Глава 41: Мера нравственности.
23 марта 2026 г., 00:41
Гермиона больше не видела Беллатрикс вплоть до того дня, когда ей разрешили вернуться к службе. Это оставило её в одиночестве с гаданием, что же между ними произошло, и с досадой на то, что она почти ничего не помнит, потому что тогда была накачана обезболивающими. Она прекрасно понимала, что именно её стычка с Беллатрикс и стала причиной исчезновения этих визитов, и от души проклинала ту часть себя, которая об этом сожалела.
Ей хотелось сохранить память о Беллатрикс, которая была с ней добра, и всё же она гордилась тем, что осмелилась прямо высказать всё о её прошлом. Похоже, не было на свете места более одинокого, чем быть влюблённой в человека, которого ты при этом не можешь не признавать объективно злым.
Как бы ни казалось, что Беллатрикс избегает её, пока она поправляется, Гермиона с облегчением убедилась: в целом она не стала персоной нон грата. Вечером первого же дня после возвращения к обязанностям у неё было назначено личное совещание с генералом. Раз оно стояло в официальном расписании, речь, скорее всего, шла о службе. Но та часть Гермионы, которая никак не желала умолкнуть, радостно встрепенулась уже от одного того, что их рабочие отношения с Беллой, по крайней мере, не пострадали.
Гермиона проследила, чтобы форма на ней сидела безупречно, и уложила волосы в достаточно строгий порядок, чтобы всё соответствовало уставу, — за время выздоровления они успели отрасти ещё сильнее. При всей разнице между их волосами, Гермиона знала: и Беллатрикс, и ей самой приходится тратить массу времени на заклинания для ухода, и это почему-то тоже её утешало.
В назначенный час она подошла к двери и постучала. Был уже поздний вечер, и она не удивилась, увидев, что на Беллатрикс надета лишь примерно половина формы, а поверх остального небрежно накинут домашний халат. В той самой естественной аристократической манере Белла и это умудрялась носить так, что выглядело просто великолепно.
— Входите, полковник, — сказала она Гермионе, прежде чем развернуться обратно к комнате, где были выставлены два стула и тихо играла музыка со старого советского проигрывателя, собранного так, будто его проектировали на века.
Гермиона шагнула следом, потом остановилась и вздрогнула, узнав мелодию.
— Manuscript, — выдохнула она почти шёпотом.
— Так уж вышло, — с безразличной усмешкой отозвалась Беллатрикс, жестом указывая на чайник, хотя, разумеется, наливать чай Гермионе и не подумала, — что Нарцисса спасла часть моих старых пластинок из семейного дома во Франции. И, кажется, ещё немного фотографий и картин.
Пока она наливала себе чай, песня уже завладела её мыслями.
«Принц Луи Баттенберг гасит огни Адмиралтейства,
Безмолвно перебирая бумаги, скрепленные королевской печатью.
Адмирал лорд Фишер пишет Черчиллю, требуя больше дредноутов,
А дома в Хакни все рушатся.
И моя бабушка сидит на пляже в дни перед войной,
Юная девушка пишет свой дневник, пока время словно замирает,
Наблюдая за волнами, как они одна за другой умирают на берегу,
Целуя стопы Англии.
О, огни Санкт-Петербурга зажигаются, как обычно,
Хотя воздух, кажется, наполнен странностью в последнее время, но пока все спокойно.
И царь в своем великом Зимнем дворце запросил иностранные новости,
Эрцгерцога застрелили в Боснии, но ничего особенного…»
Гермиона подмешала немного охлаждённого выпаренного молока, пока чай не стал ровно того мягкого коричневого цвета, какой был ей нужен, и невольно вслушалась в песню, в эти шепчущие намёки на обычную жизнь — на жизнь, которой вот-вот суждено было исчезнуть в начале новой войны. Одной из слишком многих войн, которыми двадцатый век — а теперь уже и третий по счёту — едва не разорвал мир на куски.
— Признаюсь, — тихо сказала она сквозь продолжающую звучать песню, — я думала, что речь пойдёт о службе, генерал.
