. К тому времени, как всё это закончится, мы освободим сорок миллионов человек, а то и больше. Героями будем мы, — добавила она, снова отпивая. — И моя сестра находится в таком положении, что сумеет это закрепить. — Если мы идём на это, — ответил Додсон, и глаза его сузились, стали острыми и холодными, — действовать придётся быстро и сразу далеко. Янычары должны будут подчиняться без объяснений. Впрочем, им и нужно-то лишь подчиниться: группа старших офицеров сможет отдать приказы, а они повинуются, не зная всей правды; решат, что это распря между Пожирателями смерти, а не мятеж против Тёмного Лорда. Войска СНГ из Севастополя быстро придут нам на помощь? — Да. Как только мы возьмём под контроль линии, они смогут пройти по ним; инструкции у них уже есть, — ответила Беллатрикс, пожав плечами. К еде она едва притрагивалась, зато выпивка приносила ей трезвящую ясность особого рода — тихую и жёсткую. — А что насчёт заколдованных частей, мадам Блэк? — спросил Таррант. — Они будут сражаться, подчиняясь тому, что магия в них вложила. Назначенный для них командир — Руквуд. — Я возьму Руквуда под Империус и заставлю передать командование. Тогда перевес сил окажется на нашей стороне: заколдованные войска начнут подчиняться уже моим приказам. Таррант кивнул. — Ладно. Значит, Руквуда нужно брать в самую первую минуту. Сумеете? — Для этого мне и нужна моя пленница. Она резко перевела взгляд с одного на другого. — Поймите, для вас это единственный выход. Мне нужно, чтобы вы оба двигались быстро, жёстко и без промедления, собирая эту подготовку по кускам. Завтра за мной в Феодосию прибывает «Конкорд», и по плану я должна быть на нём. — Мы не сможем провести это завтра! — воскликнул Таррант, потрясённый. — Да нам едва хватило бы и сорока восьми часов, чтобы собрать такую операцию. — …Мы можем задержать их хотя бы на одну ночь, — предложил Додсон, и в голосе его уже звучала большая уверенность. — Я устрою этой птичке при посадке «повреждение посторонним предметом». Если считать, что заколдованные части на нашей стороне, Бен, всё куда жизнеспособнее, чем тебе кажется. Им просто прикажут подчиняться мадам Блэк и они подчинятся. Таррант вздохнул, посмотрел на Беллатрикс и наконец коротко кивнул. — Если всё это организует Правительство в изгнании, а иначе вы бы попросту не знали о моих переговорах с ними, — тут он, по сути, признал связь с Нарциссой Малфой, — значит, у меня и правда нет выбора. Либо делаем, либо умираем, так? Беллатрикс кивнула. — Тогда встретимся ещё раз завтра. Чем раньше вы, господа, начнёте расставлять фигуры, тем больше у нас будет в запасе. Но послезавтра мне всё равно придётся просто брать Руквуда и запускать операцию. Времени у меня больше нет, и я уже не смогу долго удерживать этот карточный домик — слишком многое может выдать моё решение перейти на другую сторону. Так что я начну даже в том случае, если вы ещё не будете готовы, и уверяю вас: исход нам тогда не понравится никому. Она допила стакан и резко поставила его на стол с отчётливым звоном. — Понял. — Понял. Беллатрикс поднялась, ухватившись за спинку стула для опоры, и улыбнулась перекошенной улыбкой. — Скажите людям, что бы это ни было за учение, которое вы там затеваете… им будет весело. С этими словами она аппарировала прочь в тихий переулок неподалёку от гостиницы. Пьяная — и довольная этим — Беллатрикс побрела обратно к «Таврике». Для одной из армий Волан-де-Морта пьяные Пожиратели смерти, возвращающиеся поздно ночью в штаб, были явлением совершенно обычным. Особенно если речь шла о тех, кто провёл четырнадцать лет в Азкабане. Она снова вошла в гостиницу, и страх перед ближайшими двумя днями навалился на неё, как душное чёрное одеяло. Смерть стояла совсем рядом и для неё, и для дерзкой