Глава 36: Ночи Астаны.
22 марта 2026 г., 13:25
Ночные клубы в Астане, разумеется, были, и спиртное там наливали. Казахи не отличались особой строгостью в соблюдении ислама, к тому же в городе жило много русских, а ещё украинцев и немцев. Эти места, по крайней мере, давали убежище от лютого холода, хотя качество алкоголя было сомнительным — почти всё палёное, — а еды почти не было вовсе. И всё же люди туда шли, потому что возможность согреться в месте, где хоть ненадолго можно забыть о собственной жизни и о мире, была для них слишком важна.
В эту ядерную зиму им довелось «наслаждаться» температурами, которые на открытых равнинах по ночам регулярно падали ниже минус шестидесяти пяти. В некотором смысле было даже удивительно, что человеческая цивилизация вообще продолжала работать в таких условиях. Уголь, нефть — всё это ещё поддерживало живую кровь усилия: выплавку стали, производство алюминия, печать электронных плат, всё в конечном счёте сводилось к теплу.
Иногда Гермиона думала, сможет ли когда-нибудь укутаться так, чтобы по-настоящему почувствовать себя в тепле посреди всего этого. Помогало любое движение, но и самые обычные дела в такую зиму сами по себе были усилием. Каждый раз холод вгрызался так же свирепо, как и в первый, и, хотя это была уже её четвёртая такая зима, она всё равно мечтала о дне, когда мир хоть немного исцелится и зимы перестанут быть настолько беспощадными.
По крайней мере, с зимней форменной ушанкой она наконец осмелилась оставить волосы длиной в несколько дюймов: жёсткая, кудрявая масса, растущая во все стороны, хотя бы грела голову под шапкой. Через одну сотрудницу Министерства обороны ей удалось наконец найти женщину, которая, ещё учась в Университете имени Патриса Лумумбы до распада Союза, познакомилась со своим казахским мужем и потом осела в городе; та направила Гермиону к человеку, который умел поддерживать волосы на такой длине, чтобы они помещались под форменную фуражку, а заодно достала ей маленький запас средств по уходу. Даже в самой гуще зимы и войны жизнь всё же могла посветлеть.
Так и проходила зима: в планировании, надзоре за переоснащением и доукомплектованием сразу нескольких дивизий, в попытках создать новую армию — цельную, связную. Возрождались старые названия, поскольку янычары были собраны со всей Европы. Одним из самых заметных оказался Королевский германский легион, а рядом с ним — Королевские американцы и Британские шассёры. Для британских частей были восстановлены Колдстримская гвардия, Королевские шотландцы, Баффс и 47-й Ланкаширский — жест в сторону той части Британии, откуда была родом Беллатрикс, — а также 82-й Добровольческий полк принца Уэльского и другие. Однако основную массу подразделений всё же свели под общим именем — Гвардия Блэк, именно так, как они сами провозгласили себя ещё на Кавказе.
Почти каждый день она видела Беллатрикс. Её работа состояла в сложной задаче посредничества и координации между вооружёнными силами СНГ и Беллатрикс с её штабом, и, если уж говорить честно, Гермионе это нравилось. Для молодого офицера с рангом, соответствующим подполковнику, это была колоссальная степень доверия и ответственности. Ей постоянно приходилось докладывать генералам высшего уровня, тем самым людям, которые могли принимать стратегические решения. Пока они находились в городе, она почти столько же времени проводила в штабе Ставки, сколько и в штабе Беллатрикс.
А Беллатрикс, разумеется, оставалась Беллатрикс. Нередко сухая до резкости, она умела ранить своим едким остроумием, когда направляла его против Гермионы, и бывала убийственно смешной, когда обращала его против кого-то другого. Но порой сквозь всё это проступала иная, мягкая сторона: однажды, в феврале, когда они остались наедине, Белла довольно нарочито похвалила Гермиону за волосы, и даже воспоминание об этом до сих пор отзывалось дрожью у неё вдоль позвоночника. Беллатрикс она не пережила.
