Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

Покой, оставшийся после полёта Симурга, сам по себе был магией. Даже его отзвук наполнял тех, кто видел его, ликующей лёгкостью. Маленький отряд устроился на солнечном берегу озера. Лариса смеялась, и голубые глаза её сияли, будто с плеч наконец свалилась страшная тяжесть. Гермионе и самой впервые казалось, что, быть может, она сумеет оставить позади то, что с ней только что произошло. Но это не означало, что изменилось всё. Посреди этого тихого праздника Белла ускользнула в рощу. Остальные едва успели заметить её отсутствие и только начали переглядываться, когда она снова вышла к ним, уже жуя золотое яблоко. — Триумф, — объявила она всем сразу, на миг подняв яблоко в воздух, прежде чем снова откусить. — Мы прошли испытание, а это — плоды победы. Всех на секунду кольнуло беспокойство. Гермиона не могла толком сказать, в чём дело, но ясно видела, что по крайней мере Лариса и Луна чувствуют то же самое. Это было явственное ощущение неправильности. И, кроме того, умом она понимала: Белла ещё вовсе не прошла испытание. — Белла… я думала, ты будешь осторожна? — И была. Меня ничто не остановило. В снах евнуха я испытание прошла, и ждать мне уже осточертело. Теперь — теперь я исцелюсь полностью. Симургу яблок хватит. Луна молча поднялась из круга, который они образовали. — Я займусь прорицанием, — коротко сказала она и отошла. Беллатрикс проследила за ней взглядом, потом пожала плечами и села. Солнце их согревало — более того, внутри кратера стояло неестественное для такой высоты тепло, — так что оставаться здесь они могли куда дольше, чем обычно позволило бы их скудное снаряжение. Тонкс посмотрела на Гермиону и медленно покачала головой. Обе знали, что это опасно. Но, с другой стороны, Кощей прожил века благодаря Яблокам, взращённым Водой Жизни. И между ними оставалось невысказанным, насколько Белла и Гермиона теперь близки. При данных обстоятельствах Тонкс, похоже, решила пока отложить это в сторону. Глядя на женщину, в которую влюбилась, Гермиона медленно вдохнула. Вокруг Беллатрикс мерцали крошечные золотые пылинки. Та сидела с закрытыми глазами, скрестив ноги, и по меркам Беллы выглядела почти умиротворённой. Они все смотрели на неё. Ещё бы не смотреть. Гермиона видела всё собственными глазами. Морщины исчезали, пыльный налёт преждевременной старости — наследие Азкабана, тягот жизни в бегах, тюремной жизни — сходил с неё без следа. Кожа подтянулась. Волосы, если уж на то пошло, стали ещё гуще, ещё кудрявее, ещё роскошнее в своей вороной черноте. Но Беллатрикс не стала моложе. В её облике по-прежнему жила та неотъемлемая зрелость, которая и делала её ею. Она всё так же оставалась женщиной за пятьдесят. Просто теперь это была женщина за пятьдесят, доведённая до абсолютного совершенства, на какое только способна женщина этого возраста, — исцелённая от всех жестокостей, которые жизнь нанесла её телу, кроме самих прожитых лет. Преображение было поразительным, но тонким. Будто Беллатрикс, прожив все свои годы, всё же получила возможность прожить их заново — в безупречной мягкости, здоровье и силе, принимая каждый раз верное решение ради сохранения себя, выбирая пищу, образ жизни и каждое последствие так, как выбрала бы ведьма в совершенном здравии, в том возрасте, когда ведьма всё ещё может быть ослепительно прекрасна, ведь ведьмы без труда живут больше века. Золотые искры вокруг неё погасли, и несколько человек ахнули, увидев, каким стал результат яблока, которое только что съела Белла. Она открыла глаза, оглядела всех и расплылась в победной улыбке. — Ну? Насколько моложе я стала? — Ну, это… оно… в общем, всё… исцелило тебя, — попыталась объяснить Гермиона и тут же втянула воздух. Лицо Беллатрикс застыло. — Что это, к чёрту, должно значить? — Ты и правда стала моложе, но… в том-то и дело, что ушли именно повреждения, — Гермиона не хотела говорить, что Белла красива; на самом деле она была почти невыносимо прекрасной и раньше, — не потому, что это было бы неправдой, а потому, что теперь она была невыносимо прекрасна и это, скорее всего, только