Глава 43: Надвигая бурю.
23 марта 2026 г., 10:23
Армия, развернутая вдоль норвежской границы к северу, у хребта Кьёлен, состояла из шести русских дивизий, пяти шведских, трёх финских и теперь ещё шести британских. Южнее по одной русской, финской и датской дивизии гарнизоном держали освобождённую Зеландию. Это и составляло всю боевую силу скандинавского театра военных действий — если не считать тыловых частей охраны.
Британские войска стояли на самом южном участке линии и должны были ударить через Эстфолл, в районе крепости и города Фредрикстад. Их целью был Осло — с юга и с востока. Русские армии наступали с востока и севера; шведы и финны действовали на севере как часть общего наступления.
Это, разумеется, было генеральное сражение, развернутое по всем правилам. Морсмордре знало, что они идут, но где именно придётся главный удар, намеренно скрывалось. Это тоже было частью русского оперативного искусства.
Гермиона находилась в штабе Беллатрикс в городке Эд, по шведскую сторону границы, у подножия озера Стура-Ле — длинного, узкого озера, почти в семьдесят километров, перерезанного самой границей и теперь плотно патрулируемого малыми катерами, которые русскому флоту пришлось перебрасывать по суше. Июльское солнце окончательно разогнало холод, и в этот последний день месяца лето стояло по всем меркам приятное.
Завтра будет август, а вместе с ним и война. Гермиона расстегнула воротник и наслаждалась ветром, шедшим с запада по воде, пока солнце опускалось за озеро; она пила горький настой из цветов арники — шведский обычай — и пыталась хоть немного расслабиться: проснулась она в четыре утра и без остановки работала весь день.
Озеро было удивительно нетронутым, хотя кое-где ещё виднелись остатки плавучих причалов, брошенных много лет назад, и затонувшие моторные лодки; впрочем, большинство хозяева успели вытащить на берег в надежде на будущее, в котором их ещё можно будет спустить на воду. Но пока озеро целиком принадлежало армии. К фронту оно было слишком близко, чтобы принадлежать кому-то ещё.
И всё же над Эдом развевался сине-жёлтый шведский флаг. Над зданием штаба «Юнион Джек» висел рядом с личным штандартом Беллатрикс — гербом дома Блэк. Нарцисса теперь, конечно, была герцогиней Ланкастерской — факт, который до сих пор немного изумлял Гермиону, — но именно Беллатрикс оставалась главой дома Блэк, и потому их знамена были разными.
Эта бессмысленная мечтательность скрывала от неё лишь одно: через сорок восемь часов они уже будут в бою. Последние два месяца — переброска шести дивизий из глубинного тыла, из самой России, в Норвегию, установление зон ответственности, выстраивание правильных цепочек командования для двух далеко разнесённых частей армии — всё это слилось в одно сплошное марево. И вот теперь марево наконец доходило до точки.
Гермиона даже была благодарна судьбе за то, что прежде чем мысли её ушли в совсем уж тёмную сторону, из здания штаба — сельского отеля на берегу озера — вышла Беллатрикс и направилась к воде. Красные, оранжевые, лиловые, густо-пряные закатные оттенки отражались в неподвижной глади.
На их фоне Беллатрикс казалась чёрной, почти ночной точкой. Она была прекрасна совсем не так, как сам закат, — закат брал насыщенностью красок, а Беллатрикс их не имела. В ней были только чёрное и белое, и красота её была такой же резкой: чрезмерной для жизни, слишком сексуальной, чтобы это можно было вынести. Гермиона спрятала улыбку за своей чашкой настоя.
Ей хотелось, чтобы Беллатрикс стала её задачей. Хотелось искупить её. Она не могла с этим ничего поделать и не собиралась. Этот корабль уже ушёл. Оставался только один вопрос: хочет ли сама Беллатрикс того же.
И, возможно, всё это было лишь пустым самообманом.
Белла повернулась к ней, и, хотя между ними было не меньше шестидесяти метров, Гермиона всё равно залилась жаром, будто её застали за чем-то постыдным, за тем, что она стояла и смотрела прямо на неё. Но Беллатрикс лишь покачала головой с едва заметным, насмешливым удивлением и снова обернулась на север, вдоль длинного узкого озера.
Гермиона приняла это за молчаливое приглашение подойти.
Беллатрикс так и стояла молча, глядя вдоль воды.