Больше двух месяцев уже прошло — март 2003-го. Ей удалось дожить до ещё одного года, и, может быть, ещё через месяц уже начнётся весна. Сегодняшний день мало чем отличался от предыдущих: работа над отчётами, совещания, технические обзоры производственных данных по оборудованию для британской армии в России, инспекции частей, проходивших через Астану по пути в другие точки.
И всё это время — рядом с Беллатрикс, и Гермиона не могла не признавать: ей по-прежнему нравилось её общество, даже если их отношения теперь были «кончены».
Вот в этом и была проблема. Где-то глубоко внутри Гермиона очень не хотела, чтобы её отношения с Беллатрикс были кончены, и в этом она даже призналась Луне — единственному человеку, которому доверяла настолько, чтобы быть уверенной: осуждения не будет вовсе, совсем, ни в каком виде; и к тому же Луна была рядом и доступна, чтобы ей можно было довериться. Гермиона честно старалась перерасти свою безумную детскую влюблённость, но сердце сопротивлялось каждому её шагу. И всё, что ей оставалось, — это снова и снова пытаться отодвинуть всё это на задний план и просто делать свою работу; к счастью, сама работа по-настоящему её увлекала, а если уж что Гермиона и умела, так это добровольно брать на себя ещё больше дел.
По крайней мере, новой силой своего положения она кое в чём воспользовалась, чтобы помочь друзьям. Поскольку именно она командовала группой охраны Беллатрикс — что выглядело совершенно естественно, учитывая обет, привязавший её к этой женщине, — она добилась перевода своей охранной группы в штаб взаимодействия как отдельного компонента безопасности. И теперь сидела в углу ночного клуба и пила с восемью парнями, пытаясь объяснить им, почему так важно всерьёз заботиться о том, чтобы Беллатрикс Блэк осталась жива.
К счастью, это оказалось не так трудно, как могло бы. Вася — сержант Василий Коржев — был человеком разумным, вдумчивым и, безусловно, её другом. Но Гермиона не хотела подавать всё в терминах собственного выживания. Это было бы слишком эгоистично. Поэтому между рюмками она раскладывала перед ними доводы: Беллатрикс — самая большая мишень в мире, она постоянно лезет под удар, но при этом остаётся центральной фигурой для своей армии, а значит, сохранение её в строю спасёт множество жизней в СНГ; уже спасло, уже позволило одержать важнейшие победы и освободить бессчётное число людей.
Пока она дышит, те почти четырнадцать дивизий, что складывались у них на глазах, будут сражаться за это дело. Всё это нужно было перегнать в простые и понятные им слова: если Беллатрикс и её войска остаются в бою, значит, русской крови прольётся меньше.
На деле волновалась она зря. Через несколько минут Гермиона уже пила с Васей и всей группой, и все они и без того всё прекрасно понимали.
Старый сержант оглядел своих людей.
— Значит, охранять будем эту женщину — эту Пожирательницу смерти. Если увидите, что на вас идёт кто-то, похожий на нашего, стрелять всё равно придётся. Это может быть уловка. Может быть сумасшедший.
Люди за столом один за другим кивнули.
— Война, как-никак.
Вот что значили эти слова. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как алкоголь обжигает ей горло. Они значили юношей, умирающих раньше срока. Значили женщин и детей, сожжённых заживо и от этой мысли её передёрнуло.
О да, Кишинёв она всё ещё помнила.
Они значили и набережную Ялты, когда чувствуешь, как жизнь вытекает из тебя в ледяную воду Чёрного моря, а ты отчаянно пытаешься подняться, вцепиться в бетон и в металлические стойки.
В Ялте Гермиона ещё едва только касалась самой поверхности войны, но больше всего из того дня ей запомнилось, как Беллатрикс вытащила её. Она открыла глаза и оглядела стол.
— Она спасла мне жизнь. Она была врагом и была злой женщиной, но вы же знаете — я не стану вам врать, парни. Теперь, когда мы на одной стороне, она умеет быть товарищем. Какую бы дрянь она ни творила прежде — а я, по-моему, знаю об этом больше почти любого, — она понимает, что надо прикрывать спину тому, с кем ты сражаешься рядом. Именно поэтому за ней и пошли все её янычары.
