Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

Они шли по улицам мёртвого города, и почти всех, кто был здесь, охватывало благоговейное изумление. Это были не совсем руины — не в привычном смысле бронзового века. Крыши, державшиеся на деревянных опорах, в большинстве своём всё же утратили прочность и обрушились (хотя и не все: те, что не сгнили, оказались поразительно стойкими). Город сохранился удивительно хорошо. Даже архитектура Лионесса, маленького острова между Силли и Британским материком, была далеко не столь древней, а Луна, не говоря уже о Ларисе, всё равно никогда не имела возможности побывать на этом Ненаносимом острове. Именно из-за этого — из-за вида зданий, словно их бросили всего несколько десятилетий назад, а не тысячи лет назад, — город казался тревожно живым для всех, кроме Ларисы, которая так ярко видела его по-настоящему живым. Они поднимались по дороге для процессий, по которой она сама танцевала, казалось, всего несколько часов назад; для неё это и вправду были часы, но вместе с тем и тысячи лет. Некоторые солдаты несли подстреленного оленя. Другие захватили обрезки дерева и бутановую горелку. Этого хватит. Лариса опиралась на чужое плечо, чтобы идти, превозмогая усталость, когда они подошли к великому храму. Луна в своей федоре сновала туда-сюда, заклинаниями записывая изображения в блокнот, потом бросалась к другому месту, выискивая следы письменности на стенах зданий, и так до тех пор, пока они наконец не достигли храма, где всё ещё стояла статуя Бога. На стенах фрески и барельефы рассказывали истории Халди. И не только его. Среди них особенно выделялась одна: великая гора, увенчанная крылатой фигурой. Лариса вздрогнула и сразу поняла — это то, что они ищут, хотя пока это было так же бесполезно, как и все остальные отсылки, — до тех пор, пока их не расшифруют. Тихо, словно во сне, она шла по каменным плитам, позволяя Луне изучать барельефы, надписи, высеченные в камне, и начинать поиски клинописных табличек. Сама же Лариса нашла бронзовый алтарь и некоторое время просто стояла перед ним, не сводя глаз. В своём рвении помочь родине и приблизить победу она, не задумываясь ни на мгновение, связала себя с чем-то серьёзным, тяжким, нешуточным. Но разве не в этом сущность воина? И разве не потому какая-то мистическая сила связала её именно с Богом оружия и войны? Она не поколебалась — ни перед риском, ни перед ценой. Точно так же Гермиона не колебалась ни секунды, когда решила поддержать «стратегический поворот» Беллатрикс Блэк. Она поставила на карту слишком многое ради исхода, который был вовсе не ясен, и теперь заплатила цену — совсем иную цену, чем Лариса, но всё же цену. И в этом они были подругами, разделившими одну судьбу. Ларису терзало неизмеримое чувство, будто она застряла между двумя временами, будто связана с цивилизацией и народом, умершими тысячи лет назад. Будто принесла жертву Богу, которому не поклонялись тысячелетиями, — и всё это лишь ради знания, ради ещё одного шага к победе над Волан-де-Мортом. Ибо теперь я не сомневаюсь: это и правда ещё один шаг к победе над Волан-де-Мортом. Гермиона? Цена, которую она заплатила за то мгновенное решение перевернуть войну в России с ног на голову, была проста: она влюбилась в самую ненавистную женщину на свете. Лариса останется единственным человеком, который действительно прожил жизнь этих людей. Археологи никогда не переживут всё так, как пережила она. И последствия собственных решений они обе будут нести до конца своих дней. Что до Ларисы — она не могла позволить себе отчаяние, и если это означало прослыть печально известной тёмной ведьмой и язычницей, пусть так. Она опустилась на колени, вытащила кинжал и распорола себе ладонь, не обращая внимания ни на изнеможение, ни на раны, которые уже успела нанести самой себе. Мужчины за её