— Тебя тревожит бой, Беллатрикс?
— Не особенно. Это одна из тех лживых магловских баек, будто люди никогда не любят войну, — всё же ответила Беллатрикс. — Способ убедить себя, что ты не настолько дик, как сам боишься. А ты именно настолько дик. Такова природа вещей. Но за Драко я всё же тревожусь.
Он настоял на том, чтобы остаться на фронте. Гермиона кивнула и сглотнула. За Драко тревожилась бы и она… и ещё за очень многих.
— Значит, за остальных ты не тревожишься? Ни за войну, ни за людей — только за семью?
— А о чём ещё вообще тревожиться? — рассмеялась Беллатрикс.
— А за меня ты тревожишься?
Белла перестала смеяться и тяжело посмотрела на неё.
— Неплохая попытка, — тихо хохотнула она.
Но прямого ответа в её словах не было. Ни в одну сторону.
— Чтобы показать, что я тебе небезразлична, вовсе не обязательно швырять меня на кровать и брать силой, — чуть сердито бросила Гермиона.
Ей и правда хотелось от Беллатрикс хоть какого-то признака нежности. Хоть какого-то знака сострадания.
Вместо этого Беллатрикс рассмеялась, в глазах её вспыхнул блеск, и она повернулась к Гермионе лицом.
— Вообще-то, может быть, именно это мне и нужно, — ответила она, и голос её зазвучал так же томно, как и прежде.
По позвоночнику Гермионы пробежали маленькие электрические разряды.
О Мерлин. Вот обязательно ей было это говорить.
Беллатрикс ослепительно улыбнулась, щёлкнула пальцами и с лёгким, насмешливым изумлением ткнула в Гермиону, прежде чем развернуться и пойти обратно к штабу.
— Завтра Лугнасад. В эту войну это, конечно, уже не первый жатвенный рубеж, но я всё равно нахожу знак благоприятным.
— Ты правда следуешь старым путям? — Гермиона поспешила за ней. О метафизике с Беллатрикс они прежде не говорили никогда, а Белла сегодня, похоже, была в игривом настроении.
Возможно, всё это делалось просто затем, чтобы сильнее взвинтить Гермиону — завтра ведь будет кровь, а вот Беллатрикс будто бы вовсе её не боялась и жила в этом своём бесстрашии.
— Ты думаешь, христианский Бог был бы ко мне милостив? — рассмеялась Белла; теперь в смехе звенела тьма, и она машинально провела ладонью по рукаву. — Думаю, лучше мне не встречаться с его загробным миром.
— Мне кажется, нам такое посмертие не грозит. Я и сама не верю ни в какого Всемогущего.
— Хотела бы я обладать твоим оптимизмом. — Беллатрикс задержалась у дверей отеля. — Но, пожалуй, не твоей бесконечной потребностью делиться со всеми своим банальным магловским рационализмом. Грейнджер, даже современный магический мир поразительно банален. В прошлом было нечто большее, чем один только Кощей.
— Надеюсь, Луна и Лариса это найдут.
Гермиона замерла на этом месте, не понимая, чего ей хочется сильнее: войти следом и остаться рядом с Беллатрикс или, наоборот, заставить себя уйти как можно дальше.
— Найдут. — Белла прозвучала твёрдо, а позади них солнце уже оседало ниже, последние лучи исчезали за холмами. — А теперь иди спать. Завтра ты нужна мне свежей. Спи вместе с солнцем.
— Я… хорошо. Спасибо, генерал.
Гермиона подняла руку к козырьку, собираясь отсалютовать, но Беллатрикс уже отвернулась.
Разумеется, лечь спать было теперь не так легко, как когда-то, и потому, выйдя обратно в сгущающиеся сумерки, Гермиона потянулась за пачкой «Беломора».
Из тени выступил сержант её охранной группы. Гермиона едва не схватилась за палочку — сигарета так и осталась между губ, — а потом расхохоталась.
— Всё так же тихо ходишь, Вася. Будешь?
— Конечно.
Он взял папиросу, и Гермиона прикурила ему прямо с кончика палочки, раз уж та уже была в руке. Комары вокруг них тоже полезли тучей, и следующим же заклинанием она отогнала их прочь — Separatum Culicidae, одно из самых прекрасных заклинаний, какие только придумало человечество, если смотреть с точки зрения удобства и здоровья.