привело бы Беллу в ярость. Глаза Беллатрикс опасно сверкнули. Теперь она стянула перчатку, но золотая рука по-прежнему была на месте. Она настолько к ней привыкла, что ей и впрямь пришлось взглянуть на собственную кисть, чтобы увидеть: та не исцелилась, и лицо её застыло, пока она смотрела на неё. — ЧЁРТ! ЧЁРТ БЫ ВСЁ ПОБРАЛ! — тёмная ведьма взорвалась, вскакивая на ноги. — Так оно вообще ничего не сделало? Я всё ещё это чувствую! Всё ещё чувствую! — Тётя, да ты только в зеркало на себя посмотри! Ты же сама видишь, что оно что-то сделало! — Тонкс тоже вскочила, пытаясь вмешаться. Гермиона поднялась вслед за ней и шагнула к Беллатрикс, но та грубо протолкнулась мимо. — Чёрт, я хотела вернуть себе эти годы! Я хотела вернуть то, что у меня отнял Азкабан! ЧЁРТ БЫ ВСЁ ПОБРАЛ! Дело не во внешности — дело в Азкабане! В Азкабане! Она резко развернулась и побежала в яблоневую рощу, и Гермиона готова была поклясться, что увидела у неё на лице слёзы. У Гермионы сердце ухнуло вниз. Яблоки не могли дать Белле того, чего она хотела. Они исцелили большую часть физического разрушения — всё, что не было магическим. Но магические раны? Душевную травму? С какой стати Вода Жизни должна была исцелять и это? В конце концов, Вода Жизни лечила тела. Белле не следовало возлагать на неё таких надежд. Но перед болью и состраданием, нахлынувшими на Гермиону, это почти ничего не значило. Беллатрикс возложила на это место надежду родиться заново, и теперь эти надежды рушились у неё на глазах. Лёгкого выхода для неё не существовало. Женщине, которую Гермиона любила, предстояло смотреть в будущее, где прошлое оставалось с ней, где волны Азкабана так никогда и не сотрутся с её души. А где-то там, среди рощи, была Беллатрикс — на вершине горы, в центре кальдеры, с врагами поблизости и без всякой связи с внешним миром. Гермиона устало повернулась к лагерю. — Я надеюсь… я надеюсь, она вернётся, когда успокоится. О боже, как же я на это надеюсь. Но не дойдя до лагеря, она передумала и снова повернула назад.

***

Беллатрикс Блэк шла одна сквозь рощу, не обращая внимания на бесчисленные золотые яблоки, свисавшие вокруг и искушавшие её. Вместо этого она снова и снова смотрела на золотую кисть, отмечавшую её искусственную левую руку. Перчатку она бросила в лагере и теперь, едва осмеливаясь опустить взгляд, всякий раз была вынуждена видеть напоминание об ампутации. Боль, удовольствие, прикосновение — всё передавалось одинаково. В ней не было той живой податливости, того отклика, как у обычной руки из плоти… Но Белла всё равно не могла не вспомнить, как исступлённо Гермиона отзывалась на тугую кожу хорошей перчатки, натянутой на эту руку, когда они занимались сексом. Найдя кромку озера у самого края рощи, она быстро наложила заклинание и увидела, как Вода Жизни — такая манящая и теперь вдруг кажущаяся такой тщетной — превратилась перед ней в безупречно гладкое зеркало. Значит, всё так и есть. Яблоко дало ей прекрасный запас здоровья и сил, исцелило тело. Но не могло вернуть ей годы. Горечь поднялась в ней — великая и страшная. И всё же оставалась крошечная надежда: возможно, яблоко хотя бы удержит годы вдали. И это уже имело бы свою цену; утешительный приз. Контролировать путь к роще — значит есть её плоды, когда мне вздумается. Я по крайней мере смогу прожить столько же, сколько Кощей, а то и дольше, если не буду такой дурой. Именно этого на самом деле и хотел Волан-де-Морт. Да, он жил бы вечно, но с годами всё больше увядал бы, сила его слабела бы, тело делалось всё более иссохшим. Эти яблоки позволили бы сохранить его в расцвете сил навсегда. Искушение прошло в один миг. Обратной дороги не было. Вернуться — значило в конце концов предать и обречь на смерть Цисси, Энди, Драко и, да, Тонкс. И рано или поздно Волан-де-Морт всё равно убил бы её, даже если поначалу решил бы, что она ему ещё нужна. И Гермиону. Не забывай о Гермионе. Белла скривилась и снова посмотрела в воду; волосы её под случайным порывом ветра взметнулись, безумные, спутанные после приключений последних двух дней. Она не спала почти тридцать шесть часов, но чувствовала