спиной забормотали, кто-то отвернулся и перекрестился, но когда она приказала: — Зажигайте, мальчики! — Они всё же повиновались. За её спиной стояла улыбающаяся Луна и подошла ближе только тогда, когда всё уже было кончено. — Мне кажется, это было прекрасно, Лариса. Первый обряд в честь Халди за бессчётные столетия. — Спасибо, — отозвалась её командир, сдерживая слёзы от силы этого мгновения, пока жаровня снова пылала жарко, наполняя воздух горьковатым запахом обугленной жертвы. — У тебя что-то есть? Луна без всяких церемоний сняла шляпу и опустилась на колени рядом с Ларисой, понизив голос. — Есть. На перевод уйдут дни, а то и больше, но это явно полное описание Мировой Горы, включая путь процессии. — Значит, оно того стоило. Ни о чём не жалею. — Мне с этим всегда везло, — без тени лукавства улыбнулась Луна, — и я надеюсь, ты с Гермионой чувствуете то же самое. Нет ничего дурного в том, чтобы следовать своим убеждениям. Людей сбивает с пути только тогда, когда они этого не делают. По-настоящему печально, если задуматься. — И что бы ты тогда сказала о Тёмном Лорде? — Лариса покачала головой и подняла взгляд к Халди, будто Бог тоже мог подсказать ей ответ. — Им правили страхи. Та же самая трагедия. — Ну, о нас такого никто никогда не скажет. — Ещё бы! Из тебя вышла бы идеальная гриффиндорка, родись ты в Британии. — Она подмигнула и снова поднялась. — Я составлю отчёт для МинКола, Лариса. Поспи немного. Уверена, Бог защитит тебя в своих чертогах. У него так давно не было почитателей! Но всё же интересно, чем был Кощей?

***

Драко, разумеется, снова отказался уходить с фронта. Когда Гермиона прижала его с этим вопросом, он только неловко пожал плечами и сказал: — Мои люди рассчитывают на меня. До самого конца. Иногда, при всём том, каким несносным идиотом он был в школе, Гермионе казалось, что теперь он лучше, чем она сама. Наследие страха, стыда и зла, к которому его толкнули и то и другое, — а потом всё тот же страх, но уже подчинённый ещё большему стыду, жажде искупления, — привело его туда, где стоял герой. Было видно, как глубоко ему самому с этим не по себе. Но в отличие от тех времён, когда он пытался служить Волан-де-Морту, теперь от него не требовалось причинять другим боль — только умереть, только быть храбрым и не допустить позора трусости. И потому он сумел найти в себе то состояние духа, которое нужно герою, — и снова стал героем, на той земле, что подарила ему его любимую пословицу: герой — это тот, кто способен продержаться на одну секунду дольше. Драко всё ещё держался. И потому Гермиона осталась рядом с ним — днём и ночью — на следующие шесть дней, пока объединённые армии с боем пробивались к побережью у Олесунна, отрезая основные остатки Морсмордре на севере, прижатые шведскими и финскими войсками, неспособные выйти из соприкосновения, а затем выпотрошенные с тыла русскими и Чёрной гвардией. После этого оставался только юго-западный карман, и Морсмордре, судя по всему, окончательно оставила всякую надежду на контрудар; как Беллатрикс и предполагала, войска эвакуировали через Берген и Ставангер. Бои и убийства ещё продолжались, но на стратегическом уровне последняя глава Скандинавского театра военных действий уже была написана. Скандинавский полуостров и все связанные с ним внешние острова были освобождены, а Союзники получили опору на Северном море — всего в нескольких сотнях километров через воду от Британии, оплота власти Волан-де-Морта. Шесть дивизий Морсмордре капитулировали на церемонии, состоявшейся у деревни Фолльдал в суровых западных горах: они оказались отрезаны и заперты в изолированных карманах. Теперь объединённые силы давили на тех, кто ещё держался, не желая позволить эвакуации пройти совсем уж без помех. Когда тем утром они вошли в городок, не встретив никакого сопротивления, и Гермиона, и