— Так и есть, Грейнджер. О службе. Только о службе между тобой и мной, — ответила Белла, поднимая взгляд от своей чашки.
То, как она это произнесла, заставило сердце Гермионы пропустить удар.
А потом Беллатрикс, как всегда, резко ушла в неожиданную сторону. С ней можно было рассчитывать только на неожиданность.
— Итак, ты готова покаяться передо мной в своём высокомерном элитизме? — Белла держала кружку так, что та скрывала нижнюю половину её лица, словно парапет, за которым можно укрыться.
Погоди, что?
Мозг Гермионы на мгновение оцепенел от самого обвинения, настолько нелепым оно показалось.
— Ну, для этого дуэли с вытянутой палочкой не потребуется, — спустя секунду позволила Белла, и в голосе её зазвенело развлечение, употребив старое чистокровное словечко из дуэльной речи. — Я знаю о твоих родителях.
Гермиона застыла целиком. Лицо мгновенно побелело, словно из неё вытянули всю кровь, а на нём расползся ужас.
— Что… что с ними случилось?
— Одна молодая британская ведьма, в своей бесконечной мудрости, полностью стёрла из памяти своих родителей существование их любимой единственной дочери — от начала до конца, — так что бездетная пара осталась жить дальше в Австралии, с тревожной пустотой внутри, и в конечном счёте им пришлось бороться за выживание самим. Что случилось потом, конечно же, никому не известно. Но ты правда думаешь, что наши внутренние службы безопасности не сумели сложить хотя бы это? О да, в Австралии мы их не нашли, но только потому, что война всё разнесла в клочья, а не потому, что мы не контролировали страну целиком.
Гермиона тяжело откинулась в кресле, охваченная почти судорожной смесью облегчения, смятения и отвращения. Она не понимала, куда клонит Беллатрикс; всё это звучало ещё более безумно и сбивчиво, чем обычно, и возвращало ей ту прежнюю, страшную Беллатрикс, — которая, между прочим, и есть та самая Беллатрикс, что стоит сейчас перед тобой и говорит всё это, — с неприятной ясностью напомнил ей внутренний голос.
Белла одарила её изящной, почти светской улыбкой и тоже откинулась назад, резко закинув ногу на ногу.
— Ну же, Грейнджер. Ты ведь должна быть Самой Блистательной Ведьмой Своей Эпохи. Хотя, полагаю, вся эта современная магловская идеологическая дрянь уже успела основательно проесть тебе мозги, а? — В следующий миг лицо её исказилось злым, жёстким взглядом. — Мне не нравится, когда меня выставляют безумной преступницей какие-нибудь карманные тоталитаристки, считающие, будто имеют право перепрошивать личности собственных родителей для их же блага, — произнесла она, и слова резанули остро, как стекло. — Может, тебе стоит дважды подумать, прежде чем обвинять меня в том, что я, дескать, понимала: Волан-де-Морт в конце концов всё-таки казнил тех маглов. Может, тебе стоит спросить себя, действительно ли ты лучше меня. Потому что меня вырастили в вере, в традиции, в крови и роде, которые продержались тысячи лет, и я была готова умереть, защищая это. А тебя, похоже, вырастили с идеологической убеждённостью, будто, если твоя мораль совпадает со всеми мелкими уловками современности — всей этой гнилью про права человека, демократию, самоопределение и всё прочее, что маглы выдумывают по вторникам, — то ты имеешь право делать всё что угодно, лишь бы навязать это другим, каким бы отвратительным это на деле ни было.
Самая Блистательная Ведьма Своей Эпохи.
Гермиона почувствовала себя пригвождённой — почти так же, как много лет назад. Тогда это было физически. Сейчас — интеллектуально. И от этого было не легче, а, пожалуй, даже хуже. Беллатрикс сидела, скрестив ноги, в позе абсолютной уверенности, обеими руками держа свою кружку; тёмные глаза, подведённые серыми тенями усталости, оставались всё такими же живыми, умными и красивыми. Они впились в Гермиону и не отпускали. И её собственное сердце, предательски, тоже требовало: подумай об этом по-настоящему.
Она не могла отмахнуться от этих слов. И как ни пыталась, не могла сразу найти в них слабое место.