грязнокровки, которая добровольно вызвалась сопровождать её в этом сошествии в ад. Но ведь она была Пожирательницей смерти, а Пожирательнице смерти полагалось любить смерть. Теперь всё это казалось ложью, когда ей просто хотелось к дочери, когда ей просто хотелось жизни. Задержавшись в вестибюле — после того как караульные отсалютовали ей, — она рассеянно рассматривала содержимое старых шкафов, пыльные портреты на стенах, тогда как бывшие обеденные залы были забиты столами, компьютерами, экранами, картами и людьми, работавшими круглые сутки. И вдруг Беллатрикс подумала, как, наверное, скучно грязнокровке. Мысль показалась ей, по правде говоря, довольно жалкой: скука, которую знала она в Азкабане, была такой, какую никто и представить бы не смог. Но всё же эта скука была настоящей. Девчонка любила читать, а значит, завтра ей будет чуть менее паршиво, если дать ей хоть какую-то пищу для ума. И Беллатрикс сгребла с полок несколько старых путеводителей, забытых там для гостей гостиницы из эпохи, которая после всего случившегося казалась уже почти допотопной. Потом направилась наверх — пешком, нарочно заставляя себя идти. В ней вновь проснулось беспокойство, тело просило движения, и ей уже настолько полегчало, что боль в том месте, где прежде была левая рука, мог приглушить один только алкоголь без постоянных порций зелий. Тихо войдя в номер, она миновала маленькую спальню, предназначенную когда-то для детей какой-нибудь пары, снимавшей апартаменты, — теперь там лежала грязнокровка. Волосы у неё уже начали немного отрастать: последние события были слишком бурны, и подравнивать их она явно не успевала, хотя они всё ещё оставались совсем короткими, едва с дюйм длиной. Это напомнило Беллатрикс ту огромную, пушистую, растрёпанную гриву, по которой она когда-то так легко узнавала её, и то, как сильно грязнокровка повзрослела. На лице у неё застыла горькая судорога какого-то сна, воспоминания или кошмара, рождённого нынешними обстоятельствами; но, как ни крути, держалась она пока хорошо — под давлением той роли, на которую вызвалась сама. И её непрерывная дерзость, её упрямый отказ сдаться впечатляли Беллатрикс сильнее, чем ей хотелось бы признавать. И потому она осторожно положила путеводители на прикроватный столик — чтобы у той было что почитать, — а затем на цыпочках вышла и пошла спать. На следующий день предстояло слишком многое, но по крайней мере она была свободна и могла бороться за собственное выживание. Она не завидовала Гермионе Грейнджер, ждущей своей судьбы в цепях. Но следующей ночью пути назад уже не будет: цепи снимут, а на рассвете после этой ночи они окажутся в схватке за собственные жизни. Вместе. Странно было об этом думать.***
На следующее утро Гермиона проснулась и обнаружила, что уже осталась одна: Беллатрикс ушла ещё на рассвете. И вот теперь она была одна, в цепях, дожидаясь начала боя — или, быть может, того, что Беллатрикс разоблачат, а к ней, беспомощной, в цепях, без палочки, явятся головорезы Руквуда и доведут дело до конца: действительно доставят её к Волан-де-Морту, где её будут пытать, пока она не сойдёт с ума, а потом, в точности как он спокойно пообещал, повесят, выпотрошат и четвертуют. Но каким-то чудом среди ночи у неё появились путеводители. И потому, мучительно одинокая, лишённая любой другой пищи для ума, Гермиона свернулась так, чтобы найти позу, в которой цепи почти не мешали, и начала читать. Подложив под голову скатанную валиком подушку и натянув на себя одеяла, она почти могла вообразить, будто просто устроила себе выходной и отдыхает. Пока у неё было что читать, ей удавалось изображать спокойствие. Но спокойствие это было, конечно, лишь маской. Завтра она умрёт — от этой мысли было не уйти; чтение и попытки сохранять