Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

Беллатрикс не успела даже раскрыть рта, как её унесло. В следующий миг она уже ощущала себя в седле — а ездить верхом она, разумеется, умела, хотя в нынешние времена волшебникам было бы смешно прибегать к лошадям ради чего-то, кроме развлечения, — и жёсткая пыль, и беспощадное полуденное солнце били ей в лицо. Память была свежа, слишком свежа: она уже ехала так день за днём, пока войско вилось на север от Плодородного полумесяца, к Озеру. Элааис и Кощей ехали рядом. Кощей — Абд’уль-Кабир, под мусульманским именем, которое ему дали тогда, в годы его мнимого обращения, — кипел от ярости. Элааис лишь усмехался. — Почему тебя так задевает, что твоей армией командует раб? — протянул он. — Сам-то ты ведь когда-то был рабом; потом сам командовал армией; быть может, это просто справедливый поворот судьбы — теперь уже твой раб командует твоей армией, а твои собственные военачальники, ставшие добрыми мусульманами, по приказу халифа повинуются мне, а не тебе. Возможно, он хотел тебя смирить, а ты, мой господин, ужасно не умеешь смиряться. — Дерзкий пёс, — Кощей буквально трясся от ярости. — Бессмертие у нас на кончиках пальцев. Почему же ты никогда не взял его? Почему шахиншах не правил тысячу лет? — Ты не называешь меня дерзким псом, когда тащишь в постель, — ядовито отозвался евнух своим нарочито женственным голосом. Потом Элааис отвернулся и лениво посмотрел на холмы, позволяя лошади самой держаться хода колонны. — Возможно, — продолжил он, — мы знали, что в мире есть и другие опасности. Орден Магов Огня прекрасно понимал, что битва между Добром и Злом зависит от сердец и умов людей, и, по правде говоря, брать Воду Жизни из озера Анаит весьма опасно. Но ещё опаснее зло змея, сокрытого в недрах горы. У всего есть своё назначение, и Умар не совсем неправ, когда говорит об опасности того, что лежит на вершине Арарата. В этом другом облике, облике памяти, Белла сузила глаза. — Однако, — Элааис подмигнул, — если ты найдёшь способ заставить Воду Жизни течь в другом месте, я позволю тебе взять немного, если ты вообще переживёшь саму попытку. Будь умён. Ступай на север. Умар мир не завоюет. — Ты слишком наглый интриган, чтобы предлагать мне такое, — но в глазах Кощея всё равно вспыхнуло вожделение, — если за этим не скрыта цена. — О, разумеется, скрыта. Ты отправишься в земли крайнего севера и похитишь немного Воды Смерти у той, что есть Ведьма, Женщина и Богиня, — у Бабы-Яги. Она мне нужна. И теперь, Кощей, я здесь главный. Узы, которые ты на меня наложил, были устроены слишком уж по-буквоедски. Умар был твоим командиром и отменил их. Если ты решишь испытать свою волю против моей в поединке волшебников, тебе придётся убедиться: я перед тобой не склонюсь. Будь благоразумен и умён, Кощей. Ты больше не нужен халифу. А северные земли ты знаешь хорошо. — Значит, ты задумал его предать. Но если узы следуют его приказу, ты не можешь. — Нет. Я как раз намерен ему подчиниться. Просто он не понимает последствий. Они перевалили через седловину хребта, и перед ними распахнулось озеро Ван. Белла резко втянула воздух. Та же долина — на самом деле почти не изменившаяся между VII и XXI веком. Рабдос Элааиса описал в воздухе широкий круг, и гора дрогнула, проступая в мире и нависая над озером. Евнуха, казалось, забавляло, как взгляд Кощея метнулся к ней с едва скрываемой жаждой бессмертия. Элааис рассмеялся. — Твоя слабость выдаёт тебя. Она — владычица твоего собственного вожделения. Вздыбив коня и круто развернув его, персидский евнух выкрикнул войску: — Строй роты по порядку наступления! Замыкающие — семьдесят шеренг в глубину, пойдём вниз по гребню! Конница — за мной! Ворота храма были заперты, и Беллатрикс видела, что жрецы стоят с оружием. От священного огня в центре поднимался дым. В собственных рядах она, как одна из стражи, держалась рядом с Элааисом. Над войском развернули Чёрное знамя джихада, и оно взвилось на ветру. — Лучники! Колонны лучников разошлись по флангам, пока младшие командиры расставляли их на склонах, чтобы они