— Я всегда знал, что держусь рядом с тобой не просто так, босс, — хмыкнул Вася, пока комары, отрезанные от них чарами, бессильно гудели в нескольких футах от них.
Гермиона с довольной уверенностью усмехнулась и опустила сигарету, зажатую между двумя пальцами. Их огоньки мерцали в темноте, как светлячки.
Но на лице её друга и сержанта при этом всё же лежала тень тревоги, пока они оба смотрели на север, туда, где уже не было ни тишины, ни мирной летней ночи — оттуда доносился глухой рокот артиллерии.
— Я не уверен, что оставаться рядом с ней — лучшая идея на свете.
— Я тоже не уверена. — Гермиона снова поднесла папиросу к губам. — Но поворачивать назад уже поздно.
Насколько много каждый из них вкладывал в эти слова, ни один объяснять не хотел. Так было лучше.
Гермиона докурила и пошла внутрь следом за Беллатрикс.
***
Лариса и Луна оказались под Байджи, в Ираке, куда вёл их поиск. Между тем армии Волан-де-Морта всё глубже и глубже вязли в Ираке, так что Лариса уже начинала всерьёз беспокоиться, насколько вообще ещё своевременна её миссия. Очень может быть, что скоро Морсмордре доберётся до самого Загроса. Разбитые библиотеки архивисты самых разных министерств использовали как могли. Сама Лариса часами, бесконечными часами изучала спутниковые снимки. Луна пробовала гадание и читала исторические тексты. И именно последнее неожиданно дало результат, причём в таком месте, что их это подвинуло ещё ближе к фронту — к разорванной, опустошённой туше гигантского нефтеперерабатывающего завода, выжженного ядерным ударом. — Это будет здесь. Гадание говорит вполне ясно, — сказала Луна, совсем не обращая внимания на щёлканье дозиметров. Она смотрела на реку. История вообще выходила странная. В 1840-х британский археолог Уильям Кеннет Лофтус пытался добиться поддержки Британского музея для раскопок на территории древней Ассирийской державы. Получив отказ, он учредил собственный Ассирийский экспедиционный фонд и, заручившись поддержкой французов, предложил Лувру делить находки пополам. Это вызвало яростное сопротивление печально известного Генри Кресвика Роулинсона, который был главным чиновником Британской Ост-Индской компании в Багдаде. Никто толком не знал, что произошло дальше, но в 1855 году, когда найденные Лофтусом древности перевозили вниз по Тигру на лодках, на баржи напали арабские разбойники, и часть груза ушла на дно, погребённая в иле реки вместе с судами. Именно копии клинописных табличек и надписей, успевшие сохраниться, впервые и указали на историю Мусасира; но не со всех плит успели снять оттиски до того, как они были утрачены. Луна пришла к выводу, что ключ, вполне возможно, всё ещё лежит под радиоактивным, пропитанным нефтью илом, напротив развалин завода, чуть южнее того места, где Тигр сжимается в узком проходе между длинной грядой, тянущейся с северо-запада на юго-восток, к югу от Эль-Фатхи. Луну это нисколько не тревожило, но Лариса, под палящим солнцем, всё же позволила себе мгновение настоящего страха, что у неё никогда не будет семьи. Не то чтобы вообще нашёлся кто-то, с кем ей хотелось бы её создать, но, кажется, ведьма, способная разгадать тайну магического обращения с радиацией, ещё просто не родилась. На неё рассчитывали люди. Лётчики вертолётов, части РХБЗ. Она была здесь от МинКола. Лариса закончила натягивать защитный костюм и отсалютовала Луне. Без дальнейших слов она спустилась вниз, пока отравленная вода реки не зашлёпала у неё по сапогам. Луна помахала ей и отошла вместе с остальными. Пока что всё было спокойно; у самого берега радиационный фон оставался терпимым. Лариса собиралась сделать так, чтобы терпимым он больше не был. Она подняла палочку и сосредоточилась. — Aquae Impoundus! Тщательно вычерчивая в воздухе всё более широкие дуги, она оттесняла воды Тигра назад. Не перекрывая течение полностью, но направляя его. Она загнала воду в западную треть русла и удерживала её там, пока оставленная ею часть канала превращалась в бешеный поток. Потом она обратилась к илу, и серией широких заклинаний начала сгонять его с дна. Напряжение в воздухе можно было уже намазывать кельмой. Офицеры тех частей, что были стянуты сюда, держались так, будто