Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

От этих слов по отряду медленно разлился холодок. Но Тонкс собралась, тряхнула головой и выпрямилась во весь рост. — Что ж, значит, нам тем важнее победить, генерал Блэк. Она на миг умолкла, а потом добавила уже тише: — И спасибо, что вернули Гермиону. Мне было бы не по себе, если бы она погибла из-за всей этой затеи. — Разве ты не солдат? Разве не должна быть готова пожертвовать кем угодно и чем угодно ради дела? — Я закапываю это поглубже, — ответила племянница тёте, — но всё равно чувствую. Хочешь мою исповедь? Иногда я завидую тому, как вы, Пожиратели смерти, будто бы убиваете так легко и словно без последствий. Нам было бы куда проще вас победить, если бы я тоже умела так. И, возможно, я изо всех сил пыталась этому научиться, потому что на этом этапе победа для меня важнее собственной души. Беллатрикс вспомнила Дверь и содрогнулась. — Но не всё. Не любой ценой. — Признаюсь, я никогда не думала, что услышу такое от тебя. — Что ж, Тонкс, — сказала Беллатрикс, — а я никогда не думала, что окажусь здесь. Она отвернулась и вернулась к Гермионе, глядя на неё. Вокруг той кружились светящиеся магические пылинки, и от одного их вида Белла почувствовала облегчение. Значит, Гермиона исцеляется. Ещё чуть-чуть. Кожа, закалённая и смуглая от солнца многих лет походной жизни, а поверх неё — россыпь ещё более тёмных милых веснушек, подчёркивающих черты лица. Карие глаза, в которых становилось всё больше ясности по мере того, как уходила боль. Пушистые, непокорные волосы выскользнули из шпилек, которыми Гермиона старательно удерживала их в уставном порядке, и рассыпались по траве у самого берега. Беллатрикс опустилась рядом на колени и наклонилась к ней. — Ну и зачем, милая, ты решила быть такой чёртовой дурой? — Мне пришлось спасать тебе жизнь. Беллатрикс хрипло рассмеялась и вдавила ладонь в траву. Гермиона хотела спасти ей жизнь. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но слова умерли у неё в горле, когда раздалось предупреждение Драко: — Противник на гребне! Магические пылинки вокруг Гермионы тут же исчезли, а Беллатрикс вскочила на ноги и протянула ей золотую левую руку. Среди всей этой суматохи она даже не потрудилась вернуться за перчаткой. И почему-то это больше не казалось такой уж проблемой. Их было семнадцать. Они спускались на мётлах, ринулись вниз, воспользовавшись ими, чтобы перебраться внутрь кальдеры. Палочки у них уже были наготове, заклинания срывались одно за другим, но среди них не было ни Антонина, ни Алекто. Беллатрикс успела встать как раз вовремя, когда эти двое появились через рощу: Алекто неслась вперёд, и в глазах у неё стояла смертельная злость. Её заклинания ударились о щиты Беллы, и та сдержала её резкими, скупыми взмахами палочки; те поднимали сложный, почти фрактальный щит, который держался ровно столько, чтобы магическая энергия заметалась в безумном рикошете перед наследницей Блэков. Долохов держался чуть позади, оценивал обстановку, а затем ударил именно туда, где от него было больше всего толку для его дела. Беллатрикс очень быстро оказалась заперта в поединке с ним, а яростные, взбешённые наскоки Алекто врывались в этот дуэльный ритм как случайный, хаотичный фактор, всё время отбрасывая Беллу назад и оставляя её без прикрытия. Сама по себе Алекто для Беллатрикс не значила бы почти ничего — особенно в таком заведённом состоянии, как сейчас. Но Долохов был дуэлянтом с именем, и сам по себе уже представлял бы серьёзную угрозу. А вместе они, безусловно, становились опасны — особенно при той непредсказуемой ярости Алекто, которая в эту минуту более чем оправдывала её имя. Но Белла была в своей стихии, когда дралась. Она была боевой ведьмой, воительницей по