себя такой полной сил, такой бодрой под действием Золотого Яблока, что даже мысли об алкоголе не возникало, а ведь раньше он стал ей почти родным. Быть может, даже зависимость была исцелена, и одна эта мысль заставила её ненадолго замереть и улыбнуться, представив, как она заставляет Гермиону съесть дольку и освобождает её от магловских раковых палочек. Дельфи нужна мать. Тёмная мысль скользнула в сознание — решение проблемы Волан-де-Морта, решение, которое когда-то подсказала сама Гермиона. Беллатрикс тихо отступила от озера. Если всё, что она читала в персидских книгах о магии, было верно, Симург вернётся с вечерним солнцем. Те же легенды говорили и всё, что нужно было знать о горе. Заставив себя ещё раз посмотреть на золотую руку, Белла отвернулась и пошла обратно в густую рощу. Она подняла взгляд и замерла. В стене кальдеры виднелось нечто вроде крошечного храмового грота. И в него только что вошла фигура. Кто-то не в форме, а в чёрном. Беллатрикс потянулась к палочке и двинулась туда. Колонны, украшенные страшными, извивающимися клубками змей, подсказывали ей, что, возможно, она нашла второй путь — путь Ази Дахаки. Теперь вопрос был только в том, кто им воспользовался, если она вообще что-то увидела, а не померещилось. И вслед за этим пришло жадное, завистливое чувство: они нашли путь раньше меня. Эта жадность поднялась из тёмной мысли в сердце, и именно она помешала ей позвать остальных. Возможно, с тем, что скрыто внизу, я смогу сама победить Волан-де-Морта. Не впервые эта мысль приходила ей в голову, потому что задача победить Волан-де-Морта была именно тем, что не давало ей спать по ночам, что наполняло страхом за подлинный конец её семьи, страхом, что все их победы в итоге окажутся напрасными. В конце концов, Волан-де-Морта невозможно было победить; его нельзя было убить. Оба мальчика, которые могли бы совершить это, лежали в могиле и уже не могли вернуться в мир живых. Но пророчество было лишь земным пророчеством. Из всего, что она читала, следовало: Ази Дахака принадлежал совсем иной силе — и этой силой ведьма или колдун, достаточно могущественные, могли осторожно овладеть. Он ведь был не демоном, а человеком, которого демон изменил. Быть может, она смогла бы закончить войну за один вечер, и тогда все были бы в безопасности: Дельфи, Цисси, Энди, Драко, Тонкс — и, да, Гермиона. С грацией хищницы она скользнула в сердце горы.

***

С лёгкой рябью вход вынес её куда глубже в гору, чем могла бы уходить обычная пещера. Древние каменные врата, словно портключ, позволили ей спуститься вниз. Ярость и горечь не давали страху пробиться внутрь, а если впереди ещё враги — что ж, чем больше вызов, тем громче победа. Лишь какая-то малая часть её сознания, даже сквозь гнев, пыталась напомнить: быть может, испытание она всё же не прошла. Быть может, она просто сама толкнула себя в объятия его продолжения. В палате царила кромешная тьма, и Беллатрикс осторожно наложила заклинание, позволявшее ей видеть без собственного света. Тесаная скала, прорезанная ашларовыми колоннами, казалась невообразимо древней. На стенах были письмена, пиктограммы; Беллатрикс не могла сразу сказать, были ли это магические руны, — они тоже казались немыслимо древними, старше любого рунического письма, которое ей доводилось знать. Старыми, как сама Атлантида… Впереди послышались шаги. Беллатрикс другим заклинанием приглушила собственные и двинулась дальше, прижимаясь к стене. Она свернула за угол, и увидела, как в потолке поблёскивают чёрные опалы, точно тёмные звёзды, злой узор красоты над головами. Камни, которые могли быть только из Австралии, — из эпохи, когда о ней ещё никто не знал. Магия её палочки отбила первые обезоруживающие заклинания, внезапно брошенные группой волшебников впереди. Вспышки магии в этой палате казались мёртвыми, приглушёнными. Алекто. Амикус. Долохов. Трое Пожирателей смерти. На одно мгновение Беллатрикс удерживала их всех. Они меня ждали. Глаза её сузились, и она скривилась от собственной глупой ярости. Ну конечно они её ждали. — Надо же, надо же, а ты хорошо выглядишь. Похоже, измена идёт