находились в самой гуще боя: они не знали точно, ради чего их сняли с обычных задач и отправили сюда, но понимали, что дело это огромной важности. Они понимали и другое — на какой риск идут их люди. Дозиметры уже начинали сердито стрекотать. Донный ил большой реки — идеальное место для накопления радиоактивных веществ после ядерной войны. Лариса стояла прямо в нём, хотя палочкой и старалась как можно быстрее гнать его прочь, но стоило ему подняться и открыться воздуху, как уровень радиации быстро полез вверх — выше даже тех расплывчатых «допустимых» пределов, которыми довольствовался послевоенный мир. Но люди всё равно продолжали работать. И вот уже стали видны разбитые остовы мелкосидящих деревянных барж, очищенные от ила, который скрывал их сто пятьдесят лет. Гадание Луны оказалось пугающе точным. Разумеется, иначе и быть не могло. Лариса опустила палочку и тут же отвернулась. Ни оглядываться, ни замедляться, ни колебаться она не стала. Напротив, пошла прочь так быстро, как только могла — ровным, целеустремлённым шагом, пока не достигла линии дезактивации. Там она, как и любая ведьма, ненадолго замерла и вставила палочку в держатель снаружи. Сначала её костюм РХБЗ окатили смесью воды с мылом, пока он не стал чистым на вид. Потом в первой части дезактивационной палатки она разделась догола. Каждый шаг ощущался как грубое погружение ещё глубже в странный ад её ядерного мира. Костюм должны были использовать снова — этого было не избежать, — но только после очистки и охлаждения; остальное уходило в утилизацию. Тем временем Луна подошла и зачаровала её палочку, снимая с неё возможные частицы. Дальше, уже внутри, Лариса прошла под душами, которые обмыли её раствором воды с примесью дезактивирующих химикатов на всякий случай. Потом она прошла через радиационный детектор, чтобы зафиксировать дозу. На выходе из линии дезактивации ей выдали новую форму; оделась она быстро — стыд давно был принесён в жертву войне, — и её сразу проводили к одной из бронемашин, чтобы броня хотя бы частично защитила её от дополнительного высокого фона. Кто-то догадался сунуть ей в руки чашку чая, пока она устраивалась внутри, и туда же ей принесли говядину с перловкой из сухого пайка, в котелке. Через несколько минут ей передали и уже сухую палочку. Всё делалось как можно быстрее, но стрёкот дозиметров за это время всё равно оставался неумолимым. Снаружи магия Ларисы всё ещё держала ситуацию под контролем. В этом ведь и был смысл. Теперь почти целому батальону людей в таких же костюмах, как у неё, было поручено отгребать оставшийся ил, очищать артефакты и вытаскивать их к линии дезактивации, где с ними обращались так же, как с живыми людьми, что заодно и очищало их для осмотра. Конечно, самые хрупкие вещи при этом неизбежно погибнут, но им были нужны клинописные таблички, а не всё подряд. И шла война. Потери человеческого культурного наследия по всему миру и так уже были колоссальны, и ничего тут поделать было нельзя. Луна, наложив на себя заклинание пузыря, чтобы не расходовать снаряжение, медленно ходила взад-вперёд у конца линии дезактивации. Когда Ларисе становилось скучно, она смотрела на неё через смотровой перископ бронемашины. Задача Луны была проста: осматривать артефакты, пока не найдётся тот, который им нужен. Если найдётся. Люди работали сменами, стараясь не набирать слишком большую дозу. Всё равно она будет большой. Лариса сползла к борту БТР и позволила себе задремать. Усталость ума была такой, что даже чай её не удержал. Её разбудят, когда снова понадобится. Стук металла о металл по люку привёл её в чувство, и она, покачиваясь, вылезла наружу — там уже стоял полковник, командовавший всей группой. — Младший советник, верните реку на место. Мы это нашли. Она ему доверяла, конечно. Лариса быстро наложила обратные заклинания, и вода с чудовищным рёвом хлынула обратно в русло, закручивая и хороня назад все отвалы ила, снова загрязняя реку ниже по течению, но спасая людей, которых уже спешно дезактивировали и которым необходимо было как можно скорее прекратить облучение. Остальную часть археологического участка это, конечно, уничтожило, но и тут уже ничего нельзя было сделать. Такова была жалость войны. — Готово, сэр, — ответила она и с облегчением привалилась к одному из колёс. — Тогда я займусь своими людьми. Что именно он думал о ней или обо всей этой ситуации, оставалось неизвестно. Лишь время покажет, сколько у них будет случаев лучевой болезни и окажется ли она среди этих людей. Но то, что случаи будут, сомнений не вызывало. Луна подошла к ней, держа табличку почти благоговейно.***