— Ты ведь сама была рядом с ней на передке, да?
— Да, — кивнула Гермиона, посмотрев на заговорившего солдата. — Саша, это были недели. И она всегда вела с переднего края.
Вася хмыкнул и снова наполнил Гермионе стакан.
— Ты говоришь так, будто впечатлена. А тебя нелегко впечатлить.
Чёрт. Я что, сбиваю их с пути? Это во мне говорит моё идиотское сердце? Нет. То, что ты видела с янычарами, было настоящим. И так же она будет относиться к любому, кто под её командованием.
— Я знаю, чего она стоит, — ответила Гермиона. — Когда-то, ещё давно, в Англии, она держала меня в плену. Я бы не говорила о том, что она изменилась, если бы не знала, что это правда.
— Что ж, будем держать её в живых, — наконец пожал плечами Вася, когда они снова выпили. — Ради тебя. А ради неё? Это она либо заслужит, либо нет.
Большего Гермиона и не могла просить. Начало жизни в СНГ было тяжёлым, но в людях здесь оказалось куда меньше въевшейся горечи, чем можно было бы ожидать от изгнанников, прекрасно помнивших, сколько всего они потеряли.
— В аду, Вася, у нас будет отличная компания. — Она подняла стакан.
Его ухмылка сказала ей всё, что нужно.
Они пили до глубокой ночи, а потом всей толпой стали сгонять себя с мест, пока ещё ходили автобусы при военном нормировании. Вообще-то Гермиона подозревала, что на автобус уже опоздала, особенно после того, как задержалась на улице, чтобы выкурить сигарету. Но до её квартиры было недалеко. Она уже собиралась идти пешком по этой ледяной ночи, когда рядом с ней вдруг возникла ещё одна фигура в форме, кутаясь плотнее в пальто.
— Миона, ты же тут замёрзнешь, — раздался голос женщины до того будничный и уверенный, будто другого исхода и быть не могло.
— Лара! — воскликнула Гермиона и бросилась ей на шею. — Тебе дали отпуск?
— Нас вывели с фронта, нужно реорганизовать 27-ю перед весенними операциями, — кивнула Лара, охотно обнимая её в ответ.
— Ты где живёшь? — спросила Гермиона, и в голосе её вспыхнула жадная надежда: возвращаться в офицерское жильё для одиночек ей не хотелось, хоть оно и было вполне сносным; общие душевые и ванные оставляли ей не больше пространства для мыслей, чем когда-то Хогвартс, а то и меньше.
— В посольстве Узбекистана; одна подруга по Колдовстворцу — она была с Красного двора, но мы всё равно хорошо ладили, — теперь связная между министерством Узбекистана и координационным комитетом СНГ, — объяснила Лариса. — Вот я и уговорила её дать мне запасную комнату, раз уж мы снова все одна большая счастливая семья, — закончила она с ухмылкой. — Пойдём, сейчас же аппарируем туда.
— Ты хоть дашь мне выбрать?..
— Нет, — честно признала Лариса и взмахнула палочкой.
Ощущение было таким, будто её протаскивают сквозь пространство и время, через что-то слишком узкое, и Гермиону, в её пьяном состоянии, едва не вывернуло прямо на месте, когда они возникли у входа в посольство Узбекистана.
Лариса почти тащила за собой заметно позеленевшую Гермиону, показала пропуск охране, заставила Гермиону машинально блеснуть собственным удостоверением, и вот они уже оказались внутри.
— Сейчас мы тебя приведём в порядок, — сообщила она с чересчур уж бодрым видом и сунула Гермионе зелье от похмелья.
— И с чего это ты такая до неприличия счастливая? — проворчала Гермиона, выпивая зелье, на вкус точь-в-точь как сырое яйцо. Ей оставалось только надеяться, что Лара не издевается и это не какое-нибудь бабушкино средство без единой капли настоящей магии.