тебе на пользу, — шагнул вперёд Антонин Долохов; палочка его выгнулась дугой и заискрилась магией, ударяя в палочку Беллатрикс. — Хотя, конечно, дело всего лишь в том, что ты не смогла устоять перед магическим яблочком, Белла. — Вы и сами уже наверху побывали, — отозвалась Белла, уже напрягаясь под нападением троих. И тут она увидела это — то, что заставило её замереть. Совершенно квадратная дверь, будто высеченная из единого блока обсидиана и при этом безукоризненно гладкая, вставленная в тонко отёсанную ашларовую раму. Дверь. Беллатрикс упёрлась сапогами и навалилась спиной на дальнюю стену. — Только не говори, что сам бы не польстился! — Я пришёл сюда за другим, — с усмешкой ответил Долохов и яростным шквалом заклинаний прижал Беллу к стене; а потом, когда Кэрроу подключились со стороны, обрушив на неё проклятия с фланга, он подсёк её заклинанием. Она резко вдохнула, падая вперёд, и успела упереться. О да, в этот момент она поняла, что именно собирается сделать Долохов. Он повернулся к Двери, и какое бы незавершённое заклятие ни лежало на ней, какую бы формулу он ни выучил… палочка его дёрнулась. Появилась трещина. Море звёзд… А над ними — зияющая, чернильная, теневая чернота. Беллатрикс почувствовала, как невообразимая сила хватает её и тащит вперёд. — Мне очень жаль, Белла, но видишь ли, ты всё же не предала Нашего Лорда — по-настоящему не предала, — сказал Долохов, и в голосе его звучало почти благоговейное восхищение. — Мы здесь не затем, чтобы принести Ему яблоки. Мы здесь, чтобы отдать Ему Портал Хешма. Ни ты, ни мы, никто из нас не понимал, для чего на самом деле служил Рабдос Кощея Бессмертного, — пока Он сам не соизволил открыть нам это. Нечто, похожее на щупальце из чистой черноты, зашевелилось и начало просачиваться через дверь. Долохов умолк. Белла, одну за другой бросая чары, пытаясь выдернуть себя обратно, на мгновение всё же удержалась на месте. Она чувствовала, как вокруг неё давит Разум, и в ветре шепчет обещание: Отдай мне свою жизнь, и я дам тебе свою. Оно эхом било в сознание с чудовищной силой, крушило её способность сопротивляться. Оно обещало ей весь мир, если она даст ему души. Ледяной ужас прокатился по ней. Нет. Сделку с этим чудовищем, с этой тварью страшнее любого кошмара, она заключать не станет. Это слишком напоминало муку Азкабана. Лучше небытие, чем подчинение. Она приготовилась встретить конец. Чёткий перестук сапог по камню. Шорох пальто. Магическое лассо метнулось вперёд, крепко обвилось вокруг Беллы и рвануло её назад, к стене. Там стояла Гермиона. Во тьме, печальная, отчаянная, решительная — быть может, грязнокровка никогда не была прекраснее, чем тогда, когда ей было за что драться. Другая часть её сознания обрушила на этот въевшийся импульс проклятие. Гермиона. Гермиона. Гермиона! Назови её по имени, даже если это в последний раз! — ГЕРМИОНА!

***

Жрицам Анаита не открывали всех тайн глубин этого, Истинного Дамаванда, Истинного Арарата. Но того, чему их учили, всё же хватало. Память Гермионы охватывала лишь три дня, когда храм готовился к собственному уничтожению; она узнала очень немногое. Но всё же знала достаточно: космический ужас по ту сторону Двери был непостижим, однако сама система силы, оживлённая водой Богини и удерживавшая его на месте, была колоссальным действом. Знаний у Гермионы было мало, а те варианты, которые зафиксировали жрицы прошлого, отнюдь не были приятными. И всё же в этой тьме, в самом запахе отчаяния в воздухе, Гермиона чувствовала нечто знакомое. Смрад наслаждения отчаянием, довольства в аду, конца всякого человеческого утешения. Смрад чего-то, что предпочитало кошмары пустоте. Если бы Ази Дахака не сделал себя Тёмным Царём, то сам Хешм вырвался бы наружу и установил своё собственное владычество над миром. Так говорило пророчество. Но в крике Беллы она нашла готовую храбрость встретить, возможно, величайшее зло во всём Космосе. Палочка уже пела в её руке, разбрасывая магию с тонким свистом в воздухе. Но Кэрроу и Долохов были ничем — сущим пиф-пафом на фоне подлинной угрозы. Беллатрикс неумолимо тащило к Двери, и защититься