самой своей природе. Какие ещё навыки у неё вообще были? Вся взрослая жизнь состояла из войны, боя, террора, пыток. Большую часть этой жизни она служила Волан-де-Морту, но стоило ей сменить сторону, и навыки оставались теми же. Только музыка и её исследования на диком стыке магии и электричества оставались далёким сном о времени, когда всё могло сложиться иначе. Но она была здесь. Она была сейчас. Она была Беллатрикс. Она была Женщиной Войны. Кружась и разворачиваясь под музыку, слышную лишь ей одной, Белла двигалась вперёд; подол форменной юбки и жакет обвивались вокруг неё, пуговицы вспыхивали на солнце. От волшебных мантий всё это было далеко, но мантии Белла никогда особенно не жаловала. Её щиты отводили удар за ударом. Она знала, что Алекто рвётся мимо неё — к Гермионе, — и этого Белла не допустит. Солнце резко било прямо сверху. Был полдень, и в разреженном воздухе его излучение ощущалось кожей почти осязаемо, но эта жгучая теплынь была приятна в самой гуще боя. Тени от её тела, когда она уходила в атаку вращением, плясали по яркой траве, и по крайней мере в обороне она держалась так безупречно, что казалось: обоих противников она могла бы удерживать вечно. Но Беллатрикс не могла найти в себе атаку, которая отделила бы Алекто от Долохова. Пусть это было в тюремной камере и длилось всего несколько недель, между ними всё же случилась близость, след от которой в Беллатрикс ещё не выветрился — при всей той ярости, которую в ней вызывала сама мысль об измене Тёмному Лорду. Раз, другой, третий — она упускала возможность нанести смертельный удар. Для её обычно убийственной дуэльной техники это было опасной вялостью. А вокруг их маленького поединка вовсю бушевало сражение. Если уж на то пошло, искусные боевые ведьмы и волшебники, которых Долохов привёл на эту вылазку, вероятно, превосходили даже Алекто, хотя сама эта грозная Пожирательница смерти — отдельный разговор; но Белла и без того стягивала на себя немалую часть вражеской силы. Проблема состояла в том, что остальным приходилось держаться впятером против одиннадцати, а численность всё-таки имела значение, даже если Беллатрикс вычёркивала Долохова из общего уравнения. И вскоре к давлению на неё присоединились ещё двое боевых волшебников Морсмордре: их товарищи справлялись с её группой числом, и теперь Беллу наконец по-настоящему прижали. Тут Алекто метнулась вплотную. — Предательница! Сука! Мерзкая шлюха, что лакает с ладони у грязнокровки! Вот до чего ты себя довела, Белла?! Она выплёвывала эти слова на резком выдохе прямо посреди схватки, дважды пытаясь прорезать щиты Беллы Сектумсемпрой. Оба раза Беллатрикс проигнорировала возможность ответного удара. Она не хотела говорить Алекто ни единого слова. Не любила её — нет. Но что-то глубоко в животе удерживало руку от того, чтобы убить женщину, с которой она когда-то спала. Даже в тюрьме. Даже при таких обстоятельствах. Страшный удар Сектумсемпры всё же пришёлся по ней. Но не от Алекто. Это был Долохов, воспользовавшийся ситуацией. — Ах, сколько драмы на поле боя… — Авада Кедав… Но Алекто не успела закончить. — Сектумсемпра! Заклинание ударило с взрывной силой — безупречно выстроенное, раздутое яростью за ним и посланное отточенной, мощной техникой палочки. Оно вцепилось в Алекто так, словно ей в лицо и грудь вгрызся огромный кадьякский гризли; эта версия режущего заклинания была чудовищна — куда хуже того удара, что только что Долохов нанёс Белле. Алекто Кэрроу, возможно, ещё была жива. Но как долго — это уже оставалось открытым вопросом. Белла, конечно, прекрасно знала, кто это сделал. На её губах мелькнула короткая, удовлетворённая улыбка, пока она, в кровавых лохмотьях разодранной формы, снова поднималась на ноги и снова рвалась в бой.