хладнокровие лишь на время оттесняли её, чтобы она вновь хлынула обратно в любую минуту, когда защита ослабевала. Даже Марди, приносившая еду, ничем не могла помочь, и весь день Гермиона прожила в каком-то утончённом мучении, пытаясь примириться с собственной надвигающейся смертью. Было бы неплохо хотя бы раз переспать с женщиной, прежде чем умереть. Эта мысль тоже возвращалась снова и снова, особенно после того, что она чувствовала прошлой ночью. Её наполняла мучительная неудовлетворённость, и единственным, почти невесомым утешением служило то, что умирать ей, по всей видимости, придётся рядом с Беллатрикс. Когда это вообще стало утешением?! Разум ответа не давал, но это было правдой. Присутствие Беллатрикс виделось ей утешением. Её дурацкая влюблённость в Беллатрикс, вероятно, и была той причиной, по которой она вообще согласилась на эту миссию, — и, стало быть, именно она теперь и приведёт её к гибели. Значит, оставалось только принять это и позволить себе эту слабость, потому что пути назад уже не было, осуждать её было некому, и некому было задавать вопросы. Оставалось только ждать и надеяться на отчаянную драку Беллатрикс, которая попытается сдержать своё бахвальство и отдать Днепр Назарбаеву в обмен на собственную жизнь. До смерти — или чего похуже — оставалось меньше суток, и у Гермионы просто не осталось времени притворяться, будто её влечение к Беллатрикс не существует. Ей оставалось только жить с этим. А потом, около девятнадцати ноль-ноль, дверь открылась. Гермиона застыла, не зная, кто вошёл. Напрягшись и вполне справедливо гадая, не окажется ли она сейчас действительно в чужой власти — или сразу мёртвой, — она ждала. Шаги и дыхание сложились в образ Беллатрикс Блэк, и вздох облегчения вырвался у Гермионы так громко, что едва не превратился в стон. — Ты в порядке, Грейнджер? — прозвучал чуть вопросительный голос. — Я надеялась, что те книжки, которые я нашла, не дадут тебе впасть в какой-нибудь идиотский ступор. Буду раздражена, если это не сработало. — Сработало. В основном. Я просто несчастна, а не в кататонии, — ответила Гермиона и тут же хрипло, почти истерически расхохоталась. — А ты не могла бы называть меня Гермионой? — Это что-то изменит? Поможет тебе меньше бояться завтрашнего дня? — Да, вообще-то. Карие глаза вспыхнули, когда она увидела, как Беллатрикс в ответ подходит ближе. — Ну, если так, Гермиона, — Беллатрикс пожала плечами, и тут Гермиона поняла, что слова её слегка заплетаются. Она пила. И пила много. — Если это поможет тебе завтра драться, я для тебя что угодно сделаю. — Значит, мне полагается всё, что угодно, лишь бы я была в форме для боя, а ты при этом напиваешься в хлам? — огрызнулась Гермиона, ощутив раздражение — а может, тревогу — из-за того, как Беллатрикс, вероятно, покажет себя в деле. — Всё будет нормально, — рассмеялась Беллатрикс и села на край кровати рядом с Гермионой. Потянулась к ключу на поясе. — Я не собираюсь явиться пьяной в главный бой своей жизни. Мне просто нужно было чем-то заглушить боль, и тот факт, что я вот-вот нанесу Моему Лорду самое грандиозное предательство, какое он только переживал. Если я проиграю — да и даже если выиграю, но наша сторона в конце концов всё равно падёт, — меня будут вспоминать вместе с Иудой. — Разве не этого ты хочешь? — спросила Гермиона. От такой близости Беллатрикс ей становилось только тревожнее; тело отзывалось на присутствие этой женщины. И ещё она знала: если с неё сейчас снимут цепи, пути назад уже не останется — операцию начнут уже на следующий день, потому что на дальнейшую подготовку просто не осталось времени. — Половина меня, конечно, хочет доказать, что я способна это сделать, Гермиона. Другая половина всё ещё ненавидит меня, ненавидит саму себя за то, что я