ей было нечем. А вот у Гермионы, возможно, было. Сплетая сложный щит, который заставил её сместиться в сторону Беллы, она крикнула той: — Держись! А затем снова подняла палочку, вызывая самое счастливое воспоминание. — Экспекто Патронум! Не сработало. Из палочки вырвалось несколько серебристых вспышек и ничего больше. Кэрроу насмешливо захохотали. Долохов оказался куда профессиональнее: он тут же атаковал и заставил её отступить, оттесняя от Беллатрикс, в то время как мимолётное движение того щупальца едва не коснулось её сапога. Краем глаза Гермиона успела увидеть в глазах Беллы настоящий страх. Почему?.. Почему я не могу? Воспоминания о прошлом больше не приносили Гермионе Грейнджер радости. Но Белла сейчас умрёт или, хуже того, подвергнется чему-то страшнее смерти. Она качнулась на каблуках. В отчаянии, в последней тонущей искре надежды, она подумала об Осло — о диких поцелуях, о чистом счастье, которое разделила с Беллой, пока они слушали винил, густой, тёплый звук музыки, любимой ими обеими. Кэрроу не были готовы к тому, что у неё получится. — Экспекто Патронум! Её Выдра вступила в бой и ринулась вперёд так, словно точно знала, что нужно сделать: встать между щупальцем судьбы, пришедшей из-за пределов самого ада, и Беллой. Их столкновение породило яростную россыпь серебряных искр — ничего подобного Гермиона не видела ни в одной схватке патронуса с дементором. Даже Пожиратели смерти отвлеклись, поражённые. Патронус Гермионы жалобно всхлипнул, будто Выдре было больно; но она устояла — точно так же, как и сама Гермиона, поочерёдно ставя блоки и отбивая удары Долохова. Но щупальце отпрянуло, хлестнув назад, и отвернулось от Беллатрикс. Оно заскользило по палате, расширяясь, разрастаясь, всё дальше вылезая через дверь, но теперь уже в сторону Пожирателей смерти. Перед Гермионой встала голая истина: дверь уже открыта. Закрыть её можно было лишь одним из тех двух страшных способов, о которых она узнала из трёх дней своего прошлого, из времён Рустама. Требовалась судьба хуже смерти, и было у неё две разновидности. Одна — живое уничтожение. Именно это взял на себя когда-то Ази Дахака, утверждая, что иначе демон Хешм уничтожит мир. Об этом невозможно было даже думать. Для Гермионы — и, молилась она, для Беллы тоже. Второй способ был жертвой. Просто и ясно. Ну а демон Хешм в эту самую минуту уже выползал из Двери, и сами Пожиратели смерти, кажется, совершенно не понимали, что любой из них может стать тем, чем когда-то стал Ази Дахака. Возможно, даже Волан-де-Морт этого не осознал. У Гермионы была секунда на решение, потому что существовал ещё один выход. Щупальце росло. Скоро угроза нависнет уже не только над ней и Беллой, но над всем миром. Я обрекаю человека на судьбу хуже смерти. Палочка Гермионы взметнулась снова, ещё один сложный блок выиграл ей время. А потом она отвернулась не только от Долохова — слишком умного и умелого, чтобы попасться на это, — но и от Алекто, и выбрала самого слабого из троих: её брата. Где-то внутри себя Гермиона нашла ту жестокую твёрдость, которая нужна, чтобы убить и сделать нечто хуже убийства, когда перед тобой раскрывается беспощадная необходимость. Второе заклинание сбило Амикуса Кэрроу с ног и швырнуло прямо к двери. Во время схватки он держался позади, по своей обычной трусости и осторожности, — и, возможно, только поэтому Беллатрикс вообще дожила до того момента, когда Гермиона смогла вытащить её, — но на милосердие теперь не оставалось даже мысли. Его тело пересеклось со щупальцем кошмара, и в один по-настоящему ужасный миг вспыхнуло чёрным, обведённым ореолом белого света, а потом исчезло. Дверь захлопнулась. Беллу метнуло к Гермионе остаточной силой лассо, а лицо Алекто Кэрроу исказилось — сначала шок, потом ужас, потом ночной, нечеловеческий гнев, вся та волна чувств, которая накрывает, когда у тебя на глазах гибнет родной брат. Гермиона рванулась обратно к Долохову, но было уже поздно. Спасли её не собственные усилия, а Белла. Беллатрикс успела вытянуть ногу и с силой пнуть Гермиону. Пока она падала, убийственное проклятие Долохова врезалось в ашларовую