Драко неловко осознали, что целый театр военных действий был закрыт — отчасти и их усилиями тоже. А затем их втянули в такую же неловкую церемонию на Толльбугате, у старой внутренней гавани, где мэр города настоял на том, чтобы вручить Гермионе, как старшему по званию союзному офицеру, гуся и ключи от города. Церемонии, да уж. Итогом всего этого, с точки зрения Гермионы, было то, что она шла по живописному норвежскому порту. В форме. Посреди войны. Рядом с Драко. И с живым гусем на руках. — Неужели жизнь всегда настолько идиотская? — проворчала Гермиона, возвращаясь в часть и пытаясь сообразить, куда бы деть. этого. гуся. Тут она свернула за угол и врезалась в Беллатрикс. Гермиона шлёпнулась на мостовую, а гусь, яростно загоготав, вырвался и припустил по улице. Беллатрикс уставилась сперва на неё, потом на Драко. — Миона, и что ты делала с гусем? — Э-э… Белла, а ты что здесь делаешь? — …Тётя Белла, Гермиона зовёт тебя по имени? Белла обвиняюще ткнула пальцем в Драко. — Ни слова, молодой человек. И ответ на этот вопрос — НЕТ. Мы вовсе не на короткой ноге с некоей Грейнджер. Но Гермиона, сидя на мостовой, уже расплылась в улыбке. Так небрежно, так естественно Беллатрикс назвала её ласковым сокращением, а не по фамилии. Значит, это и правда что-то значило. Даже Драко чуть улыбался. — Твоя мать ужасно за тебя волновалась, Драко, — нахмурившись, сказала Беллатрикс. — А ты упорно пропускал мимо ушей все её просьбы вернуться с фронта. — Мне нужно было остаться со своими людьми и довести кампанию до конца, — беспомощно развёл руками Драко. — Это не самая приятная вещь на свете, но я был здесь и не собирался уходить, пока всё не закончится. — Ну а теперь ты поедешь со мной обратно в штаб. Я отправила Грейнджер за тобой, а не затем, чтобы она помогала тебе штурмовать Олесунн. — Мы не встретили никакого сопротивления, — вздохнула Гермиона. — Ну, до этого! — Белла на мгновение посмотрела на Гермиону и снова нахмурилась, после чего обернулась к Драко. — В общем, мне пришлось аппарировать из собственного штаба, чтобы разобраться с этим лично. И ты поедешь со мной. Я уже распорядилась оформить тебя в штабные офицеры связи. — Разве это не значит, что я буду подчиняться Гермионе? — Да, именно это и значит, и если тебе от этой мысли хоть чуть-чуть неловко… Что ж, иди-ка поймай гуся. — Тётя Белла? — Драко уставился на неё. — Иди поймай гуся. Давай. Ты мой любимый племянник… Так что именно ты и будешь ловить этого чёртова гуся. Драко вздохнул, покачал головой и отвернулся, высматривая гуся на улице. С озадаченно-весёлым выражением лица Белла протянула Гермионе руку, помогая подняться. — Прости за это. Чистая случайность. — Ну, за руку — спасибо. — Гермиона улыбнулась, и рядом с Беллой её фантазии вдруг стали пугающе похожи на явь. — Олесунн — занятный город, — заметила Беллатрикс и действительно взяла её за руку, после чего пошла вперёд. На миг Гермиона была слишком потрясена, чтобы вообще понимать, что делать, — она просто споткнулась, а потом уже пошла следом почти автоматически. — Я приезжала сюда в молодости, немного копалась в семейной истории. В начале семидесятых тут всё, конечно, было совсем иначе. Повсюду столько водных каналов, он ведь и правда разделён на два острова и полуостров… Столько живности. Хотя кое-что, по крайней мере, ещё осталось. — Её лицо потемнело. — До сих пор не могу поверить, что в итоге именно мы сделали то, что я когда-то хотела предотвратить. — Ты уже говорила это раньше, — заметила Гермиона. Они чуть сместились, и это телесное соприкосновение прервалось, но Гермиона всё равно шла достаточно близко, чтобы их рукава задевали друг друга, вдоль набережной. — Скажи мне честно, Белла, ты правда это имела в виду? — Конечно, имела! — воскликнула та. — Тереза показала мне магловский мир, и он то завораживал меня, то