Понемногу её привычная уверенность начала таять, растекаться лужицей, пока Беллатрикс держала её взгляд — острый, почти немигающий.
— Ну? — подтолкнула её та.
— Я хотела их защитить, — выдавила Гермиона, едва не поперхнувшись словами, и с грохотом поставила чашку, чудом ничего не расплескав. Слёзы сами собой бросились ей в глаза, и она начала всхлипывать. — Мерлин, Белла, я хотела их защитить. — Внутри у неё разливалась тупая пустота: её родители всё ещё могли быть мертвы, всё ещё могло оказаться, что всё было напрасно, а она сама добровольно сделала себя чужой собственным родителям.
Беллатрикс поставила свою чашку, поднялась и неторопливо подошла, нависнув над всё ещё сидящей Гермионой.
— Всё это прекрасно, Грейнджер. Ты хотела защитить свою семью. Я хотела защитить своих младших сестёр, когда согласилась служить Волан-де-Морту. Скандал, в который я вляпалась, мог уничтожить их брачные перспективы точно так же, как уничтожил мои. Иногда — даже после того как я выжгла её лицо с семейного гобелена — я воображала, что Андромеда связалась с Тедом Тонксом лишь от безнадёжности, потому что больше уже не надеялась найти настоящего мужа, чистого мужа, и что это всё — моя вина, моя вина за то, что я была дикой, любящей магловскую музыку лесбиянкой. И что искупить то, что я толкнула свою сестру в объятия грязи, можно было только одним: вынести свой брак и стать самым лучшим слугой Тёмного Лорда, каким я только могла быть. Ты понимаешь, каково это было? В день свадьбы Нарциссы я была счастлива — даже сквозь горечь оттого, что теряю её, — потому что знала: по крайней мере, младшую сестрёнку я спасла. Я дала ей чистый и счастливый брак. Я сумела исправить хотя бы половину того скандала, который сама же и устроила. Я не стала полной гибелью своих сестёр. Только половины из них, — выплюнула она с горьким пафосом десятилетий сожаления, наслаивавшихся вокруг её души, пока она почти не разучилась чувствовать что-либо, кроме ярости и ненависти. — Невыносимо трудно ненавидеть человека и любить его одновременно, но я десятилетиями жила с этим в отношении Андромеды — точно так же, как до неё жила с этим в отношении родителей, пока они были живы. Но всё это меркнет перед тем мгновением, когда ты пытаешься спасти свою семью и точно, без малейшего сомнения, знаешь, что провалилась, не так ли?
— Да, — медленно кивнула Гермиона, всё ещё плача. — Да, понимаю. Мерлин, как же понимаю. Мы… где, чёрт возьми, я свернула не туда?
— А свернула ли? Разве семья не стоит всего? — Беллатрикс пожала плечами, но тут же её лицо вновь ожесточилось, и даже Гермиона, прошедшая войну, невольно отпрянула от этого взгляда. — Но ты ведь не станешь сейчас говорить мне, что я поступила неправильно, спасая жизнь своей дочери? Или станешь? Да как ты смеешь! Ты сделала ровно то же самое. По крайней мере, мои «жертвы» остались живы, с целой памятью и разумом, когда я их оставила — нет, я не понимала, что их казнят. Возможно, должна была понимать, но не понимала. Я об этом не думала. Я думала о том, как спасти жизнь своей дочери! И ты ведь тоже не думала о том, насколько чудовищны последствия твоих собственных действий, когда коверкала разум собственных родителей, верно? У тебя была одна цель — чтобы они остались живы. Ну что ж, поздравляю: ты её достигла. Тёмный Лорд убил бы их или сделал бы что похуже. А если они и умерли в Австралии, то только от обычных последствий войны, и куда менее мучительно, и ты, как минимум, купила им ещё несколько лет жизни. Но даже не вздумай делать вид, будто ты праведнее меня, Грейнджер. Мы обе делаем всё это ради одного — чтобы наши семьи выжили. Вот во что в конце концов превратилась жизнь для нас обеих. Ты сделала то, что сочла необходимым ради этого. И я тоже.