предаю своего Лорда. Он был всем, что я знала… Лицо Беллатрикс потемнело. — Я провела ради него четырнадцать лет в Азкабане, а теперь предам его. — Он оставил тебя в Азкабане на четырнадцать лет и никак не отблагодарил, — возразила Гермиона. — На верность это мало похоже. — Он дал мне Дельфини, — резко отозвалась Беллатрикс, но в голосе её не было яда. — Вот так он меня отблагодарил. — Ребёнка, которого ты не можешь растить одна? Ребёнка, отцом которого он быть не станет? Ребёнка, рождённого без любви? Он не способен любить. Тебя вообще когда-нибудь любили? Беллатрикс отвернулась так, словно её ударили. — Оставь это, Грейнджер. Конечно, любили. Гермиона вдруг ощутила в себе дерзость и безрассудство и пошла дальше. — Руквуд об этом говорил? — Об этом, Грейнджер. Это… — Беллатрикс глубоко вдохнула. — Да, грязнуля, об этом. Её звали Тереза де Ламар, и она была одной из самых блестящих ведьм, когда-либо учившихся в Шармбатоне. Мы познакомились по обмену: я провела один триместр в Шармбатоне, а она один в Хогвартсе. Мы обе догадались, что, если повозиться с волшебным радио, можно ловить магловские станции, и потому ускользали слушать музыку, когда выпадал случай, или пользовались тем, что родителей нет дома. Когда я училась в Шармбатоне, я ходила с Терезой в клубы в Париже, а потом она отплатила мне тем же, и мы тайком выбирались в Лондон — тоже по клубам, на концерты: выбирались по каминной сети из Хогсмида в Лютный переулок, а потом ехали на метро. Моя семья обо всём узнала и едва не отреклась от меня, и мне пришлось… Она резко осеклась, тяжело сглотнув. — Впрочем, это неважно. Так или иначе, мой Лорд устроил мой брак с Лестрейнджем, чтобы умиротворить мою семью, и с того момента я была обязана ему всем, потому что мои родители решили, что после такого скандала меня уже никогда не удастся выдать замуж, но простили меня, когда Тёмный Лорд дал мне респектабельного чистокровного мужа. — О… о. И вдруг всё сошлось, вспыхнуло единым светом. Между ними что-то было. — Что случилось с Терезой? — Рудольфус убил её во время первой войны, чтобы на мне, как на его жене, не осталось никакой скверны. По лицу Беллатрикс скользнул свирепый отблеск. — Это ему дорого обошлось. Я больше никогда с ним не спала. — А потом… кто-нибудь ещё был? — спросила Гермиона, почувствовав, что это наконец один из редких, незащищённых моментов Беллатрикс. — Когда нас после конца первой войны обеих держали в женских камерах в ожидании суда, я была с Алекто, — призналась Беллатрикс. — А потом эта проклятая сука пошла на сделку, отреклась от Нашего Лорда и её отпустили. Вздохнув, она посмотрела вниз на Гермиону. — Ладно, Грейнджер. Перевернись. Я сниму с тебя цепи и отдам палочку. Так или иначе, теперь ты умрёшь стоя, ясно? Завтра это случится или когда-нибудь потом, но теперь у тебя будет хотя бы это. Завтра мы это сделаем, так или иначе. Пути назад нет. — Хорошо. Гермиона послушалась, но теперь, когда она знала, что Беллатрикс на самом деле интересуют женщины, тело её мучительно, яростно тянулось к ней. И сам жест — эти руки в перчатках, опускающиеся к ней, чтобы снять сперва ошейник, а потом цепи и кандалы, уже за какие-то несколько дней натёршие ей запястья — она просто не могла представить, как Беллатрикс носила их четырнадцать лет, — вызывал у неё дрожь. И она не смогла удержаться. Она пережила Круциатус, шторм, и, вероятно, уже завтра умрёт. Когда Беллатрикс склонилась над ней и освободила её, Гермиона подалась головой вверх и прижалась губами прямо к губам Беллатрикс. Беллатрикс застыла от потрясения; на миг её губы так и остались сомкнутыми с губами Гермионы, а потом Гермиона отстранилась и снова упала на постель. — В отличие от Алекто, завтра я либо выиграю рядом с тобой, либо умру рядом