приводил в ужас. О, в нём было полно поразительных вещей, не спорю. Но ядерное оружие? Загрязнение? Кислотные дожди, реки, вспыхивающие пламенем? Наша магия связана с природным миром, Гермиона. Тогда мне казалось, что он умирает. В мире, где остались бы только города, где людей кормили бы «зелёным сойлентом» внутри пузырей, не осталось бы места магии. Ты правда думаешь, что я вступала в Рыцари Вальпургии, чтобы быть злодейкой? Как выразились бы вы, глупые гриффиндорцы, мне казалось, что я буду одной из хороших. Могу ли я назвать тот самый миг, когда перестала об этом заботиться? Мерлин, нет, не могу. И гадать не стану. Но заботиться я перестала. Тут я буду честна. К концу Первой магической войны всё свелось к превосходству чистой крови, власти, завоеванию и господству ради них самих — ради нас. Но когда я впервые пришла на собрания Рыцарей Вальпургии, я думала, что собираюсь спасти мир, спасти магию от грязных маглов и грязнокровок. Когда я приехала сюда в семидесятом, это было… Тогда я верила, что моё новообретённое членство в Рыцарях Вальпургии, моя служба Тёмному Лорду… что всё это переделает мир к лучшему. О да, мы бы избавились от всех вас, грязнокровок, Гермиона. Но я могла аппарировать к реке, забитой мусором и мёртвой рыбой, ставшей бурой от сажи угольной электростанции, пропитанной мышьяком, — и чувствовать, по-настоящему чувствовать, что именно так и нужно, что это правильно, справедливо, естественно, и что захватить маглов под контроль — единственный способ их остановить. Так что я следовала планам Тёмного Лорда по доброй воле. Гермиона посмотрела на рыбацкие суда, ржавеющие у причалов, — именно они не дали Олесунну умереть с голоду. И, конечно, всё это оставляло после себя один неотвязный вопрос, даже при том, что она решила пропустить мимо ушей все оскорбления; говоря о прошлом, они уже не звучали с прежней тяжестью, когда Белла казалась почти честной и так охотно называла её по имени. — И что ты почувствовала, когда они решили пустить в ход ядерное оружие? — Предпоследний худший день в моей жизни. — А какой был худший? Азкабан? — Мерлин, нет, — горько усмехнулась Беллатрикс. — Я знала, что окажусь там, ещё за месяцы до приговора. День смерти Терезы. — Что?.. — Я не хочу об этом говорить, Гермиона. Нет, лучше я расскажу тебе об Олесунне. Видишь ли, однажды, очень давно, вон там, в тех водах, — она указала в сторону открытого моря, между скалистыми островками, — было совершено одно из величайших магических деяний в мире. — Правда? — Гермиона замерла. — Я нигде об этом не читала. — Биннс и все эти идиотские учебники, которые вам, маглорождённым, дают, совершенно бесполезны. Магия была развитой и изощрённой, и магическое общество было развитым и изощрённым, задолго до того, как маглы вообще научились стучать камнями друг о друга, — усмехнулась Беллатрикс. — Видишь ли, оползень Сторегга, который отделил Британию от материковой Европы, был делом ведьмы, защищавшей свой народ. Гермиона содрогнулась. — О боже. Ты ведь это всерьёз. — Ещё как. В Азкабане мне часто это снилось; временами мне казалось, что это единственный счастливый сон, который вообще может мне присниться. — …Я бы вряд ли назвала «счастливым» то, что, должно быть, убило десятки тысяч людей и принесло чудовищные разрушения побережью, Белла. — Как хочешь. Я вот назвала бы. Во всяком случае, земля от этого не отравляется, как от радиации. — Она пожала плечами. — Что есть, то есть. Гермиона смотрела на тихое тёмное море. Прежде чем она успела снова что-то сказать, вернулся Драко, держа гуся. — Ну что ж! — Беллатрикс хлопнула в ладоши. — Поедем в штаб, разберёмся со всеми делами, а потом вернёмся в Осло. Идёмте. — …Тётя Белла, а что мне делать с Гусем? Но Белла уже уходила, а Гермиона улыбалась, пока они оба шли за ней, потому что теперь гуся нёс Драко.