Гермиона судорожно вытерла глаза.
— Я не хочу об этом думать, Белла. Не хочу. Я… я перепрограммировала собственных родителей, как в какой-нибудь антиутопической научной фантастике. Ладно. Это ты хотела услышать, Белла? Господи, именно это ты и хотела от меня услышать?!
— Вообще-то да, — ответила Беллатрикс.
И протянула руки, подтягивая Гермиону к себе в самые крепкие объятия, какие та когда-либо испытывала. Они были одновременно и мягкими, и сильными; за то время, что Беллатрикс провела вне Азкабана, в поле, снова нормально питаясь и двигаясь, она постепенно вновь напитывалась силой. Тело её было побито, увечья и возраст брали своё, но в некоторых отношениях Беллатрикс теперь была здоровее, чем когда-либо с начала восьмидесятых…
Для Гермионы же в этот момент всё это не имело ни малейшего значения. Пусть Белле было за пятьдесят, пусть на ней был искусственный золотой протез, спрятанный под одеждой, — она ощущалась тёплой. И от этой женщины, державшей её так крепко, так полно и так надёжно, Гермиона чувствовала это всем телом.
Напряжение начало таять в ней, словно воск под огнём; она вздрогнула и неровно втянула воздух.
— Прости, Белла. Ты права, я была высокомерной. — А потом на её губах дрогнула тень улыбки. — …Хотя, конечно, ты тоже.
— Ну, я же Блэк, — отозвалась Белла так, будто этим исчерпывалось всё объяснение.
Возможно, исчерпывалось. Возможно, разница между ними и впрямь заключалась главным образом в различии между аристократией и буржуазией и не намного больше.
Молодая ведьма словно провалилась в кроличью нору, где уже перестала понимать, что вообще такое искупление, и где всё чаще задавалась вопросом — не нужно ли оно ей самой почти так же сильно, как Беллатрикс. Недоброе напоминание тела о том, каким прекрасным сейчас был бы перед сном один хороший табачный затяг, только прибавило веса этой мысли.
— Я отправлю тебя обратно в Астану, — мягко выпустила её Беллатрикс.
От этого движения Гермиону тут же пронзило томлением — от одного лишь разрыва объятий, а уж от мысли о куда более полном расставании тем более.
— Нет, пожалуйста! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать, и всё тело содрогнулось. — Я хочу остаться здесь, не только из-за обета, но и потому, что хочу помочь тебе победить, Белла!
— И будешь помогать. Мне нужно, чтобы ты отработала с Нарциссой британский вклад в норвежскую операцию. Здесь нам достаточно шести дивизий; остальные шесть она хочет отправить в Норвегию, по тому плану, который должен окончательно закрыть скандинавский фронт и высвободить тамошние войска. Освобождение Норвегии даст нам ещё и базу для операций против Британии. Так что я согласилась. Это значит, что армия будет задействована сразу на двух фронтах, зато мы станем заметнее — да и, честно говоря, не думаю, что Назарбаев настолько нам доверяет, чтобы позволить сосредоточить все дивизии в одном месте.
Гермиона вытерла глаза.
— Значит, потом я вернусь?
— Да, это просто временное назначение, — успокоила её Беллатрикс и, потянувшись, несколько секунд провела пальцами по её волосам; фуражка Гермионы уже давно лежала сбоку на столе, как память о чём-то прежнем. Но Белла так и не обняла её снова.
Гермиона всё ещё дрожала и на миг запрокинула голову назад.
— Тебе вообще не следовало их стричь, — тихо заметила Беллатрикс.
— Конечно, ты так скажешь, — рассмеялась Гермиона. — Ты всё это время была генералом и ни разу не ночевала в раскисшем полевом лагере.
Беллатрикс фыркнула.
— Освой побольше магии для ухода за волосами.
Позже Гермиона поймёт: это был первый раз, когда у них с Беллатрикс получился по-настоящему обычный разговор — почти сразу после того, как Белла заставила её столкнуться с до предела тревожным вопросом о границах собственной морали и о том, насколько уж она сама-то действительно отличается от Беллатрикс.
