Глава 38: Город Мёда.
22 марта 2026 г., 22:24
Когда они прибыли в Мелитополь, приземлившись на военном аэродроме, который их яростный штурм несколько месяцев назад подавил, а теперь он снова оказался в их руках, Беллатрикс встречала целая масса выстроенных войск. Пусть на форме были шевроны, нашивки и прочие отличительные знаки британской армии и Гвардии Блэк, сам камуфляж оставался стандартным русским армейским. Для столицы ещё имело смысл подчеркивать национальные различия отдельным обмундированием, но здесь, чтобы не плодить новые производственные линии, ограничивались тем, что просто пришивали нужные знаки различия и добавляли несколько характерных деталей к тем же самым мундирам.
Оркестр играл «Британских гренадеров», а впереди уже ждали генералы Диас и Додсон в британской форме генерал-лейтенантов. Форма Беллатрикс, по-прежнему носимая с дерзкой небрежностью ко всему уставному, обозначала её как полного четырёхзвёздного генерала. Когда во время войны предатели приводят с собой целые армии, им и впрямь случается неплохо устроиться. На миг Гермиона, помимо короля Михая, вспомнила и штабные занятия по наполеоновским войнам, и тот анекдот о маршале Бернадоте. Беллатрикс, пожалуй, подходила под него даже больше — только без короны.
На реках ломался лёд, распираемый мощным весенним паводком. Апрель, и весна изо всех сил пыталась вернуться, несмотря на ту власть, которую ядерная война подарила зиме. Быть может, в этом году чернозём восточной Украины и правда засеют как следует, и в городах СНГ меньше людей будут тихо умирать с голоду.
Войска в строю приветствовали её возвращение криками. Беллатрикс не смогла удержаться и чуть вскинула голову, уверенно тряхнув ею, и подняла вверх сжатый кулак в приветственном салюте. Её возвращение в форме они воспринимали как символ всего, что она уже совершила прежде, теперь уже навсегда закреплённая в составе их армии. Гермиона, одетая не в форму МинКола, а в обычную армейскую — ради того, чтобы скрыть свою личность, — шла на полшага позади и слева, на уставной дистанции; высокая фуражка с жёстким околышем придавала ей хоть какую-то анонимность.
Их ждал «Ленд Ровер», и когда смотр закончился, обе женщины сели сзади, а Диас и Додсон — впереди. Машина тронулась в тот самый миг, когда солдат начали распускать, а температура колебалась около нуля — после долгой и свирепой зимы в Астане, где открытая степь отдавала их на растерзание воющему ветру, это казалось почти приятным теплом.
— Генералы, — кивнула Беллатрикс. — Вы оба знакомы с полковником Грейнджер.
— Разумеется, — ухмыльнулся Додсон и кивнул Диасу, который сумел выдавить из себя короткую, сдержанную улыбку.
Снаружи снег всё ещё лежал, хотя уже и таял. Гермиона перегнулась вперёд и пожала руки обоим мужчинам.
— Очень рада, что теперь смогу работать с вами лично.
— Вы уже проделали превосходную работу как офицер связи. Не сомневаюсь, так будет и дальше, — ответил Додсон, пока они за короткую дорогу въезжали в город и двигались по улицам к комплексу зданий, превращённых в полевой штаб армии.
Когда они остановились у нужного корпуса, их вновь встречал почётный караул, распахивавший перед ними двери. К этой причуде военной культуры Гермиона давно привыкла — к этому обычаю оказывать людям почести, который в любом другом контексте выглядел бы чуть нелепо. Для Беллатрикс же, кем бы ни были те, кто их ей оказывал — волшебниками или нет, — всё это было, разумеется, чем-то само собой разумеющимся; при их появлении люди снимали фуражки и расступались.