с тобой, Беллатрикс. Довольно нахально для тебя? Завтра мы будем мертвы. Я не хочу умирать без тебя. Беллатрикс смотрела вниз; опьянение в ней было слишком очевидным, но в глазах мелькнуло и что-то ещё. На миг повисла тишина, а потом Беллатрикс ударила Гермиону по щеке. — Это за то, что поцеловала меня без разрешения, — прорычала она, но звук вышел слабым, будто умер на полпути у неё в горле. — Мы, вероятно, умрём завтра, и ты хочешь, чтобы последним воспоминанием о другой женщине у тебя была та, что тебя предала? — отчаянно спросила Гермиона. — Я не хочу умереть, так ни разу и не переспав с женщиной, Белла. Пожалуйста. Просто… я хочу тебя. Я хотела тебя с того самого момента, как ты прижала меня своими бёдрами. Ты вообще понимаешь, какая ты сексуальная и что ты со мной делаешь? — Я ещё не закончила, грязнуля, — ответила Беллатрикс и грубо бросилась сверху на Гермиону; её язык был настойчив, когда она резко, жадно поцеловала её, раздвигая губы. Вкус алкоголя на её языке был сильным, почти ошеломляющим, но эта неудержимость, это распахнутое безудержное желание сводило Гермиону с ума. — А это за то, что ты такая чертовка, — плавно добавила Беллатрикс, отстраняясь. — Но если ты думаешь, что я собираюсь валяться в грязи… Гермиона, теперь уже свободная, смогла поднять руку и снова притянуть её к себе для нового поцелуя. — А почему, к чёрту, нет? Я для тебя меньше женщина? Если ты проиграешь завтра, никому не будет дела. Если выиграешь завтра, тоже никому не будет дела. Трахни меня. И всё же Гермиона по-настоящему поразилась, когда Беллатрикс резко и торопливо принялась стаскивать с неё через голову изодранную форменную блузу и нижнюю майку. Она послушно подвинула руки, давая ей это сделать, пока тело вспыхивало мучительным желанием от осознания, что всё это, возможно, происходит с ней на самом деле. И это действительно происходило с ней на самом деле. Беллатрикс, хоть и была меньше ростом, полностью держала всё под контролем. Освобождая Гермиону от блузы и майки, она прокладывала дорожку поцелуев по её плечам и шее, а потом по верхнему краю спортивного бюстгальтера, который та носила под ними, и затем задрала и его тоже. Беллатрикс была как буря — настойчивая, быстрая, не дающая Гермионе ни шанса ответить, ни даже вмешаться в происходящее. Это походило бы на насилие, если бы между ними не было так ясно и отчётливо сказано согласие и желание. Когда одна из рук Беллатрикс в перчатке накрыла её левую грудь и мягко сжала, прокатив её в ладони, а гладкая чёрная кожа плотно прижалась к её коже, Гермиона впервые застонала. Белла оставляла на её груди отпечатки больших пальцев, а потом Гермиона судорожно вдохнула, когда губы Беллатрикс нашли её правый сосок. Гермиона извивалась от смеси нужды и похоти, раздвинула ноги, согнув колени. Белла приняла это как приглашение и двинулась ниже по телу Гермионы; её руки в перчатках одним движением сжали её трусики и форменные брюки и стянули всё разом. На мгновение Гермиону кольнуло смущение — два дня без ванны. Но смущение тут же смыло удовольствием, когда выяснилось, что Беллу это нисколько не волнует. Напротив — она склонилась между её ног и поцеловала её над самым чувствительным местом, прямо в капюшон клитора. — Просто обещание на потом, милочка, — пробормотала она хрипло, уже сама срываясь в желание. И тут же отстранилась, приподнявшись, так что Гермиона резко втянула воздух вслед её поцелую. Гермиона моргнула и подняла глаза, пытаясь понять это внезапное отступление Беллатрикс, — и тут услышала, как кое-как отброшены сапоги, а затем, под тихий смешок, ей в лицо шлёпнулись сначала трусики, потом нижние юбки Беллы, вновь ослепив её. Она носит нижние юбки? — тупо подумала Гермиона. Белла, с задранным и разошедшимся