***
Город Эль-Камышлы был последним крупным городом, сколько-нибудь значимым, который ещё удерживала Сирийская арабская армия. Уже в нескольких километрах к северу местность начинала подниматься, становясь жёсткой и гористой, но к западу они смотрели на Морсмордре через открытое пространство, защищённое лишь огромными траншеями и валами, которые наспех нагребли боевые бульдозеры. Здесь оставались остатки пяти дивизий, но по реальной силе они едва тянули на две. Вокруг также окопались части курдских ополчений. Курды сражались к северу, где разбитое турецкое правительство уже не имело достаточно войск, чтобы сопротивляться их заявлениям о независимости, не говоря уж о том, чтобы помогать удерживать территорию от наступления Морсмордре. И потому сейчас они сражались рядом — настороженно, не доверяя друг другу и прекрасно понимая, что после этой войны им, возможно, придётся тут же начинать следующую. Местные силы уже пытались вывозить беженцев из города, но людей всё равно оставалось огромное количество. Лагеря, старые машины, стоящие рядами, под которыми люди спали прямо под натянутыми с бортов простынями, палатки, самодельные убежища в разрушенных зданиях — всё это Лариса уже видела раньше: в Китае, в Молдавии, на Украине, во время отступлений. Сотни тысяч человек тянулись по равнинам позади и севернее города, отчаянно нуждаясь в свободе и в шансе выжить, но прежде всего — в самой простой вещи: в еде. По тому, насколько они были худы, русские офицеры, прибывшие сюда, сразу и мрачно поняли: голод для этих людей уже давно стал привычным. Лариса без труда могла представить себе бесчисленных тех, кто по дороге просто падал и умирал на марше — слишком тяжёлом для мирных жителей. Могилы тех, кто умер уже после прибытия в Эль-Камышлы, она тоже видела собственными глазами. — Мы, конечно, стараемся их кормить, но у нашей магии есть и другие задачи, — сказала Зоя, ведя Ларису в старое здание мэрии, занятое под штаб — решение совершенно обычное в таких условиях. Войдя, ведьма МинКола сняла фуражку и стянула перчатки. За дверью было пыльно, но на полу успели расстелить несколько ковров. — Никому не нравится смотреть на умирающих маглов. — Президент здесь? — спросила Лариса, оглядывая штабных. — Нет, — пожала плечами Пальмирская. — Вы будете говорить с нашим собственным руководством. — Разумеется. Лариса прошла за ней дальше на встречу с оставшимися волшебниками и ведьмами сирийского Министерства. Ей подали маленький стеклянный стаканчик, наполненный невероятно сладким чаем с мятой, и предложили сесть. — Благодарю. — Итак, — повернулась к ней Зоя, — людям нужна эвакуация, но железнодорожные ветки разбиты; значит, колонны придётся вести машинами как минимум до Татвана. — А оттуда — паром, потом железная дорога через Тебриз? — Лариса ненадолго задумалась, отпивая сладкий чай. Луна ушла в сторону сразу, как только они прибыли, — разговаривать с езидами-беженцами. — Именно так. Но у нас не хватает ни машин, ни топлива, — ответила женщина. — Здесь не меньше ста тысяч человек, советник. — А мы, между прочим, перебрасываем к фронту войска, вы понимаете. — Понимаю. Лариса на мгновение прикрыла глаза. — Поездка к северу будет тяжёлой, много часов, но, возможно, можно будет использовать танковые транспортеры и прочие пустые грузовики, которые подвозят части, чтобы вывозить беженцев на север — туда, где у них хотя бы будет шанс получить пищу и не попасть в руки Морсмордре. По тому же маршруту мы собираемся перебрасывать подкрепления иракцам и гнать снабжение. Людям придётся ехать часами на открытых платформах, под ветром и солнцем. Или цепляясь за борта топливозаправщиков. Многие, конечно, начнут говорить о рисках для безопасности, но это касалось бы только тех колонн, где шли бы порожние транспорты. Водители «КамАЗов» всё равно исполнили бы приказ и ради этой задачи — так же, как рискуют жизнями, когда тянут снабжение на фронт. Да к