стреляли поверх и над наступающей пехотой. Чёрное знамя подняли рядом с Элааисом, и воины войска взревели: — Аллаху Акбар! На храм снова и снова обрушивался град стрел, целыми колчанами хлеща по стенам, тяжёлым ливнем падая на них и убивая бесчисленных жрецов, пока наступающие сближались с укреплениями. Евнух был очень храбр: он сражался во главе войска, вдохновляя людей у самых стен и презирая ответный огонь жрецов, даже когда сам не прибегал к магии. — Мусульмане! — крикнул Элааис. — Вы — рабы Аль-Каххара и одолеваете во имя Его! Аль-Каххар. Беллатрикс инстинктивно знала, что означает это имя: Всепокоряющий, Завоеватель, Превозмогающий. Тот, кто преодолевает все препятствия. Рёв боевых кличей прокатился по полю, и войско взяло стены и ворота по приставным лестницам. Жрецы дрались яростно, с горечью, пока стены не заблестели мокрой кровью, но передовые колонны пехоты захватили надвратные башни и распахнули ворота; конница тут же перестроилась, собралась и ринулась в центральный двор, сметая Магов Огня, пока те готовились к последнему рубежу. Беллатрикс мечом уложила нескольких человек в яростной карусели битвы и песка, несомого ветром. Конница ворвалась сквозь них в ударе, и такбир с лёгкостью слетал с губ воинов как боевой клич. Когда кровавая расправа над защитниками подходила к концу, Элааис подъехал к Беллатрикс и дал понять: перед её глазами разыгрывается не просто история. — Моя дорогая леди Блэк, — заклекотал евнух, — знай: всё, что происходит здесь, живо в самом этом миге. Ты реальна, и если это сон, то это и не сон. Беллатрикс резко взглянула на рассечённый бок и торопливо потянулась к палочке. Но она была не совсем Беллатрикс: иной облик, иное тело и никакой палочки, только меч, броня и послушный конь под ней. А потом она увидела это. Огромную чашу — не иначе как с Водой Жизни — перед самым алтарём; от неё поднимался пар, а вода тонкой струёй стекала вниз и, попадая на пламя, шипя обращалась в пар. В моём времени мне не нужна сама гора! Беллатрикс вдруг пронзила мысль: возможно, именно это и есть путь к Воде Жизни, который стерёг Элааис; никто не станет подниматься на гору, потому что вода в чаше будет существовать вечно и останется доступной всегда, даже когда сам храм давно станет одним лишь воспоминанием. Быть может, она только что доказала своё право на неё, и слова Элааиса на самом деле были даром допуска. Её испытали и она выдержала испытание. Что такое какая-то битва на мечах? Беллатрикс владела клинком не хуже палочки; она была ранена, но не смертельно, да и само дело, хоть и жаркое, оказалось коротким. Но тут раздался чей-то отчаянный крик на чужом языке, и всё же до боли знакомый. Беллатрикс отвернулась от чаши. Это была Гермиона — несомненно Гермиона, в собственном, цельном теле, тогда как Беллатрикс — нет; в одеждах жрицы Анаит. В руке у неё был шамшир, и она дралась с обречённым отчаянием, сдерживая троих воинов халифата. Пока что она удерживала их всех с такой безупречной красотой движений и стоек, что это было прекрасно во всех смыслах: вихрящиеся одежды, ловко посаженный в левую руку круглый щит. Но она была обречена — к ней уже спешили ещё с десяток солдат, вместе с концом всякого организованного сопротивления. …знай: всё, что происходит здесь, живо в самом этом миге. Ты реальна, и если это сон, то это и не сон. Остальные тоже были здесь. Возможно, она сама даже участвовала в их убийстве. Они были здесь все. Глаза Беллатрикс вспыхнули — дико, страшно — в миг ужасного осознания. Сердце рвалось между Водой и Последним Боем Гермионы. Она сделала выбор и снова доказала, что способна предать целую армию ради чувства любви к одному-единственному человеку. В первый раз это было ради дочери. Неестественные чувства другого человека, другой жизни, к Армии Бога не шли ни в какое сравнение с тем, что вспыхнуло у неё в груди теперь. Почувствовав влажную кровь на клинке, Белла решила проверить, не проведёт ли он для неё хоть немного магии, и резко повернула вправо, пуская коня в галоп. — ГЕРМИОНА! Во второй раз — ради женщины, в которую она влюбилась.