***

Пять дней спустя Гермиона уже успела втянуться в подобие рутины в Осло. Офицеров освободительной армии расквартировали по уцелевшим домам, а Морсмордре по крайней мере восстановила водопровод и канализацию; электричество тоже иногда работало, хотя для оккупационной волшебной армии это было куда меньшим приоритетом и в основном ограничивалось важными объектами, где оно было нужно для промышленной и торговой деятельности. Поскольку поставки чая и кофе в Европу Волан-де-Морта были ограничены, норвежцам пришлось обходиться вместо кофе копчёным и сильно обжаренным йерба-мате, к которому добавляли цикорий из Соединённых Штатов — чтобы усилить горечь и дать одновременно и кофеин мате, и надёжный кофейный привкус от цикория, хотя для этого мате приходилось жарить и коптить особенно сильно. Теперь и эти поставки уже прекратились, но запасов пока ещё было много, и стоили они дёшево. Гермионе было неловко пить что-то иное, особенно на людях, и она сознательно брала именно этот напиток, который по всей Западной Европе называли Ersatz-Kaffee — название первыми придумали немцы, — вместо того чтобы щеголять лучшими офицерскими пайками. На её пути к работе было кафе, где его подавали. Она заходила туда за маленькой аккуратной миской грубой овсяной каши и чашкой эрзац-кофе, выбеленного чем-то, что, вероятно, состояло из переработанного картона не меньше, чем из еды. Сам ритуал, сама рутина — просто есть в кафе, а не в офицерской столовой и не ту вполне приличную пищу, которую, конечно, могли подать в штабе Беллатрикс, — действовал на неё успокаивающе и, возможно, был немного упрямым жестом против того, как живёт штаб фронтовой армии по сравнению с передовой. В то утро её обычный столик был занят — жизнь понемногу возвращалась в город, — так что она села на другой стороне патио. Торопливо доедая свой скромный завтрак и заставляя себя глотать горький напиток — и думая, что, возможно, это ужасная идея и стоило бы позволить себе маленькую поблажку, всего-то в шестой раз за шесть дней, — она заметила через дорогу небольшой магазин пластинок. Похоже, он всё ещё работал. Мысль захватила её целиком. Гермиона знала, что Беллатрикс знакома почти со всей ранней дискографией Эла Стюарта, даже с частью записей начала Первой магической войны, но к её концу война стала слишком ожесточённой, а сама Белла слишком близка к Волан-де-Морту и прочим Пожирателям смерти, чтобы правдоподобно следить за новыми релизами. И уж точно она никогда не слышала ничего из того, что вышло после её ареста и отправки в Азкабан. Допив свой эрзац-кофе и доев завтрак, Гермиона положила на стол оккупационный жетон и, быстро взглянув по сторонам — вряд ли судьба могла теперь подкинуть что-то абсурднее, чем попасть под машину, — перешла улицу к магазину. Когда она открыла дверь, внутри оказалось пыльно и запущенно. Хозяин был худощав — впрочем, теперь почти все в Осло были худыми, — со всклокоченной бородой, такой же неопрятной, как сам магазин, и в потрёпанной одежде, не раз чиненной. И всё же он продолжал держать лавку открытой — возможно, это было делом всей его жизни. — У вас есть какие-нибудь альбомы Эла Стюарта? — спросила она, надеясь, что он вообще говорит по-английски. — А… Эл? Русский офицер просит у меня Эла Стюарта? — он лениво усмехнулся. — Вам нравится Roads to Moscow? Гермиона ему подыграла. — Да, это одна из немногих песен на английском, которые хоть сколько-то достойно рассказывают о прошлой войне. Но я ищу новые альбомы. — Есть у нас такое, — приветливо ответил он и провёл её к тёмным полкам в глубине. Она с удовольствием перебирала пластинки и нашла всё, что искала: 24 Carrots, Russians & Americans, Last Days of the Century и, конечно же, Between the Wars. Были там и