чёрту всех, кто будет против. Мы всё равно это сделаем. — Мы можем попытаться. А когда они окажутся у озера Ван, эвакуация пойдёт уже гораздо легче. Слишком часто в этой войне гуманитарные вещи приходилось просто бросать ради жестокой необходимости. И, быть может, теперь Лариса озаботилась ими только потому, что это ещё и служило её странному поиску. Но всё равно она решила, что будет озабочена. — Благодарю вас, советник. — Зоя вздохнула и едва заметно вздрогнула. Лариса видела, как эта гордая женщина ненавидит само положение, до которого её довели: беженка, просительница, почти нищая, — и всё же она продолжала делать то, что должна была сделать для своего народа и своей страны. Лариса уже хотела сказать что-нибудь ободряющее — хотя прекрасно понимала, что пользы от таких слов чуть, — когда в комнату ворвалась Луна. — Советник, я нашла кое-что интересное. Когда Луна Лавгуд произносила слово «интересное», люди обычно начинали слушать очень внимательно.***
Поскольку сеть каминов и портключей в западной части России ещё только восстанавливали, Гермионе пришлось ехать как обычному армейскому офицеру. Сначала военный транспорт из Мелитополя до Саратова, а оттуда полёт из Саратова в Астану на откидном сиденье другого транспортного самолёта, шедшего с грузом. Для нескольких офицеров на важном задании там всегда находилось немного места — достаточно, чтобы провести несколько часов на брезентовых сиденьях, задвинутых за кабину пилотов. Во время перелёта до Саратова она занимала себя Светонием. Она не была девушкой Беллатрикс. По крайней мере, так она себе говорила. Но теперь у Гермионы осталось ощущение, что Белла в какой-то степени хочет отношений. Она была добра так, как никогда раньше. Она заставила Гермиону признаться в том, что она сделала для своей семьи. Для ее семьи. Вот это было чертовски трудно переварить. Объятия Беллатрикс принесли ей облегчение, но в то же время ей казалось, что проклятая прощает проклятого. Чем больше она думала об этом, чем больше размышляла над этими семенами сомнения, тем больше Гермиона злилась на себя. Прибытие в Центральный аэропорт милосердно оборвало этот поток мыслей, не дав ему зайти еще дальше. Вместе с остальными солдатами, летевшими к новым местам службы, она подхватила свой вещмешок, спустилась по трапу и зашагала по залитому мелким весенним дождем асфальту летного поля. Оставив позади реквизированный бывший гражданский Ан-148, она вошла в здание терминала. До пересадки оставалось целых два часа, и здесь, по крайней мере, работало кафе. Поскольку все гражданские авиаперевозки на территории СНГ были приостановлены, по воздуху сейчас перемещались только военные и сотрудники министерства обороны, выполняющие особо важные задания. А это означало, что местная еда была не такой уж паршивой, как могла бы быть. Ей даже удалось раздобыть себе чашку чая и блинчики с мясным фаршем. Несколько пенсионеров — как догадалась Гермиона, наблюдая за их возней — судя по всему, получали чисто символическую плату за то, что поддерживали порядок в терминале и расставляли в вазы срезанные цветы, пытаясь сделать это место хоть немного уютнее для проезжающих мимо солдат. Но суровая реальность войны всё равно накладывала на всё свой отпечаток мрака и изношенности, сводя на нет все их скромные старания. Старики были совсем худыми, изможденными, и от одного взгляда на них Гермиону захлестывало глухое чувство вины, пока она сидела с чашкой чая и блинчиками, наблюдая, как они суетятся вокруг. А затем знакомый голос вырвал ее из задумчивости, ударив по нервам так, что вдоль позвоночника прокатился ледяной разряд. — Миона. Гермиона вздрогнула и вскинула голову. — …Рон. Он был в такой же форме, как и она, только медалей на груди побольше, хотя звание теперь у них было одинаковым. Его волосы были выкрашены в иссиня-черный цвет и уложены гелем в какую-то хулиганскую волну. — Я думал, ты собиралась называть