Во главе атаки шли тысячи волшебников и ведьм. Их выводили вперёд вместе с отобранными штурмовыми ротами, специально вооружёнными для взлома оборонительных позиций Морсмордре. По всей линии фронта стояли тысячи артиллерийских стволов, более лёгкие «Грады» и «Ураганы», десятки «Смерчей» и пусковые установки для ОТРК — короткодействующих баллистических ракет, которые начали спешно производить уже в ходе войны, чтобы восполнить нехватку самолётов и бесконечную потребность во всё новой артиллерии. Короткий «ураганный» обстрел открыл наступление — лишь настолько, чтобы оглушить противника. Его синхронизировали с ударами «Смерчей» и ОТРК по тыловым районам и местам сосредоточения, чтобы не дать защитникам быстро ввести резервы. По силе звука это было мощнее всего, что Гермиона слышала до сих пор. Пятнадцать минут небо было распахнуто настежь, и какофония ада пожирала мир. Внутри, снаружи, под прикрытием гор, под защитой холмов — без разницы, звук был везде, такой силы, что казалось: от него можно сойти с ума, просто слухом. Никогда ещё Гермиона не видела Беллатрикс такой блаженной. Казалось, эта женщина от природы настроена на ревущий вокруг неё звук так, как другие на наркотик. На губах у неё вился изогнутый оскал-улыбка, воротник был распахнут, волосы рассыпаны по плечам — сообщения сыпались потоком, и она пользовалась телекастером — теперь уже лишённым своих мерзких, подчинивших разум функций после извлечения из омута памяти, — чтобы в реальном времени связываться с подчинёнными командирами и с большим удобством, чем дал бы любой беспилотник, сосредотачиваться на нужных участках фронта. Белла отдавала приказы, руководствуясь самой музыкой происходящего — на почти инстинктивном уровне угадывая, где нарастает срочно запрошенный поддерживающий огонь, где слабеет вражеская артиллерия, отступая, — ещё до того, как успевали прийти данные, и крутила бронзовые механизмы артефакта так, словно и вправду была Оком Поля Боя. Она выжимала из Гермионы и всего остального штаба все силы, заставляя воплощать это в жизнь, — и это было только в первые часы, уже после того, как стих чудовищный рёв начального обстрела. Потом вперёд пошли носители магии — волшебники и ведьмы, возглавившие штурмовые роты. Они обрушились на позиции врага, по возможности застав того оглушённым, — и постарались сделать это как можно скрытнее. А потом, вкладывая в бой всё, на что были способны, шли в линии Морсмордре с простыми Бомбардами, смертельной Сектумсемпрой и даже Адским Пламенем — убивая, разрывая, ломая, дезорганизуя противника, пока не натыкались на своих прямых противников — местное превосходство в волшебниках. Именно это и сделала Белла. Сосредоточила их в одной конкретной точке линии. Пошла на риск. Сняла главное преимущество Морсмордре именно на направлении удара. Ударила быстро и яростно и вскрыла пролом. А затем рассеяла своих магов, чтобы прикрывать ответные шевоше, которые ведьмы и волшебники Морсмордре из других секторов неизбежно попытаются предпринять в ответ. Всё вокруг сливалось в один гул: артиллерия, бесконечно трезвонящие полевые телефоны, треск раций, краткие коды в эфире, крики людей, шорох и жужжание шестерён телекастера, а ещё — изредка смех Беллатрикс между её резкими командами; её блестящий голос, вытягивающийся в напряжённую ноту. Всё было громким, настойчивым, голодным до внимания. И посреди этого Гермиона непрерывно пыталась перегонять шум в то, что действительно нужно её командующей: в информацию, а потом переводить приказы Беллатрикс, рождённые оперативным гением, в практические тактические директивы по подразделениям. Она писала и писала, ломала один карандаш за другим, перескакивала с канала на канал с такой скоростью, что сама уже не понимала, как вообще