***

Беллатрикс рывком вернулась в собственное тело, словно её вышвырнуло из того отчаянного броска и грубо втиснуло обратно в её настоящий облик, и рухнула прямо на Гермиону. — ГЕРМИОНА! Её крик ещё эхом отдавался под сводами зала Элааиса. Кровь — из совершенно настоящей раны, нанесённой шамширом тринадцать веков назад, — капала на дивные ковры, устилавшие каменный пол. Женщины сразу вцепились друг в друга в объятии, когда Белла, пошатнувшись, обрушилась на младшую ведьму. Остальные смотрели не скрываясь. В этом видении они не сопровождали этих двоих, тогда как Гермиона хватала рваный воздух, ошеломлённая крайним напряжением и тем чудовищным ужасом, который развернулся перед её глазами в мгновения, растянувшиеся в дни, — когда она жила в прошлом, на самом краю гибели. Элааис усмехался — зло и болезненно — в тусклом магическом свете подземной палаты. — Хоть час уже поздний, Беллатрикс Блэк, быть может, для тебя всё же есть надежда. Но предупреждаю. Прежде чем твоя судьба на горе станет известна, тебя ждут три испытания — и ты прошла только одно. Первое. Самое лёгкое. И каждое из двух остальных, что бы ты ни выбрала, повлечёт последствия, которых уже не отменить. Гермиона всё ещё тяжело дышала, крепко обвив Беллу руками. Беллатрикс наклонилась и поцеловала её в лоб. — Всё кончилось, — настойчиво прошептала она. — Тот сон, тот опыт — всё позади. Эти испытания предназначены мне, не тебе. — Ты истекаешь кровью. Тебе нужно… — Всё будет в порядке, если мы доберёмся до воды, — пробормотала Беллатрикс и обернулась назад. — Вода Смерти, Элааис. Что ты с ней сделал? — резко потребовала она. — А ты как думаешь? — евнух развёл руками, указывая на всю палату вокруг. — Я уничтожил всю Сасанидскую империю, чтобы она не досталась врагу, но в пепле посеял семена нашего собственного воскрешения. В вашем нынешнем веке земля иссохла, столько некогда плодородных мест высохло до костяной сухости; прекрасные сады, рощи и поля времён Мусасира, а то и Кира, обратились в прах. Оросительные системы разрушены, население множится в бесконечной нищете, пахотной земли становится всё меньше, и нашим потомкам приходится заимствовать технологии у чужаков и качать из земли чёрную нефть, чтобы хоть как-то возместить утрату. Когда-то вся наша персидская земля — от Средиземного моря до Гиндукуша — была плодородной и пышной. У нас жила большая часть населения мира, и нигде люди не были более сытых и здоровых; в каждой долине стояли целые народы. Теперь пыльные руины и груды обломков окружены лачугами, а земля вздымается в воздух. Люди, которые когда-то правили миром, теперь ценятся меньше всего. Империи, объединявшие лучшие страны мира, превратились в пыльные руины, которыми вы, европейцы, владели, как игрушками и шлюхами. — …Но… — Элааис рассмеялся, — путь на гору и путь назад с неё всё же существуют. Более того, их два. Гермиона рвано вдохнула. — Мы идём путём Анаит. Но ведь путь Ази Дахаки тоже остаётся, не так ли? — почти простонала она из-под Беллатрикс. — Да. И мне было крайне любопытно узнать, хочет ли твоя драгоценная Беллатрикс Блэк подняться или спуститься. Беллатрикс удивлённо вскинула взгляд, когда к ним подошла Джинни и без всяких споров принялась отрывать полосу от своей форменной куртки, чтобы стянуть рану на её боку. На лице у неё было такое выражение, что спорить не осмелился бы никто. Как бы Джинни ни колебалась, привязанность Гермионы, по-видимому, оказалась достаточно веским доводом: она всё же помогала. Белла перевела взгляд