— Ну, знаешь, навёрстываю общение со всеми своими друзьями-мусульманами и тенгрианцами из Колдовстворца, так что по ночам, как ты, не пью до одури, Миона, — ухмыльнулась Лариса, скинула пальто на вешалку, помогла снять пальто Гермионе и уселась, закинув ногу на ногу, пока Гермиона осторожно опускалась в кресло. — Вместо этого я просто взвинчена бесконечным чаем и слегка под кумысом. Ну так что… как у тебя дела? В личном смысле.
— Мне, наверное, должно быть стыдно за то, что ты используешь свои связи среди колдовстворцев, чтобы облегчить себе жизнь, — сказала Гермиона, изо всех сил уводя разговор в сторону. — Посольство Узбекистана, ну надо же…
— Если не я, то кто-нибудь другой. К тому же сейчас идут переговоры, и мой дядя в них участвует. Теперь, когда мы уже отвоевали территории Белоруссии и Украины, правительствам в изгнании придётся становиться временными правительствами на местах. Они согласились на договор о Союзе, который предложил президент Назарбаев, как, собственно, почти все, кроме Прибалтики и Молдавии. Но, разумеется, дьявол всегда в деталях. Хорошо хоть у нас пока только восточная часть Украины — так будет проще. С Белоруссией проблем никогда не бывает.
Гермиона почувствовала, что геостратегия и даже внутрисоюзная политика — куда лучший предмет для мыслей, чем всё остальное, и сквозь туман алкоголя попросила Ларису продолжать.
— Лариса, давай. Напомни мне саму рамку, на которой всё это держится.
— Ну, было ведь две попытки сохранить Союз. Первая — Союзный договор Горбачёва, — ответила та довольно бесстрастно, но всё же с оттенком сочувствия. — Горбачёв… тайно был христианином, хотя возглавлял коммунистическую партию, и в глубине души оставался хорошим человеком. Он пытался спасти наш российский мир — в процессе демонтажа самой коммунистической системы, — но его потопили два напряжения, тянувшие в разные стороны. Во-первых, Россия намного больше и мощнее остальных членов Союза. А значит, и по населению, и по экономическому потенциалу очень трудно не дать России решающего голоса в делах Союза. С какой стати русские вообще захотели бы отдавать часть управления собственной страной другим, если у тех есть свои автономные правительства? Кажется, в довоенной Британии это называли вестлотианским вопросом.
— Так и было, — кивнула Гермиона. — По сути, речь шла о том, почему депутаты из Шотландии могут голосовать по мельчайшим вопросам английской жизни, а английские депутаты не могут делать того же для Шотландии.
— Именно. А второе — правители всех этих стран, конечно же, больше не хотели никому быть подотчётны. Многие из них в действительности не слишком-то заботились о собственных странах и о том, обнищают ли они из-за отделения; их заботило только одно — удержать власть любой ценой. — Лариса с нарочитым размахом взмахнула палочкой над чайником, чтобы довести его до кипения. — Поэтому первая попытка захлебнулась, как только вторая по силе республика — единственная, которая могла хоть как-то уравновесить Россию, — проголосовала за выход под давлением западных националистов. И да, это Украина. А потом ситуация стала ещё хитрее: руководство Украины, Белоруссии и России попыталось создать более тесный славянский союз — инициатива Ельцина после распада Союзного государства. Но и она быстро рассыпалась, толком не успев даже дойти до формальных документов. Зато мы, чародеи, всё же оставались большим сообществом, чем наши колслепские соотечественники, наверное; и потому договорились хотя бы о том, чтобы МинКол продолжал работать для восточнославянских земель. А потом Союз взорвался окончательно, и мы остались с Министерством, которое пересекало границы, почти как у вас с Ирландией.
— И теперь весь фокус в том, что… — Гермиона потёрла виски. Часть её хотела спать, другая говорить. Почти наверняка сегодня она снова собиралась наделать плохих решений.