кладку за её спиной и выбило один из каменных блоков, который рухнул Гермионе на спину; но именно это быстрое, грубое физическое движение и спасло ей жизнь, потому что Гермиона до последнего мгновения была всецело поглощена тем, что только что закрыла Дверь, — вплоть до того момента, когда камень обрушился на неё с яростью почти попавшего в стену смертельного проклятия. Удар принёс Гермионе нестерпимую боль, но Беллатрикс, вырвавшись из груды камней с палочкой в руке, схватила её и потащила прочь, прочь к порталу в кальдеру, так быстро, как только могла. — Ты не дала мне умереть — и я тебе не дам, милая! — закричала Белла, волоча Гермиону за собой с невозможной для её невысокой фигуры силой, рождённой чистым адреналином и отчаянием. Тень улыбки тронула губы Гермионы. — М-м-г. Ты красивая. Наконец сумев высвободить палочку из непрерывной обороны — пока Гермиона, которую тащили по полу, неловко выбрасывала одно-два жалких Протего, — Беллатрикс всё же наложила облегчающее заклинание и закинула Гермиону на плечо по-пожарному, не переставая при этом сражаться палочкой. Оглушённая, испытывающая такую боль, которую за всю жизнь превосходило лишь Круцио, Гермиона всё же улыбалась, когда древний портальный проход швырнул их обратно в кальдеру; лицо её было натянуто от боли, горело, по телу стекал холодный пот, шок уже захватывал её целиком. Но Белла — двумя руками, одной золотой и одной живой, из плоти — несла её вниз, к лагерю.

***

— Тонкс, приготовься, сейчас на нас нападут! И Гермиона тяжело ранена! — крикнула Беллатрикс, едва увидев остальных; короткое заклинание с палочкой, свободно свисавшей в руке, а эмоции за ним были всё ещё достаточно сильны, чтобы усилить голос и донести его далеко. Надо отдать Тонкс должное: она тут же послала предупреждающий сигнал, надеясь, что вооружённый паром и войска на берегу его увидят, — взлетающую и взрывающуюся звезду, рождённую её палочкой. Потом развернула остальных в оборонительный строй. В ней есть всё блэковское, что имеет значение, — с невольным фырканьем решила Белла. Дочь Андромеды была достойна Андромеды. И… того, чтобы быть её племянницей. — Давай, — прошептала она Гермионе, пока думала об этом и несла её дальше, к самому берегу озера. — Ещё чуть-чуть, и мы тебя мигом подлатаем. План у Беллатрикс, в сущности, был простой и практичный. Едва уложив Гермиону в круг защитников, она тут же повернулась к одному из деревьев. — Беллатрикс! — воскликнула Тонкс. — Мы до сих пор не знаем, к чему приведёт, если рвать яблоки. — Племянница, — Беллатрикс пожала плечами на удивление мягко. — Позволь преподать тебе один хорошо выученный и совершенно верный чистокровный урок: не мешкай, когда обстоятельства требуют действия! На нас вот-вот нападут силы неизвестной мощи, и на кону — сам мир! Она подошла к дереву, сорвала яблоко и повернулась обратно к Гермионе; глаза её горели, волосы полыхали за спиной, как воронье знамя. — Что ты имеешь в виду? — Тонкс посмотрела мимо Беллатрикс, туда, откуда та принесла Гермиону. — Мерлин, в недрах этой горы таится чертовски много ещё чего. Наверху, может, и озеро Анаит. А внизу?.. Что ж… Она заметно содрогнулась от того, что увидела за Дверью, от того, что предложило ей силу. Я отвергла это только потому, чем оно было? Иначе искушение стало бы нестерпимым? Беллатрикс опустилась на колени и протянула золотое яблоко Гермионе. — Ешь, и хорошенько, милая, потому что, по-моему, у тебя сломана спина. — Что это было, Беллатрикс? — Тонкс подошла ближе, глядя на двух женщин и медленно качая головой. — Я… — Беллатрикс осеклась; колебание было подлинным. Убедившись, что Гермиона проглотила несколько кусочков яблока, она отвернулась от неё. Белла знала, что выражение её лица заставляет кровь в жилах Тонкс холодеть, но иного способа описать то, что она увидела, услышала и почувствовала, — даже несмотря на тот лёд, который от воспоминания разливался по её собственным венам, — не было. — Бог дементоров, — тихо закончила она, и всё её существо сочилось какой-то отрешённой безысходностью, пока она смотрела, как её племянница бледнеет, точно лёд.