с Гермионы на евнуха, и её внезапно озарило. Вода Смерти. По спине поползло холодное чувство отрешённости. Невысказанный вопрос, висевший в воздухе с самого момента, как они вошли сюда, заключался в том, кем — или чем — на самом деле является Элааис. Белла вспомнила слова, сказанные тринадцать столетий назад. Нет. Я как раз намерен ему подчиниться. Просто он не понимает последствий. — Ты умер, — сказала Белла евнуху. — Умер и подчинился ему. Ты разобрал храм камень за камнем. — Разумеется! — Значит, сейчас мы под землёй. Эта палата обрушена. — Разумеется! Белла увидела, как на лицах остальных проступает ужас, но не обратила на это никакого внимания. Она усмехнулась и отсалютовала Элааису, хотя лицо у неё блестело от пота — боль и шок от раны никуда не делись. — Немногие маги, думаю, могли бы сравниться с тобой умом. Это Выручай-комната. Мёртвая Выручай-комната — такая же, как теперь и та, что в Хогвартсе. Но живой магический конструкт на самом деле никогда не умирает до конца. Ты — призрак, но внутри мёртвой Выручай-комнаты можешь иметь всё, чего пожелаешь. Ты можешь убить любого, кто пойдёт Путём Анаит. Можешь схватить человека за горло, как будто у тебя всё ещё есть физическое тело, способное воздействовать на материальный мир; можешь заставить кого-то пережить твоё прошлое с такой достоверностью, что меч оставит у неё в боку настоящую рану; можешь творить магию со всей полнотой живой силы. Ты можешь помнить будущее, наступившее уже после твоей смерти, а ни один обычный призрак на такое не способен. В своих четырёх призрачных стенах ты почти бог. Ты создал всё это при помощи Воды Смерти, чтобы путь на Гору оставался открытым даже тогда, когда ты подчинился приказу Умара и действительно уничтожил храм. — То, что мертво, умереть не может, — прошептала Тонкс с каким-то напуганным восхищением. — Есть двое врат, Беллатрикс Блэк. Выбирай мудро. Смеясь, Элааис повернулся в сторону и взмахом Рабдоса открыл в дальней от входа стене проход в скале, после чего снова посмотрел на Ларису. — Лариса Сергеевна Нарышкина — ты, что пережила Мусасир так же, как и я, как женщина ножа; если хочешь жить в этом времени и не дать прошлому преследовать тебя, пока ты не иссохнешь и не умрёшь, скажу прямо: Симург должен взлететь. Делай, что должна. Беллатрикс замерла и обернулась. — Ты хочешь натравить её на меня, призрак? — Нет — этот выбор ты сделаешь сама, в собственном сердце! — Что ж, пусть так! Мне и без того уже уготован ад, и назад я не поверну. С яростной силой чувств, разожжённых болью, потрясением, изумлением и ожиданием, Беллатрикс снова повернулась к выходу на Путь Анаит. — Между двумя твоими вратами я выберу верно. Когда они вышли из мёртвой комнаты, смех Элааиса тревожно покатился за ними, но Гермиона тесно прижалась к Беллатрикс и помогла ей идти. И уже перед тем, как путь за ними закрылся, голос евнуха донёсся ещё раз: — Помните о Пути Ази Дахаки. Гермиона резко втянула воздух. — Милая, что это за второй путь? — спросила Белла, пока они спускались всё ниже по тоннелю, высеченному в скале. — Белла, — Гермиона, собирая из обрывков памяти то, что осталось от краткого опыта чужой прошлой жизни, заговорила глухо, — это дорога к горе через темницу Ази Дахаки, Владыки Десяти Тысяч Змей. Это путь тьмы. Именно от него и должен был хранить храм — с тех пор как Рустам основал его, победив Ази Дахаку и заточив его. Мы пошли путём света, а путь тьмы… По нему как раз шли Кэрроу. Мы участвуем в гонке. Они уже могут быть там.