платьем, из-под которого теперь ниже талии на ней оставались лишь чулки, даже не попыталась снять ни корсет, ни само платье; ей, похоже, и в голову не пришло убрать энгажанты с рук. Но действовала она вовсе не бездумно: когда вернулась, перчатка осталась только на левой руке. Искусственная рука. Шрамы. Ей слишком мучительно показывать их даже сейчас, с сочувствием подумала Гермиона и тут же снова перестала дышать, когда губы Беллы вернулись к одной её груди, а другую захватила рука. Гермиона уже не могла различить, какая именно рука где: то ли грудь её накрывала ладонь в перчатке или играла с соском, то ли голая рука; сам контраст фактур только сильнее распалял её. Потом Белла начала прокладывать поцелуями путь вверх по вырезу на груди Гермионы, пока не впилась твёрдым поцелуем ей в шею, а затем этот поцелуй превратился в мягкий укус, от которого по телу и сознанию Гермионы посыпались электрические искры. О боже… Но любой звук, который она могла бы издать, утонул в следующем поцелуе Беллы — долгом, тягучем, с приоткрытыми губами, — и теперь Гермиона наконец смогла ответить, жадно переплетаясь своим языком с чужим. Затем Гермиона снова почувствовала, как Беллатрикс отстраняется, оставляя её нагой под прохладным воздухом комнаты; соски мгновенно напряглись от холода. Единственным клочком ткани, оставшимся на ней, были носки — в своей спешке Белла даже не потрудилась их снять. Но прежде чем мысль о том, насколько это нелепо, успела вызвать у неё смешок, Белла уже двигалась дальше, отбрасывая в сторону свои нижние юбки и трусики, небрежно брошенные на Гермиону. И тогда Гермиона увидела её ноги — те самые ноги, с которых и началась эта страсть много лет назад, — опускающиеся по обе стороны от её головы, всё ещё в чулках. Полуодетая, Белла нависла над ней, её платье свесилось вниз и накрыло лицо и голову Гермионы шатром, поглощая её, не оставляя ни луча света… …когда Беллатрикс опустилась прямо ей на лицо. — Давай, милочка, ты же сама сказала, что хочешь этого, — прошептала она своим собственным хриплым от желания голосом. — Вот тебе и шанс. И Беллатрикс легла сверху, навалившись на неё; одна её рука, всё ещё в перчатке, силой развела Гермионе ноги, подняв ей колени, пока сама она, по-прежнему почти полностью одетая, устраивалась поверх неё. Корсет, укреплённый драконьей кожей, так твёрдо врезался в Гермиону, что та резко вздрогнула; но тут же эти губы вновь вернулись туда, где были прежде, и Беллатрикс твёрдо поцеловала капюшон её клитора. Гермиона приподняла голову, пока её губы не коснулись нижних губ Беллатрикс, и несмело протянула язык — сначала лизнуть, потом провести им, — но почти полностью отрезанная от мира в этой темноте, она жила только ощущением собственного языка, губ и носа, прижатых к Беллатрикс, и запахом Беллатрикс, который окружал её и заполнял собой весь воздух, которым она дышала. Белла, однако, сдерживалась. Время от времени она ещё раз целовала её в самую мягкую, самую нежную плоть, и каждый такой поцелуй проходил по нервам Гермионы, как электрический удар, но вместе с тем дразнила её, удерживая удовольствие и не позволяя ему обрушиться, пока Гермиона сама — почти вслепую, наугад — не нашла клитор Беллы и не провела по нему длинным, медленным движением языка. Распутный, совершенно бесстыдный стон, вырвавшийся из Беллатрикс, уже сам по себе мог бы стать наградой за всю ночь. Но Белла, по-видимому, решила, что Гермиона уже заслужила больше: её губы плотно сомкнулись прямо вокруг клитора Гермионы, и язык Беллы заиграл с ним легко, дразняще и упруго. Гермиона выгнулась дугой и застонала, всё так же утыкаясь губами в кожу Беллы. Это, казалось, только развеселило и подзадорило Беллатрикс; и Гермиона ахнула от холодного, резкого потрясения, когда та