— Именно. Ты ведь знаешь, какой это был кошмар, когда началась война, — с тёмным смешком продолжила Лариса. — Борис Ельцин, пьяный в Кремле. Ракеты уже летят. Но у Волан-де-Морта были свои агенты в аппарате госбезопасности — немного, мы всё же умеем делать своё дело. Действительный статский советник знал о магической природе атаки и потому получил пусть и небольшой, но всё же заблаговременный сигнал. Единственным способом по-настоящему защитить страну было задействовать силы противоракетной обороны. А для этого нужно было использовать ядерное оружие в верхних слоях атмосферы над собственной территорией, чтобы «нейтронно отравить» боеголовки, падавшие на нас. Решение надо было принимать немедленно. И тогда он лично отправился в Кремль, а там Ельцин, и офицеры безуспешно пытаются привести его в чувство. Пришлось магически взять ситуацию под контроль, чтобы отдать приказ о запуске оборонительного механизма. Но приказ был отдан. В отличие от многих других мест, где министерства цеплялись за обычные правовые процедуры, за уговоры, за убеждение людей, в России уговаривать было уже некого: одна из тех мрачных ироний состоит в том, что мы пережили атаку в более цельном виде, чем многие другие, именно потому, что наш президент был очевидно недееспособен, и действительный статский советник не стал тратить время на рассуждения, а просто взял управление на себя и отдал приказ. Вот так президент Назарбаев и оказался во главе всего — в России образовалась брешь в руководстве, и именно он стал человеком этого часа. И иначе ничего бы не сработало, потому что остальным республикам было куда безопаснее принять во главе процесса правителя Казахстана, чем формальное лидерство России.
Она помолчала и протянула Гермионе чашку чая по-среднеазиатски.
Гермиона решила, что уж что-что, а выбирать сегодня всё равно придётся, и взяла чашку.
— Продолжай.
— Проблема теперь в том, что сама Конфедерация была выстроена очень тщательно — так, чтобы соответствовать Декларации о государственном суверенитете Украины, и теперь мы пытаемся прямо с украинцами разрулить все эти тонкости, потому что нельзя допустить, чтобы Конфедерация начала трещать по швам. Она должна пережить даже конец войны — уже просто по моральной необходимости. Так что формулировка там очень хитрая: номинально соблюсти все ключевые положения и при этом сделать сам Союз настолько тесным, насколько вообще возможно. Но всё это стало возможным только из-за войны. Вот мы и здесь.
— Ты ведь понимаешь, что теперь, когда я работаю в штабе, я доберусь до текста договора и изучу его от корки до корки? — улыбнулась Гермиона. — Я просто не могу иначе.
— Понимаю. Читать, читать, читать… это же, наверное, добрая половина твоей жизни, да?
— Скорее всего.
Лариса на секунду замолчала.
— Беллатрикс. Ты уже несколько месяцев работаешь рядом с ней. Что, чёрт возьми, произошло, Гермиона? Я спрашивала у всех наших друзей, и никто ничего не говорит. Но я же там была. И я сама подталкивала тебя на это, несмотря на то что она тебя пытала, а это было совершенно очевидно. Всё это привело к одной из величайших побед в нашей истории и уж точно к величайшей в этой войне, но передо мной сейчас моя подруга, и я почти уверена, что ты позволила мне столько говорить о политике потому, что не хотела говорить вот об этом. Тем более в пьяном виде. Но сказать всё равно нужно. Может быть, как раз сейчас и пора? Мне кажется, ты просто не осознаёшь, насколько ты теперь героиня и насколько высоко оценивают твою штабную работу во время наступления Чёрной гвардии от Крыма к северу.
Гермиона судорожно стиснула чашку. Ей отчаянно нужен был кто-то, на кого не давила бы память о Первой войне, о первой фазе Второй войны, которая и разрослась в этот кромешный кошмар. И если у неё хватит смелости, это был шанс.