Я влюбилась в аристократку, и это уже совершенно ясно, подумала Гермиона, глядя, как Белла с лёгкостью скользит внутрь, в тёплое нутро здания. Карты на стенах, радиостанции повсюду, столы с макетами и диаграммами. Но ещё и горячий чай, и ординарец, подающий им обеим чашки со сгущённым молоком. Гермионе уже казалось, что она попробовала в чае все виды молока, какие только существуют на свете: козье, овечье, коровье, выпаренное, сгущённое, сухое, кобылье — список можно было продолжать. Что бы это ни было, оно неизменно оставалось важной частью ритуала.
Жёсткий свет бывших полуторговых помещений отражался в чае — коричневом, смешанном с молоком, — и, в сущности, всё было почти идеально. Ей даже стало немного жаль Диаса: с его café con leche здесь приходилось куда труднее, и ему оставался разве что растворимый кофе; зато поездами и грузовиками через Гиндукуш тянули тюки чая — от индийского железнодорожного узла к узбекскому, — так что кофеин получали все.
Гермиона отошла на шаг от группы старших офицеров и вгляделась в карту, отмечая, где обозначена недостроенная железная дорога. Это был грандиозный и чрезвычайно важный проект, но сама попытка во время этой войны, после всех последствий ядерных обменов, строить линию, которая соединила бы Индию и СНГ, выглядела одновременно и расточительством, и отчаянной необходимостью. Возможно, скоро.
И тут она услышала, как Беллатрикс в разговоре со своими непосредственными подчинёнными-генералами начинает раздражаться, и сразу вскинула голову. За последние месяцы, работая рядом с ней, Гермиона научилась гораздо тоньше чувствовать перемены её настроения.
— Значит, им нужна эта общевойсковая операция… настоящий рейд-абордаж, чтобы захватить этот проклятый недостроенный авианосец? — Беллатрикс закатила глаза. — Иногда я просто диву даюсь. И, разумеется, делать это должны мы.
— Морсмордре пытается заново собрать флот на Чёрном море после всех переходов на нашу сторону — базировать его предполагают либо в Одессе, либо, возможно, в Констанце. Она была уже весьма далеко продвинута на Николаевских верфях.
— Да, но это же просто чёртов корабль, — отозвалась Беллатрикс и на миг прижала левую руку в перчатке ко лбу. — И всё это — только давление со стороны местных командиров? Я бы могла с таким же успехом просто спросить… Нет. Нарцисса важности этого не поймёт. Ладно. Они ведь смотрят на нас как на расходный материал, понимаете. Угробить как можно больше наших — вот в чём смысл этой дурацкой маленькой затеи.
Услышав это, Гермиона подошла ближе к Белле, хоть и почувствовала привычный короткий укол от самой этой близости — и, как всегда, подавила его.
— Генерал, для ведьм и волшебников рейдовые действия сравнительно просты — удерживать территорию, по сути, гораздо труднее. И, если честно, после зимы бездействия людям пойдёт на пользу, если мы быстро запишем на свой счёт победу и откроем этим сезон. Это правильно задаст тон моральному состоянию армии этим летом.
Губы Беллатрикс чуть изогнулись.
— Тебя, Грейнджер, я так понимаю, ни малейшим пресыщением победами не мучает? Всё мало? Жаждешь ещё? Ну что ж, тогда мы сами этим и займёмся.
Гермиона напряглась. Ну конечно, она собирается…
— Если ты и вправду хочешь видеть людей на пике боевого настроя, должна понимать: больше всего им нравится, когда я делю опасность вместе с ними… Неужели ты ожидала чего-то другого? — Белла чуть ли не подмигнула. — В Астане мне стало скучно.
— Генерал, на вас теперь лежит ответственность ещё большая, чем тогда, когда вы были… — Диас осёкся и покачал головой. — А, к чёрту. Всё равно я вас не остановлю.
Додсон усмехнулся.
— Примерно так оно и есть.