***

Как бы Гермиона ни старалась держаться и быть сильной ради раненой Беллы, она и сама временами плакала, опираясь на Ларису, которая пыталась быть сильной уже ради неё. Теперь все трое пережили это. Прошлое. Мёртвое прошлое. Они успели узнать тех, кто давно был погребён в пыли веков. Гермиона помнила жрецов и жриц храма и смутно понимала гамбит, который пытался разыграть Элааис, зарывая надежду на будущее в смерть и разрушение всех вокруг себя. Но то были живые, настоящие люди, и их убил тот, кого они считали предателем собственного народа и дела, не понимая длинной игры, которую вёл евнух. И вправду горькая это была пыль. Неудивительно, что Элааис стал столь могучим призраком, даже помимо своей мёртвой Выручай-комнаты в храме. Когда они наконец вышли из тоннеля, перед ними было озеро. Сам тоннель казался почти бессмысленным: он просто выводил у подножия холма, минуя дорогу, прямо к камням у самой воды. Между каменистым берегом и скалой острова, который и был горой, лежал узкий пролив; но Гермиона смутно вспоминала разговоры храмовых жрецов и жриц, шевелящиеся на краю памяти, словно она и вправду прожила всё это. — Идём. Там есть проход — если идти совершенно прямо, волны не такие сильные, чтобы сбить с ног. Она ступила первой, и шаг за шагом её сапоги попадали на мегалитические камни, уложенные в сцепленные между собой шестиугольные узоры и образующие затопленную дамбу через пролив. Вода медленно поднялась, сперва наполняя сапоги, потом пропитывая штанины, потом дотягиваясь до бёдер, а в случае Беллы — и до самой талии, — но после этого стала убывать, и они осторожно поднялись к острову. К острову, который был целым, настоящим, завершённым — не миражом, а огромной горой. Горой, на которую им каким-то образом предстояло подняться до высоты в шесть тысяч метров, промокнув до нитки. Добравшись до другого берега, Джинни и Драко собрали выброшенный водой плавник; Тонкс настояла, чтобы наложить на рану тёти несколько целительных заклинаний, и вскоре заполыхал костёр, пока они сушили друг друга чарами. Лето ещё не кончилось, но все прекрасно знали: как только солнце зайдёт, на этой горе станет мучительно, мучительно холодно. — Сейчас ведь утро, да? — растерянно спросила Джинни, не понимая, сколько времени прошло внутри той комнаты. — Да, но на шеститысячник за один день не поднимешься, — пробормотала Лариса. — Если честно, нам понадобится дополнительный кислород. Мы не акклиматизировались. Подъём будет зверский. Маршрут не легче Килиманджаро; может, особого снаряжения и не потребуется, но умереть всё равно можно, если не быть осторожным или не иметь должной подготовки. Гермиона смотрела в огонь. — Вообще-то, — она кашлянула, — мне кажется, пока мы держимся пути, мы можем идти как угодно. Белла, почему бы тебе просто не долететь до вершины? Ты ведь научилась летать без метлы у Волан-де-Морта, верно? — Там по меньшей мере двое Пожирателей смерти, Гермиона. Моя тётя — сильная ведьма, но не настолько сильная, чтобы в одиночку справиться со всей их компанией, если они сами сумеют добраться до вершины, — вмешалась Тонкс. — Тогда аппарируем, — Лариса поднялась. — Это место меня коснулось, оно меня узнаёт. Дайте мне попробовать. — Если не сработает, это тебя убьёт, — поспешно сказал Драко. — Ты уже и так довела себя до предела, Лариса Сергеевна. Это риск смерти