— Лара, связь между мной и Беллатрикс тянется ещё со Второй войны, когда она несколько раз сражалась против нас, а мне пришлось под оборотным зельем изображать её на одной критически важной миссии, а значит — узнать о ней как можно больше. — Гермиона дала словам повиснуть в воздухе, а потом тихо закончила, глядя куда угодно, только не на Ларису — на чай, вниз: — А ещё она захватила меня и пытала. Иди сюда. Я покажу тебе кое-что, что прятала ото всех уже много лет.
— Миона… — Лариса сразу стихла и замерла. Она поставила свою чашку, подошла к Гермионе, опустилась рядом с ней на колени. — Хорошо.
Гермиона поставила свою чашку, расстегнула пуговицы на левом манжете и резко задрала рукав.
— Она меня пометила, и, хотя с тех пор я преуспела в каждом проклятом деле, за которое бралась после того, как бежала в убежище на твоей земле, — я всё равно остаюсь её. Я не знаю, что должно быть настолько перекручено у тебя в голове, чтобы влюбиться в женщину, которая нависает над тобой, чьи бёдра прижимают твои, чья грудь наваливается на тебя сверху, — пока она вырезает на твоей руке слово, полное яростного чистокровного презрения. Я бы очень хотела знать, как меня так перекосило! С тех пор я ею одержима. Мне нужно было понять, зачем она это сделала. Из всех способов пытать меня — зачем было именно это? И я даже думала, не заставило ли это меня специально её желать, только в этом нет смысла, потому что, переспав с грязнокровкой, она сама могла бы оказаться отвергнутой и опозоренной. Что, чёрт возьми, тогда произошло? Почему именно так? Почему мне было одновременно чудовищно больно и меня это возбуждало? Какой-то сексуальный стокгольмский синдром? Склонность к такой… извращённости, которой я бы очень хотела у себя не иметь? Больше всего мне нравится последняя версия — что я просто была так напугана происходящим, что хотела утешения, даже если оно исходило от той самой женщины, которая это со мной делала. Но и это всё равно означает, что я ненормальная. — Она горько рассмеялась, а Лариса тем временем обняла её за талию — благородная дама, которой было всё равно, что ей приходится стоять на коленях на полу ради подруги. Гермиона была благодарна до боли, просто была слишком расстроена, чтобы как следует это выговорить.
— Любовь — страсть неразумная и неустойчивая, — тихо проговорила Лариса. — Ты… — Она подняла глаза. — У вас с ней ведь были отношения, да?
Гермиона расплакалась.
— Были. Это случилось в ночь перед тем, как она развернула армию в Ялте. Всё было так опасно, и я была уверена, что вот теперь-то точно умру. И всё было идеально. Это было волшебно, как сон. Она была такой нежной в постели, смеялась, понимала меня, вела меня. Проследила, чтобы утром у меня был чай. И, конечно, заодно обзывала меня всякими словечками. Но я хотела верить в лучшее, в то, что это просто привычка.
— Возможно, так и было… А даже если нет, вся суть подобного предубеждения как раз в том, что люди очень часто раздваиваются в себе в таких вопросах и нередко вполне сознательно. Та часть её, которая была нежной, скорее всего, тоже была искренней, — тихо сказала Лариса. — Я бы поставила именно на это.
— Спасибо. — Гермиона на секунду вцепилась в подлокотники, потом сама потянулась обнять подругу. — Чёрт, давай хотя бы переберёмся на кровать, если уж всё это обсуждать. Мне неудобно.
— Хорошо.
Лариса поднялась и помогла Гермионе пересесть на кровать. Сапоги и шинели они уже успели снять раньше, а теперь, ради хоть какого-то уюта, стянули ещё и верхние форменные кители.
— В общем, она порвала со мной после того, как мы победили под Полтавой. Сказала, что никогда не собиралась делать это чем-то постоянным, и у меня было чувство, что она отчаянно не хочет, чтобы её сестра что-то узнала. Но ты же знаешь Беллу, Лара. Она дикая и порывистая. И вот мы все тогда сидели, пытались что-то разрулить — Нарцисса, Андромеда, Тонкс тоже была там, и, Мерлин, ещё и Луна, хотя ей-то, конечно, всё такое безразлично, — и…
— Она просто взяла и ляпнула это вслух?