Гермиона вздохнула. Было до смешного ясно: генералы Беллатрикс уважали её именно за то, что она соединяла эту бешеную наступательность с врождённым тактическим чутьём, которое обычно и позволяло ей выигрывать. Останавливать её они не станут.
— Дайте мне вводную по операции, — распорядилась Беллатрикс у неё за спиной, пока Гермиона искала на карте огромный центр судостроения к западу от устья Днепра.
А потом она застыла, когда Белла отошла от мужчин и встала рядом. Голос Беллатрикс прозвучал низко и остро:
— Ты ведь хотела сама возглавить это, не так ли, Грейнджер?
— Хотела, — признала Гермиона. — Я вполне способна.
— Я в этом не сомневаюсь — по крайней мере, больше уже нет, — но я не позволю тебе так рисковать собой.
— …Почему? — По спине у неё пробежала дрожь, слишком сильно напомнившая о том, как между ними бывало в постели.
— Потому что мы связаны, и это вполне может сработать в обе стороны, — ответила Белла.
Эти слова на миг опустили Гермионе сердце, пока она не заставила себя решить, что это всего лишь рационализация со стороны Беллатрикс.
И, возможно, это тоже была лишь её собственная рационализация. Ей хотелось, чтобы Белла достаточно о ней заботилась — настолько, чтобы настаивать на том, что будет драться рядом с ней, — и чтобы это не имело никакого отношения к Непреложному обету.
Но пока Гермионе приходилось принимать эту двусмысленность, и странным образом надеяться на сам факт того, что Беллатрикс, возможно, вообще хоть сколько-то о ней заботится.
***
Николаев — так назывался знаменитый судостроительный центр Черноморского флота и сам город, где он располагался. Украинцы называли этот город Миколаївом, или Миколаївом-на-Буге, — по реке, на которой он стоял. Названный в честь святого Николая, покровителя мореплавателей, он был следующим крупным объектом к западу от их позиций под Херсоном, хотя при наличии Днепра как серьёзного препятствия никто и не рассчитывал наступать прямо на запад; для этого потребовалась бы значительная амфибийная операция. Однако русское Адмиралтейство, совершенно очевидно, хотело вернуть себе недостроенный авианосец. Благодаря переходам на другую сторону, у Черноморского флота теперь было три крейсера и девять фрегатов, а бывший «Украина» вновь ввели в строй как HMS Galatea, чтобы задействовать опытных британских моряков, служивших раньше во флоте Морсмордре и теперь склонённых воевать за правительство Нарциссы; у СНГ попросту не хватало собственных моряков, чтобы укомплектовать большой крейсер класса «Слава». А может, «Украину» Нарциссе уступили нарочно, чтобы освободить личный состав под авианосец. Очень может быть. Ты уже научилась думать настолько цинично. Гермиона усмехнулась самой себе, стряхивая пепел папиросы в пепельницу и делая долгую затяжку. Она сидела в своём личном кабинете: пара тусклых ламп под потолком и ещё одна на столе для чтения. Чай был горячий, папироса тлела, а сама она склонялась над картами, пользуясь палочкой, чтобы тонкой магией отмечать расстояния, подсвечивать позиции и обдумывать, какие у них есть военно-морские ресурсы. У сил Морсмордре на Чёрном море теперь оставалось лишь несколько сторожевиков и небольших фрегатов — в основном румынских и болгарских. В огневой мощи они безнадёжно проигрывали. Где-то якобы числилась ещё подлодка проекта 641, но Беллатрикс говорила, что её так и не отремонтировали. Значит, если всё пойдёт как надо и под прикрытием объединённого русско-британского флота они выйдут в море, на отход можно будет рассчитывать. Гермиона прекрасно понимала: главная опасность — самозатопление. Раз Морсмордре больше не в состоянии возобновить наступление