удерживает в памяти все эти коды. Вот что значило наступать, атаковать. Теперь, оторванная от передовой и живущая жизнью штабного офицера, она успела увидеть эту сторону войны изнутри и потому уже не имела права подвести тех людей. Гермиона работала до последней жилы, проталкивала приказ за приказом в планы, а затем работала ещё яростнее. День слился в размытый поток разговоров, шума, сигарет, кофеина, шоколада и сухих крекеров, проглоченных на бегу, — времени не было даже на горячую еду, да и на любую еду вообще. А Беллатрикс сидела, окружённая грудой донесений, которая то росла, то редела — в зависимости от того, насколько энергично она бралась за очередную проблему. Карты лежали на более низких столах в переоборудованной столовой; рядом исходил паром её чай. Она закинула ноги, скрестила их с ленивой уверенностью, но в её приказах не было ничего ленивого. Она схватывала донесение, читала, одним щелчком палочки отбрасывала его прочь — десятки таких листов в любой момент висели перед ней прямо в воздухе — и тут же переходила к телекастеру, вызывая на связь конкретного офицера или просто рассматривая позицию сверху, пока по артефакту потрескивала магия. Телекастер, безусловно, был для её стиля командования куда важнее раций, и когда несколько раз сила её собственной магии вспыхивала настолько ярко, что попросту выжигала радиостанции — несмотря на всю их ценность, — их просто заменяли, не позволяя себе и слова упрёка в адрес Беллатрикс. Если бы она прорвала фронт, заплатив за это сотней убитых радиостанций своего штаба, — оно того стоило бы, и она знала это заранее. Большая часть её штабных по-прежнему служила ей ещё раньше, и никто не смел всерьёз ожидать, что Беллатрикс станет ограничивать себя ради какого-то магловского оборудования; тем более что эта жертва и вправду была бы слишком высока рядом с вращением шестерён, с синевато-белыми разрядами по зубчатым колёсам и эпициклам этого странного древнего устройства. Так что когда от очередного случайного выброса магии Беллы — одновременно маниакальной и ленивой, покрывающей всё, но ничуть не заботящейся о способе исполнения — очередная радиостанция под руками Гермионы сдохла, она просто швырнула её в сторону. — Замена, быстро! На секунду Гермионе показалось, что Белла обернулась и улыбнулась ей. А наступление шло дальше, перекатываясь через пересечённый рельеф шведско-норвежской границы, кроша леса, переходя озёра, упираясь в горы. Выкуривая противника из окопов, захватывая отрезки траншей и валов. Мосты рушились, люди умирали, — но к T+6 часов они уже выполнили большую часть своих задач, а к T+18 двигались вперёд по нескольким сходящимся дорогам на Осло. Только тогда до Гермионы по-настоящему начала доходить тяжесть происходящего, и усталость навалилась на неё волнами. Но мания Беллы словно протаскивала её сквозь всё это, а вместе с нею и всю армию. В этот миг она и впрямь была стихийной силой, и собственное имя никогда не шло ей больше. Гермиона зевнула и потянулась за новой папиросой. Пока сама Беллатрикс не отдыхала, Гермиона не могла заставить себя уйти на смену. Остальные уже валились: восемнадцать часов растеклись в двадцать, а для остроты ума штабного офицера это был жестокий срок, но Гермиона собирала себя по крупицам — из всех ночей над учебниками и всех отчаянных прежних боёв — и продолжала, пока они с Беллой почти не остались последними, и даже генералы Додсон и Диас уже не ушли на короткий сон, а «второй эшелон» штаба не принял на себя часть работы, пока армия катилась вперёд, будучи одной из четырёх сил, штурмующих Осло в широком кольце. Усталость ломила кости, но «Беломор» ещё давал ей силы тянуть чуть дольше. Гермиона знала, что проиграет эту гонку и уйдёт отдыхать раньше Беллы. Но сама гонка была уже начата, а вокруг были жизни людей, которые надо было спасти, прорывы, которые следовало развить, бреши, в которые надо было вгонять клинья на чистые дороги к Осло. И ей хотелось оказаться последней, кто сдастся рядом с Беллатрикс. — Грейнджер, не тупи, иди и поспи хоть немного, — пронёсся этот голос между очередными оборотами телекастера. Или, может быть, она просто слишком долго ждала именно этих слов.