концертные альбомы: Indian Summer, Rhymes in Rooms и Famous Last Words. Гермиона втянула воздух, счастливо схватила их все разом и расплатилась оккупационными жетонами и деньгами, отпечатанными поверх старых банкнот уже дважды: норвежские кроны сначала проштамповала Морсмордре, а теперь поверх стоял ещё и знак оккупационных властей. Хозяин, довольный таким большим заказом, аккуратно завернул всё для неё в бумагу, перетянул шнуром, и она понесла свёрток под мышкой, будто папку с докладами, направляясь в штаб, расположенный неподалёку от улицы Фритьоф Нансенса. Она решила подарить их Беллатрикс вечером, когда работа будет закончена, и не раньше. Так казалось правильнее, даже если из-за этого весь день у неё внутри всё кипело от предвкушения, а сосредоточиться на подробностях восстановления гражданского управления, помощи королю Харальду в назначении новых выборов и, в конечном счёте, определении окончательных мест расквартирования войск по южному и западному побережью было почти невозможно. Умом она понимала: это так же важно, как любая другая задача. Но по сравнению с прямым противостоянием Волан-де-Морту — а таким она уже жила — всё это казалось будничным. И, по сравнению с боем как таковым, почти уклонением — и это она тоже знала. И всё же она была человеком ума и прекрасно понимала: её роль на самом деле крайне важна. Просто такая работа оставляла слишком много пространства для мыслей. Когда её смена закончилась, сводки были сданы, график дежурств передан ночному дежурному офицеру, Гермиона наконец освободилась и от дел, и от праздных раздумий. Вместо этого её трясло, как лист на ветру, и она уже не понимала, что это — ожидание или страх. Это было уже чересчур. Она закурила и вышла на балкон посмотреть, как садится летнее солнце. Только сделав пару тяжёлых затяжек и хоть немного успокоившись, она вернулась внутрь. Потом взяла свой пакет, перевязанный бечёвкой и коричневой бумагой, и направилась в комнаты, превращённые в жилые покои. Охрана её пропустила — Гермиона всегда значилась в коротком списке тех, кому позволялось входить в апартаменты Беллатрикс. Всего лишь стук в дверь. И затаённое дыхание. Белла открыла почти сразу; форменная блуза была расстёгнута и висела на ней, как жилет. Гермиона невольно втянула воздух и заставила себя отвести взгляд от майки под ней. — Полковник Грейнджер? — На лице Беллатрикс мелькнуло недоумение, вызванное реакцией Гермионы, но затем она отступила в сторону и махнула рукой. — Заходи. Она неторопливо прошла обратно к дивану, а Гермиона вошла и закрыла за собой дверь. — Я… я кое-что тебе принесла, Белла. — Вот как? — Любопытство вспыхнуло в её глазах, и она выжидающе посмотрела на Гермиону. — Вот именно, — ответила та и шагнула вперёд, протягивая ей свёрток в коричневой бумаге. — Ну и собираешься ты сказать, что это? — Открой, — усмехнулась Гермиона. — Это подарок. — Хмф. Она сорвала бумагу — ну конечно же, именно так и сделала, — и втянула воздух. Белла по очереди перебирала пластинки, с изумлением, удовольствием и лёгкой насмешкой разглядывая обложки. — Ох, ну какой же он драгоценный, — мягко поддела она 24 Carrots. Она перевернула несколько конвертов, прочла списки песен на обороте, полистала альбомы, а потом взмахом палочки подозвала к себе бутылку вина и два бокала; ещё один взмах и пробка с хлопком ударилась о потолок, как шампанская, хотя это было всего лишь красное грузинское. — Bad Reputation, — задумчиво проговорила она, читая название первой песни на стороне B у The Last Days of the Century. Без лишних слов она опустила иглу на пластинку на огромном старом советском проигрывателе, который притащила с собой в поход и держала на приставном столике. Одна рука — обнажённая и белая, как её