на Чёрном море — во всяком случае, пока, — то самым очевидным ответом на рейд, целью которого будет захват, станет просто утопить корабль. Значит, лучшее решение — проникнуть внутрь, перерезать нужные линии и наложить чары, которые приведут его в движение, не запуская двигатели по-настоящему. Гермиона быстро записывала заметки и прихлёбывала чай. Перпетуус Радианус — на валы, одновременно блокировать кингстоны и любые закладки. Управлять ею можно изнутри, из машинного отделения. Нужно только понимать, куда вести — с магией это будет легко. Без питания, без электричества — значит, ничто не станет мешать. Значит, группе нужно было попасть прямо внутрь корпуса. Огромный старый «Варяг» наверняка будет хорошо защищён, и подобраться к нему окажется совсем непросто. Лучше всего было бы аппарировать сразу внутрь корпуса, но там не было бы ни точки привязки, ни хоть чего-то, на что можно зафиксироваться взглядом. Лучше всего подошли бы чары, позволяющие проходить сквозь стену — возможно, их удастся адаптировать так, чтобы пловцы в дыхательных аппаратах могли пройти сквозь борт. Гермиона немедленно нацарапала записку и отправила запрос в библиотеку МинКола: не существует ли уже адаптированного варианта таких чар. Это позволило бы группе подойти на подлодке и войти в корпус снизу, не повредив его. Вот это уже годится. Она снова глубоко затянулась. То, что Беллатрикс собиралась рисковать собой, составляло лишь половину проблемы. Другая половина заключалась в том, что Гермионе самой хотелось доказать, на что она способна. Постоянное присутствие Беллы этому мешало, потому что Беллатрикс и сама была блестящей, талантливой ведьмой. Значит, Гермионе придётся доказывать себя именно перед Беллой. В данном случае — сделать план настолько выверенным, насколько это вообще возможно, чтобы потом его можно было отработать, отрепетировать и выполнить без сбоев. Разумеется, она уже давно перестала делать вид, будто хочет впечатлить Беллатрикс только по служебным причинам. Гермиона откинулась на спинку кресла и на секунду выпала из хода мыслей. Ответ из МинКола ей всё равно был нужен до окончательной доработки плана, а это заняло бы минимум день. Беллатрикс Блэк. Ей хотелось впечатлить Беллатрикс Блэк. Ей хотелось, чтобы Беллатрикс её любила. Ей хотелось, чтобы Беллатрикс её трахала. И всё это никуда не исчезало. — Всё у меня к чёрту перекошено, — пробормотала она вслух, ни к кому в особенности не обращаясь. А через мгновение, уже почти шёпотом и с ноткой отчаяния, поправилась: — У меня самой всё к чёрту перекошено. — Гарри… — Гермиона осела в кресле глубже и затянулась так сильно, что папироса сгорела почти до самого фильтра, а она всё держала её между пальцев, пока те не защипало от жара. Дым вился вокруг тусклой лампы. — Прости. Я знаю, она убила Сириуса. Прости. То есть… — Гермиона сорвалась в сумбурный поток слов, обращённых к стене, и уже не могла остановиться; не хотела останавливаться, не могла, пока не выговорится до полного изнеможения, и прекрасно это понимала, и ей было всё равно. Дел оставалось ещё море: диспозиции, схемы взаимодействия флота, армии и авиации, карты, сводки, расчёты, план операции, её боевой состав. Но сейчас всё это не значило ровным счётом ничего, потому что она смотрела на стену и почти могла вообразить, будто Гарри Поттер стоит по ту сторону и смотрит на неё в ответ. — Сириус, наверное, в виде призрака смотрел бы на нас и отпускал какие-нибудь неловкие шуточки, или, чего хуже, ржал бы над тем, что я с ней спала, и Господи, как я надеюсь, что вы где-то там вместе — вы оба этого заслужили. А я вот думаю… даже если ей