— Да, именно так, — ответила Гермиона и снова покраснела, даже от одного воспоминания. — И Тонкс убедила меня попробовать не продолжать с ней отношения и хотя бы перестать по ней сохнуть, но… я всё равно по ней сохну. И хочу с ней отношений. И мне ужасно стыдно за это желание, потому что умом я понимаю: она ужасный человек, Лара. Просто это понимание никак не действует на моё влечение к ней, как бы я ни старалась заставить его сработать. Я вижу её — всю её красоту, её гордость, изодранную, но не сломленную; её дерзкое презрение и к опасности, и ко всем общественным условностям; её незаурядный ум и глубину знаний, которые, как мне кажется, действительно равны моим — а таких женщин я знаю очень мало. А ещё эти вспышки глубокой нежности и сострадания к её сёстрам и дочери и теперь мне довелось почувствовать их и на себе. Именно они и заставляют меня любить её дальше, эти светлые всполохи, которые пробиваются прямо сквозь всю ту жуткую дрянь, что она швыряет в меня, даже не задумываясь.
Она замолчала и потёрла глаза.
— Я хотела рассказать Джинни, но ты же понимаешь — она всё ещё так любит Гарри, и я боюсь, что для неё это было бы абсолютным предательством. А я не хочу её предавать, поэтому с радостью вообще больше никогда не прикоснулась бы к Беллатрикс. Только вот я могу сказать это головой, и это ни черта не меняет в том, что я чувствую. Я не могу от неё отказаться. И не хочу! Так что хотя бы тебе я могла рассказать… — Голос у неё сорвался; она шмыгнула носом, вытерла руки и посмотрела на Ларису чуть виновато сквозь слёзы.
Лариса держала её в объятиях, и Гермиона была за это бесконечно благодарна.
— Подруга моя, я не могу сказать тебе, что делать, кроме одного: теперь она на нашей стороне, теперь она тоже наш союзник. Но, несмотря на это, если ты выберешь любить её, это будет огромным испытанием. Я не стану советовать тебе, что выбрать, но в какой бы выбор ты ни вошла — входи с открытыми глазами. Если ты решишь попробовать любить её, она вполне может отвергнуть тебя из-за твоего происхождения, сколько бы ты ни бросалась к ней, и те несколько недель, возможно, окажутся всем, что ты когда-либо получишь. А если не отвергнет… вполне может оказаться, что до конца жизни ты будешь жената на самой ненавидимой женщиной на планете. Я не говорю, что при этом нельзя быть невероятно счастливой и успешной — я не настолько глупа, чтобы недооценивать твой ум и честолюбие, — но это всё равно изменит тебя, и это будет то решение, которым ты сама шагнёшь навстречу буре и уже никогда не оглянешься. Так что смотри на всё широко раскрытыми глазами, Гермиона, и заранее признай все последствия — что бы ты ни выбрала. А потом пошли к чёрту всех остальных и ни о чём не жалей. Последствия придётся принять, но жалеть не надо.
Гермиона снова потёрла глаза и посмотрела на подругу.
— …А ты, Лара?
Лариса улыбнулась, и улыбка у неё была суховатая, беззаботная, почти дьявольская.
— Ну, видишь ли, я уже пообещала, что буду у тебя на свадьбе, так что всё давно решено. Я останусь твоей подругой на всю жизнь, даже если окажусь единственной. И даже если это будет означать пить чай с Беллатрикс Блэк.
Гермиона крепко, до боли, сжала её руку и снова заплакала, но теперь уже совсем от другого чувства.
А на следующий день, когда она явилась в штаб Беллатрикс с тёмными, припухшими глазами — от слишком большого количества алкоголя, слишком большого количества слёз и слишком малого количества сна, — она всё равно была удивительно бодрой в зимнем утре, пила слишком много чая, пока у неё не начинали дрожать руки, и была благодарна за каждую минуту, проведённую рядом с генералом Блэк.