и, возможно, впустую. Напомню, что аппарировать в месте, мощно сокрытом магией, — значит идти лоб в лоб против самой защитной магии. — Я проверю. Если место признает меня, признает и Гермиону, и тогда она сможет дезаппарировать к вам и поднять всех наверх. Если нет, значит, я отдала жизнь за свою страну и свой народ, вот и всё. Прежде чем кто-либо успел её остановить, Лариса отсалютовала и сжала палочку. Вспышка и она исчезла. Гермиона зажмурилась и заплакала. — Чёрт, чёрт, чёрт… У меня чувство, будто она разваливается на части и хочет умереть. — Но мужество и удача обречённых всё ещё с ней, — мягко сказала Луна. Она смотрела на вершину, и остальные проследили за её взглядом. Оттуда мигал яркий сигнальный огонь, посылая им знакомые узоры военного сигнального кода. Гермиона поднялась на ноги. — Ну, пошли. Я не оставлю Ларису там одну ни на минуту дольше, чем необходимо. Они взялись за руки, и Гермиона подняла палочку. Чудовищным, выворачивающим усилием она швырнула их к вершине горы — к чёткому образу, который можно было прочно удержать в голове. В то мгновение время будто замедлилось, превратившись в вязкий, уродливый сироп, в котором сама мысль двигалась медленно и неуверенно. Их поглотила сила. Гермиона увидела пещеры в чреве горы. Увидела чёрную дверь. Она была квадратной и маленькой, едва достаточной, чтобы высокий мужчина мог пройти через неё, не сгибаясь, но внутри неё горел миллиард звёзд. Зияющее чувство гибели полоснуло её душу ледяным клинком. А потом всё сорвалось назад, будто чья-то рука вынуждена была их отпустить; перед глазами стало сплошное белое и ничего больше, а затем, затем они уже стояли на кромке кратера. Внизу лежало замёрзшее кратерное озеро. Край кратера был совершенно цел; если только вода не перельётся через него — а до берега им предстояло спускаться не меньше чем на тысячу футов, так что это казалось маловероятным, — она никогда не выйдет наружу и не потечёт за пределы чаши. И, невозможно, нелепо — хотя с магией ничего на самом деле невозможного не бывает, — вокруг озера виднелась кольцевая роща. Озеро Анаит. Гермиона отсалютовала Ларисе, и та слабо улыбнулась. Солнце ещё не поднялось внутрь кратера, скрытое его краем. Вместе они поспешили вниз через снег, лёд и осыпи к озеру, а Белла берегла всё ещё заживающий бок. Они достигли леса. Это были яблони с золотыми яблоками — все до одной. Снег примерз к ветвям, листья застыли на них, яблоки висели заледеневшими, словно снег и лёд обрушились внезапно и навсегда законсервировали здесь память, сон о лете. Лариса остановилась у самого обледенелого берега. Первые лучи рассвета уже подкрадывались по краю кратера, вычерчивая на противоположной стороне полоску света, которая постепенно спускалась к озеру. И по мере её движения снег и лёд под нею мгновенно таяли — магически, с невозможной быстротой, с какой солнечный свет никогда не растопил бы их в обычном мире. — Завеса поднята в обе стороны! — воскликнула Тонкс. — Солнечный жар снова действует внутри кратера. Я уже не уверена, что вулкан вообще ещё скрыт. — Да, — согласилась Гермиона. Она обернулась к одному из деревьев, вспоминая крупицу знания из своего живого сна, из памяти других жрецов и жриц. — И Симурга нужно накормить, — добавила она почти шёпотом. Коснувшись золотого яблока палочкой, она наложила согревающее и оживляющее