там и понравится, то, скорее всего, она всё равно угодит куда-то где хуже, чем то место, где сейчас вы двое, и, по сути, это ведь уже не важно, да? В одной американской книге о ядерной войне, которую я читала для штабного курса, было сказано: «после этого живые будут завидовать мёртвым», и, наверное, это правда; мы всё ещё живы, и вся эта болтовня про ядерную зиму и умирающую планету, конечно, не сбылась буквально, но почти. И всё выглядит так, будто живые и правда завидуют мёртвым. Только ведь я сама во многом это на себя и навлекла, верно? Я, наверное, и обвинять-то никого не должна. Беллатрикс ведь никого не обвиняет за то, кто она. Это как раз одна из тех вещей, которые в ней так притягательны: она просто есть — и ей всё равно, она всё признаёт… чёрт, как же это вывернуто звучит. Я не это имею в виду. Я имею в виду, что она не пытается отрицать собственную ответственность и не сваливает её на кого-то другого. В этом есть своя особая храбрость. Наверное, из-за этого у Нарциссы вся жизнь превращается в сущий ад — спорю, ей бы очень хотелось, чтобы Белла притворялась, будто всё это был Империус или какой-нибудь стокгольмский синдром, но Беллатрикс Лестрейндж под ковёр не засунешь. Блэк. Ха. Хотя, наверное, сама Беллатрикс уже и засунула Беллатрикс под ковёр. И вообще это немного похоже на разрыв, на освобождение. Пока она была Лестрейндж, она принадлежала Волан-де-Морту. А «Блэк» — это уже она сама. Гарри, ты можешь в это поверить? В смысле, мне кажется, у тебя тоже хватило бы на такое мужества. Она — союзник, который нам нужен. И это ведь поразительно — видеть, как она снова начинает дружить с Андромедой. Миссис Тонкс это было очень нужно. Может быть, если вообще хоть что-то способно её искупить… Гермиона прикусила губу, потянулась к пачке «Беломора» и прикурила новую папиросу. Потом залпом допила оставшийся чай и с отчаянием поняла, что ей хочется чего-нибудь покрепче. Ты превращаешься в Беллатрикс. Она расхохоталась — смехом нервным, почти маниакальным, а это уж и вовсе было по-беллатриксовски. — Ага, превращаюсь в Беллатрикс. Да чёрта с два. Любить её — пожалуйста, но быть такой я бы не смогла. Она снова зажала папиросу между губ и затянулась так сильно, как только могла. — Гарри, мне нужно спросить, если вдруг я каким-то чудом получу ответ, буду очень признательна, — сказала она стене. — Если нам удастся победить Волан-де-Морта с её помощью и спасти мир от него — ты простишь мне, что я её люблю? Когда я наконец доберусь туда, где вы, — будет ли это быстрая пуля, резкое проклятие или что-нибудь милое и медленное вроде рака лёгких, — сочтёшь ли ты, что остановить Волан-де-Морта и отомстить за тебя достаточно? Потому что, мне кажется, лучше я уже ничего не сумею, а вот ты, я почти уверена, не согласишься на меньшее. Мне ведь нужно довести дело до конца, да? Я знаю, тебе было бы куда приятнее, будь это мы с Роном, ха, ха, Господи, да это ещё мягко сказано… Но я бы никогда по-настоящему не была счастлива, а ты мой друг, и мне очень хочется думать… что ты дал бы мне шанс хотя бы на этот выбор. Как-нибудь. Что ты смог бы стерпеть Беллатрикс ради победы просто потому, что признал бы: сейчас она делает то, что правильно. Как-нибудь. Она зажала папиросу между пальцами и на секунду зажмурилась так сильно, как только могла. — Прости. Просто спи спокойно. Гермиона открыла глаза. Стена оставалась стеной. Никакого Гарри на ней не было, лёгких ответов — тоже, нигде. Беллатрикс жива, Гарри — нет, вот в каком мире она жила. Мне нужно что-нибудь крепче чая. С раздражённым вздохом на саму себя — неужели я не должна быть взрослее этой чёртовой