меня исключительно Стрелковым, — ответил он с отстраненным видом, усаживаясь за ее столик без спроса. Он принес с собой еду со стойки, и Гермиона лишь пожала плечами, жестом показывая, что не возражает. Начинать ссору не было никакой необходимости. — Время лечит любые раны, — ответила Гермиона с нейтральной улыбкой. — Что ты делаешь в Саратове? — Проездом, как и ты, полагаю. — Он усмехнулся. — Время и правда лечит любые раны. А ты теперь работаешь штабным офицером у Беллатрикс Лестрейндж. — Блэк, — поправила Гермиона. — М-м? — Беллатрикс Блэк, — повторила она. Рон закатил глаза. — Да какая разница, Миона. Для меня она всегда останется Беллатрикс Лестрейндж, и у меня в ушах всегда будут стоять твои крики, пока она пытала тебя прямо надо мной. — Всё меняется, Рон, — ответила Гермиона глухим, монотонным голосом, обхватив чашку пальцами и уставившись в чай. — И иногда ты решаешь простить людей, даже зная, что они этого не заслуживают, просто потому, что сам этого хочешь. Это дает тебе силу. Эти слова отозвались в ней звонкой, кристально ясной истиной, не оставляющей места для сомнений. — На самом деле, мне кажется, сейчас наши с Беллатрикс отношения прочны как никогда. Я думаю, она меня уважает, возможно, даже как равную, пусть пока и не может признаться в этом ни себе, ни кому-либо еще. Рон издал короткий, лающий смешок. Порой казалось, что его прежнее чувство юмора давно мертво, но мир всё еще умудрялся вызывать у него горькую усмешку. — Беллатрикс. По имени, Миона? «Уважает меня, возможно, даже как равную»? Это что, теперь основа для дружбы? Я любил тебя. И я не делал ничего такого, чего не должен был делать. И уж точно, черт возьми, не считал тебя «возможно, равной». Я считал, что ты лучше меня, и день, когда мы начали встречаться, был самым счастливым днем в моей жизни. — Возможно, но не для меня, — ответила Гермиона. — Просто… всё пошло не так с самого начала. То есть, я могла бы заставить себя, Рон, но это никогда не было бы по-настоящему правильным. Она собиралась сказать ему, что лесбиянка, но внезапный страх ледяной хваткой сковал легкие. Если она скажет ему прямо сейчас, сразу после разговора о Беллатрикс, поймет ли он, что ее влечет к Белле? Что он, черт возьми, тогда выкинет? Что, черт возьми, мне делать? Рано или поздно до него дойдет, может, просто сказать ему сейчас… Блять, нет, я не стану рушить шанс на нормальное общение с Роном, вывалив это всё так резко. — Что со мной было не так, Миона? Просто не… В смысле, я знаю, ты решила, что я изменился, но до этого? Какого хрена всё так поменялось по сравнению с тем временем, когда было «Кишинев то, Кишинев сё», «мораль тут, мораль там» и вся эта чушь, стоявшая между нами и Волди? Это была правда. Она уже скомпрометировала себя тем, что успела наговорить Рону. Отступать было поздно, но, как бы она ни старалась, она не могла заставить себя признаться во всём. Особенно ради отношений с Беллатрикс, которых, по сути, на данный момент даже не существовало — пусть им обеим и хотелось обратного. Поэтому она скажет свою правду и постарается уйти, пока разговор не зашел слишком далеко. Гермиона доела, залпом допила чай и посмотрела ему прямо в лицо мягким взглядом карих глаз, стараясь вложить в них всю доброту, на которую была способна. Я не скажу ему всё, но… — Главным образом, Рон, проблема в том, что ты не женщина, — тихо сказала она. Поднялась из-за стола и максимально быстрым шагом направилась в сторону женского туалета. — Стой, что, Миона?! ЧТО?! Несколько других солдат окинули его недовольными взглядами, и он с выражением растерянного разочарования отвернулся. Гермиона поспешно скользнула за дверь уборной и провела там много времени, умываясь холодной водой. Она была безумно благодарна судьбе за то, что в итоге они летели разными рейсами. На сегодня она сказала достаточно и не могла заставить себя даже подумать о том, что будет, если Рон узнает остальное.