ввела в неё палец. Но это был палец левой руки — палец в перчатке, указательный. Белла нажала, а затем согнула его внутри, создавая давление в такт языку. Это было неописуемо. Гермиона старалась отвечать как могла — лизать, целовать, искать клитор Беллатрикс, пока бёдра той вздрагивали и толкались над её лицом. Между бёдрами Беллы и тяжёлой драпировкой платья Гермионе едва хватало воздуха, но ей было совершенно всё равно. А Белла не останавливалась. Палец, изгибаясь, давил изнутри, влажная кожа перчатки мягко, но уверенно прокатывалась по ней внутри, а язык Беллы упруго кружил по клитору; временами её губы смыкались, добавляя плотное давление у основания и ловя клитор в складках кожи. Гермиона уже почти не могла уловить, сколько в ней удовольствия и какой оно силы. Она изо всех сил пыталась отвечать тем же, но не успевала за Беллатрикс, у которой, по крайней мере, был настоящий опыт с женщинами. Ревности Гермиона не чувствовала вовсе — только благодарность за то, к какому невероятному переживанию этот опыт привёл. Она полностью отдалась ласкам языка Беллы и её пальца в перчатке, металлического пальца, и между этими двумя потоками ощущений её накрыло: она кончила, содрогнулась от оргазма так, как никогда прежде, рывком вбивая бёдра вверх, а её стоны глохли в коже Беллы. Язык Беллатрикс всё ласкал и ласкал клитор, не отпуская её, заставляя проживать оргазм бесконечно, мучительно долго, пока наконец не позволил ему схлынуть. Лишь тогда палец в перчатке мягко вышел из неё, и нежный поцелуй в капюшон стал той отметиной, которой Белла обозначила свой отход, медленно слезая с Гермионы. — Ох, я так… спасибо, мне так жаль, что я не довела тебя до оргазма, — забормотала Гермиона. — Тс-с, — вернулся тот низкий, хищно-чувственный голос, когда Белла развернулась и устроилась на кровати, широко раздвинув ноги. — Иди сюда и исправь это. Гермиона с готовностью переползла к изножью кровати, а потом поднялась между раздвинутых ног Беллы и приподнятой юбки, вдохнув ещё одну пьянящую порцию её запаха. Училась она всегда хорошо и теперь принялась учиться и этому, как училась бы чему угодно, хотя сама мысль об этом одновременно казалась и смешной, и невероятно сексуальной. — Теперь веди языком снизу вверх, твёрдо. Мне так нравится. Мне нужно много давления — я такая, — мягко наставляла Белла, и вскоре слова её утонули в резком, прерывистом дыхании: Гермиона послушалась и повела языком снизу вверх по клитору Беллы, твёрдыми, ласкательным движениями по самой чувствительной плоти Беллатрикс. Она почувствовала, как Белла обвивает ногами её руки, подтягивая ближе ступнями, буквально вжимая Гермиону в себя так плотно, что казалось, это должно было бы причинять боль. Но у Беллы вообще были другие отношения и с чувствительностью, и с болью со всем её жизненным опытом. Ей нужно было это давление, она его жаждала, и Гермиона вновь и вновь твёрдо, грубо гладила её языком, а ладонями, полными любовного изумления, скользила по бёдрам старшей из Блэков — эти бёдра, как казалось, особенно отзывались на её прикосновения. Очень скоро, когда бёдра Беллатрикс под ней напряглись, а всё тело сделалось жёстким так, что Гермиона чувствовала это сквозь собственные ласки, она попыталась ускориться, сохраняя язык как можно более твёрдым. Наградой ей стал резкий всхлип, взрыв выдоха и невнятное ругательство, когда эти бёдра с силой вжались Гермионе в лицо; Гермиона же держалась изо всех сил, не отрывая языка и продолжая дарить Белле удовольствие этим давлением на клитор так долго, как только могла. Жажда тех давних лет наконец была утолена, а завтрашний день и всё, что он нёс с собой, могли катиться ко всем чертям. В это мгновение Гермиона жила. Она последовала за своим сердцем и изгнала свои сожаления.