ерунды?! — она вышла искать что-нибудь покрепче. К лучшему или к худшему, в коридоре оказался генерал Диас. Гермиона подошла к нему и почти по-домашнему, но всё же по-уставному вскинула руку в приветствии. Он кивком это принял, уловив ту грань, где простота, рождённая общей тяжёлой работой и взаимным уважением, ещё не превращается в неуважение или нарушение субординации. — Советник, — произнёс он, употребив её официальный чин в МинКоле. — Генерал. — Работаете над планом Николаевской операции? — Да. Не думаю, что тот, кто придумал эту затею, вообще рассчитывал, что у нас получится. Но мы ведь как раз специализируемся на том, чтобы получалось, не так ли? Диас рассмеялся тёмным, глухим смешком. — Эта армия уже сделала из этого своё ремесло, и вы — ценное пополнение. Хотя, полагаю, на самом деле вас расстроила вовсе не операция под Николаевом, верно? — Нет. Скорее старые мёртвые друзья. Сегодня мне слишком сильно кажется, что я их подвела, — с честным пожиманием плеч ответила Гермиона. — С вами такое бывает, сэр? Он долго, остро посмотрел на неё своими тёмными глазами, а потом, не говоря ни слова, кивнул в сторону своего кабинета. Гермиона послушно пошла за ним и, проскользнув внутрь, закрыла за собой дверь, прежде чем сесть напротив старшего латинского офицера. Тот наклонился под стол и достал бутылку… чего-то тёмного, цвета красного дерева, что хранилось в ящике, набитом снегом. — Что это? — спросила Гермиона, качнувшись назад и заворожённо глядя на бутылку. — Пачаран, — ответил он. — Что-то вроде специальности Наварры. Генерал Блэк заказала для меня несколько бутылок — ещё до того, как у нас настала «очередь». — Он вытащил пробку и, поставив на стол два маленьких стакана, налил оба. Напиток будто задышал, освобождённый из ледяной тюрьмы, и выглядел совершенно безупречно. — Сам я не наваррец, но некоторые из моих товарищей были оттуда. До того как началась эта война. Гермиона подняла стакан и опрокинула его залпом. По вкусу это было похоже на терновый джин, только мягче. Для данной минуты — идеально. — Я дважды сражалась с ней до нашей встречи на Кавказе. Один раз в Хогвартсе, один раз… ещё раньше. А между этими двумя разами она меня пытала. — Я знаю, — кивнул он. — Насколько… Лицо Гермионы уже слегка разгорелось от выпивки. — «Храбрая маленькая грязнокровка — вызвалась встать рядом со мной после того, как я искромсала ей руку», — насмешливо повторил Диас. Ничего больше между ними он комментировать не стал, и Гермиона тоже решила не развивать эту тему. Она поставила стакан обратно, и Диас тут же налил ей ещё. — И она права. Это и было храбростью — просто более тонкой разновидностью, чем та, с которой идут под пули. Поверьте человеку, которому в этой жизни доводилось быть и львом, и трусом. — Я бы никогда не назвала вас трусом, хотя, если вы и трус, то в таком случае у меня с вами, наверное, серьёзная конкуренция, — пожала плечами Гермиона. — Напротив. Вы сражались с этим чудовищем, когда были ещё ребёнком, — это я знаю точно. А мы? Мы — армии Европы? Мы были ошеломлены, беспомощны, сам наш механизм принятия оперативных решений… они проникли в него. Раздавили нас изнутри. Когда видишь, что магия способна сделать с человеком, она отнимает у него даже возможность достойной смерти и превращает её в абсурдную. В абсурдную смерть! Ты уже не погибаешь мужественно, лицом к лицу с пулями — тебя превращают в кролика и оставляют на съедение волкам. Это деморализует так, что словами не передать, и когда такое случается впервые, ты чувствуешь лишь беспомощность: всё безнадёжно, ты это понимаешь сразу. И потому я пошёл на сотрудничество. — Он