лицо; другая — в перчатке, скрывающей золотой блеск искусственной руки. Но в это мгновение она казалась живее, чем за всё то время, что Гермиона её знала. Белла разлила вино по двум бокалам и легонько потянула Гермиону к себе. — Что-то ты тихая, — поддела она. — Жду, что ты скажешь… — Ты для себя подозрительно тихая, особенно если учесть твою славу ехидины. Пей вино. Гермиона покачала головой и подняла бокал, но песня уже зазвучала — и в тот же миг обе словно унеслись куда-то прочь. Всё это было слишком уж уместно. И песня явно привела Беллу в игриво-насмешливое настроение. У тебя дурная слава, По всем улицам шумят, Есть намёки, разговоры — Говорят, ты был не свят; О, я знаю, ты умеешь Обаянье в ход пустить, Если только пожелаешь, Если хочешь покорить; Что бы я ни делал ныне, Мне тебя не позабыть. Положенье — хуже некуда, Я буквально весь распался; Слишком явное приглашенье, Чтобы скандал не начался; Если б я лишь знал, что именно Ты творишь — не ухватить, Но, что бы там ни было, Мне тебя не позабыть. Может, вижу я лишь то, Что хочу вообразить, Пытаюсь сделать из тебя Ту, кем тебе вовек не быть; А может, всё намного проще: Ты хочешь только то, чего нельзя добыть. Похоже, кто-то раз разбил Твоё доверие к другим, Вот почему я вижу — пыль Ты поднимаешь за собой, как дым; И я бы вовсе не удивился, Если часть её попала мне в глаза. У тебя дурная слава, Мне твердят об этом все; А у меня причин довольно Встать и скрыться налегке; Если б я лишь знал, что именно Ты творишь — я б смог уйти, Оставить всё это позади; Но, что бы там ни было, Мне тебя не позабыть. Полагаю, всё закончится когда-то, Это только вопрос времени теперь; Что бы я ни делал, Мне тебя не позабыть, Не позабыть тебя… К концу песни Гермиона дрожала: текст дразнил ее разум, слишком уж точно описывая ситуацию, в которой она оказалась. А затем женщина рядом с ней — и порой было так трудно поверить, что Белла ниже ростом! — так ловко потянулась наверх, притянула ее к себе и поцеловала. Это произошло настолько внезапно, что бокал Гермионы едва успел благополучно опуститься на журнальный столик, и лишь пара капель вина мягко брызнула на темную мореную вишню столешницы. Широко распахнув карие глаза, Белла запустила руки в непослушные, пушащиеся кудри Гермионы и потянула ее на себя, пока сама не устроилась в уголке дивана, а Гермиона не оказалась нависающей над ней. Их губы были приоткрыты, язык Беллы — жадный и требовательный — глубоко исследовал рот Гермионы, сражаясь и играя, полностью контролируя ситуацию даже тогда, когда она находилась снизу, поглощенная своей партнершей. Соприкосновение с пухлыми, чувственными губами Беллы и ее юрким языком, который, казалось, жил своей собственной жизнью — это было ни с чем не сравнимо. Их прежняя близость была продиктована отчаянной страстью, дикой потребностью, безысходностью и одиночеством, переплавленными в похоть. А это казалось — осмелится ли Гермиона даже подумать об этом? — романтичным. Наконец поцелуй прервался, но выражение лица Беллы было настолько уверенным, умиротворенным и довольным, что Гермионе показалось, будто ничего не закончилось; уж во всяком случае, эмоции, стоявшие за этим поцелуем, никуда не исчезли. Белла ухмыльнулась. — Спасибо за пластинки, Миона. В конце концов, возможно, в этой жизни есть ради чего жить, помимо моей дочери. — Она мягко перебрала пальцами волосы Гермионы и поцеловала ее снова. И хотя в ту ночь они так и не переспали, Гермиона чувствовала, что что-то безвозвратно изменилось, причем куда глубже и значительнее, чем во время их вспышек плотского желания прошлой зимой. Это было похоже на любовь, и это пугало и приводило ее в трепет одновременно. В конце концов, она и вправду влюбилась в женщину с дурной славой…