заклинание. Яблоко мгновенно вернулось к целостности, оттаяло и засияло теплом. Это было яблоко бессмертия, здоровья, исцеления. Пищей Симурга были не люди и великую птицу возрождения и жизни лишили её на тринадцать столетий. Магическая война выжженной земли. Война Элааиса против ислама — месть хранителей храма Анаит. Медленное, неуклонное иссушение и утрата пахотной земли, подтачивавшие сердце исламского мира на протяжении всей его истории, усугублённые ещё и разрушением канатов монголами. Когда-то Ближний Восток был куда плодороднее, чем теперь. И всё это было сделано нарочно, чтобы подточить силу последователей Мухаммеда и армии ислама. Могущественный, но невероятно тонкий магический замысел превратил сады Вавилона в пыль — таким образом, который маглы сочли бы естественным продолжением иссушения климата после окончания последнего ледникового периода. Но магия медленно, исподволь делала своё дело. А вернее — не делала вообще никакой магии. Какой-то древний и могущественный дар Всевышнего когда-то сделал эту землю плодородной и, быть может, вообще породил человеческую цивилизацию. А Элааис лишь усыпил его. Платой, которую евнух получил за то, что так ловко переиграл Кощея, был лишь мимолётный захват бессмертия самим колдуном и ничего более. И Гермиона поняла, что должно случиться, чтобы её подруга выжила. Она поняла и то, в чём, по её мнению, заключалось испытание Беллы. Прекрасная, прекрасная Белла, застывшая между Вратами Анаит и Вратами Ази Дахаки — между Озером и Дверью Милиарда Звёзд. Симург должен был взлететь снова. Она схватила яблоко и со всей силы швырнула его на озеро. Оно упало на лёд в десятках метров от берега, в тонком высокогорном воздухе, который уже заставлял её дышать резко и тяжело. Солнце перевалило через край кратера, и внутрь хлынул свет. Лёд треснул. Все в их маленьком отряде замерли и смотрели. Трещины побежали дальше, и вдруг ледяные пласты вздыбились, когда из воды поднялся светящийся клюв, больше конской головы, и яблоко исчезло в нём. Под водой был виден тусклый, дрожащий свет. Словно Фоукс, только вознесённый до исполинских размеров, — сияющий, сотканный из энергии, из чистой энергии; больше великана; с размахом крыльев, достойным Птицы-гром и превосходящим многие самолёты; переливающийся тысячей цветов, радужный в свете рассвета, — Симург поднялся из озера, и Вода Жизни посыпалась с него сверкающими брызгами; его крылья били воздух, и он возносился в разреженное небо над горами. Оставляя за собой светящийся золотой след магической силы, взмахнув хвостовыми перьями, чтобы стряхнуть последние капли воды, он поднимался и поднимался, затем радостно сделал пируэт в воздухе, повернул на северо-восток и унёсся прочь с невероятной скоростью. Гермиона опустилась на колени — смеялась и плакала. Снег и лёд исчезли из рощи. Деревья ожили. Лёд уходил с озера. Мир снова казался юным и магическим. Магия снова казалась прекрасной — такой, какой была, когда Гермиона была ребёнком в Хогвартсе, ещё до того, как Волан-де-Морт вытащил на свет всю уродливость и всю гниль волшебного мира и не научил её, что магия — всего лишь орудие, которым можно творить и добро, и зло, точно так же, как пистолетом у неё на поясе. Казалось, вместе с полётом Огненной Птицы в мир вернулась надежда. Но некоторые сердца не могли не отозваться на это зрелище алчностью.