фыркнул. — О да, трусость мне знакома. И только позже, когда я увидел войну целиком — увидел, как быстро враг учится встраивать ведьм и волшебников в свои действия, как люди находят способ убивать ведьм со спины и не быть замеченными, — всё это мы освоили, но я-то осваивал это уже по другую сторону. И назад дороги не было. Их власть информации, их власть над тобой — тогда она абсолютна. А теперь у меня генеральский чин, меня превозносят — и той же самой женщине я обязан и своей трусостью, и своим героизмом, и своей гордостью, и своим стыдом. На это Гермионе было нечего ответить. Она смогла только кивнуть и выпить второй стакан. В третий раз генерал Диас наливать ей не стал, но в теле уже разливалось приятное тепло, и Гермиона ощутила странную размягчённость. — И что вы говорите своим погибшим друзьям? — До последних нескольких месяцев я вообще старался о них не думать. Но… теперь, похоже, у меня уже нет такого выбора. Всё же я хотя бы частично вернул себе достоинство. Я говорю им, что у нас пока не иссякла надежда. В конце концов, в мире магии чудо ещё может случиться. Он тонко улыбнулся, и улыбка не дошла до глаз, но Гермиона всё равно почувствовала: это была правда. Искренняя, настоящая правда. Потом он добавил: — Признаюсь, иногда, когда вокруг так много ведьм и волшебников, трудно не помнить, какой огромной силой вы обладаете, — той самой силой, что, впервые обрушившись на мой мир, казалась настолько страшной, что любое сопротивление ей выглядело невозможным. Но я всё равно ценю такие минуты, когда мне напоминают: вы всё-таки просто женщина. — Молодая женщина, которая очень рано начала смотреть на смерть. — Ну, мы с вами оба — практичные циники, полковник. Во всяком случае, так мне кажется, — ответил он. — И, уж конечно, нас обоих такими сделали. Примите это. Несмотря на дурную репутацию, ясный взгляд на мир — лучший способ в нём жить. И не позволяйте другим отнимать у вас простые удовольствия жизни, проживаемой на грани смерти. Так переживания становятся реальнее. Для Гермионы некоторые весьма определённые переживания от этого и вправду становились реальнее. — Можно личный вопрос о вашем начальстве? — Я же сказал, что не хочу становиться кроликом, — пошутил он с висельным юмором. — Я сохраню это в тайне. Чего Беллатрикс вообще хочет от всего этого, генерал? — По-моему, она и сама толком не знает, — пожал он плечами. — Разве что хорошей жизни для своей дочери — а это, без сомнения, самое человеческое в ней. Возможно, ещё ей хочется доказать, что Тёмный Лорд и служба ему — это не то, что определяет её целиком. Для женщины, которая так долго и так хорошо ему служила, задача почти непосильная, конечно, но она хотя бы уже встала на тот путь, на котором её всё чаще знают как его врага. Так что кто знает. Может быть, у неё получится. А может, мы все просто умрём. — А может, мы все просто умрём. Спасибо, генерал. Белла, если ты хочешь доказать, что Волан-де-Морт тебя не определяет, значит ли это, что ты хочешь меня? Отношения со мной могли бы стать, наверное, самым убедительным доказательством этого. Стала бы жизнь вне его влияния, вне его идеологии, тем самым доказательством для всех — даже для призраков в могилах, — что это не было ошибкой? Хочу ли я подтолкнуть тебя к этому? Глупый вопрос. Конечно хочу. Я правда верю, что Волан-де-Морт тебя не определяет. Ты вырвалась, прежде чем умерла. Этого уже было достаточно, чтобы у тебя появился шанс измениться. Всё остальное — по сути, уже вопрос публичности. Но хватит ли этого? Она всё ещё не была уверена, что вправду стала циничной. Пока ещё нет. Пока ещё существовала Беллатрикс.