***

Гермиона Грейнджер смотрела, как падает её жертва. Вторая жертва за день. И из той же семьи. Сектумсемпра была лишь фиговым листком отговорки «я ведь не хотела убивать» и только. На деле это было куда более убийственное заклятие, чем выстрел из пистолета. Гермиона тут же отвернулась от Алекто, позволив себе лишь мимолётную мысль. Наверное, даже хорошо, что Белла не смогла сделать это сама. Это делало её… человечнее. Белле всё ещё было не всё равно, даже когда тот момент давно канул в прошлое. И это её ослабило. А слабость была как раз тем, за что стоило сражаться. Гермиона развернулась на Долохова и вновь пошла в атаку, но Долохов встретил её уверенно, хорошим щитом. — Ты меня едва-едва ослабила — она была просто отвлекающим манёвром! — насмешливо бросил он. — И ты никакая не Беллатрикс Блэк, грязнокровка. Ты просто жалкая сучка, которая сейчас будет реветь, пока она тебе руку распарывает. Гермиона застыла на миг. Да пошёл он. Для неё это не имело никакой силы — она сама так решила. Бросив лишь краткий взгляд в сторону, чтобы убедиться, что Белла отступает, Гермиона увидела: вместо того чтобы отходить внутрь их периметра, та движется прямиком к берегу озера. Ну конечно. Отбросив — потому что сейчас были вещи гораздо важнее — размышления о том, насколько вообще мудро пить Воду Жизни прямо так, она принимала удар Долохова на удар и доверяла Беллатрикс: если сможет, та вернётся в бой, как только сможет. — Кстати, прежде чем мы зайдём слишком далеко, полковник Грейнджер, думаю, тебе стоит знать: твои друзья в безнадёжном положении. — Что-то не похоже, — ответила Гермиона, отказываясь оборачиваться. — Что ж, это я сейчас исправлю, — усмехнулся Долохов и, укрывшись за мощным щитом, на миг выломился из собственного ритма атаки, чтобы шёпотом произнести иное заклинание. За спиной Гермионы разнёсся чудовищный крик. Это был голос Драко. — Чёртовым предателям не стоит ещё и в героев играть; рано или поздно за это приходится расплачиваться, — почти задумчиво произнёс Долохов, вновь переходя в яростное наступление. Гермиона упёрлась ногами и контратаковала. Они с Драко оба провели по четыре года в этой форме. Оба знали цену. Когда положение безнадёжно, есть только один выход — идти в атаку. И потому, удерживая Долохова палочкой, выжимая из него всё, что могла, и запутывая ему картину боя, Гермиона другой рукой выхватила пистолет и пустила очередь примерно в его сторону. С ухмылкой он отвёл пули вбок. Но тут звук стрельбы вдруг стал куда злее, куда громче, и ударные очереди эхом покатились по кольцу кальдеры. Это не пистолет, — вдруг поняла Гермиона. И Долохов едва успел выжить, когда обернулся навстречу этому огню. «Галина» с парома только что перевалила через край кальдеры, оскалившись, как металлический крокодил, хотя сама едва держалась в воздухе. На вершине шеститысячной горы ей вообще не полагалось летать — и, по правде, она почти не летела. Гермиона увидела, как шасси с хлёстким ударом цепляют камни на краю кальдеры, и невольно затаила дыхание, пока хвостовой винт едва-едва не задел склон, вздымая пыль и щебень. Но эффект земли в руках упрямого пилота оказался маленьким техническим чудом. Вертолёт сползал в кальдеру на малой скорости, и Гермионе уже хотелось кричать от восторга, а захотелось ещё сильнее, когда Зоя из Пальмиры рванулась вниз, приземлилась прямо на бегу и тут же шарахнула Бомбардой в спину одному из волшебников Морсмордре; осколки разнесённых камней пробили его технику щита. Почти не способный летать, Ми-24 всё равно оставался смертельно опасен, и пилот это тут же доказал. Перевалив через гребень, он полоснул по полю боя из спаренной 30-миллиметровой автоматической пушки ГШ-30-2. Долохов с трудом успел защититься и не быть буквально разорванным неожиданным огнём вертолёта. Гермиона ушла в сторону и воспользовалась его замешательством, чтобы послать заклинание и вокруг атакующих волшебников Морсмордре закружила стая ярко-алых кардиналов. Затем она развернулась обратно и снова бросилась на Долохова. Пилот вертолёта, поняв необычное, но вполне ясное обозначение цели, дал залп из блоков неуправляемых ракет. Визг ракет, взрывы по скале и земле, рвущие сад Анаит, — война в небесах, война над преисподней. Война на Горе. Но к этому моменту волшебники уже были к нему готовы. Они выставили щиты, ушли в оборону, и вся мощь магловской техники оказалась бессильна. Мгновение спустя Гермиона, несмотря на все усилия, не сумела защитить и сам вертолёт. Он рухнул на землю, всё ещё вращая винтом, разваливаясь в собственном падении; хвостовой винт оторвало, и машина, грудой исковерканного металла, пошла юзом вниз по склону. И всё же эта атака раскрыла одного из волшебников Морсмордре, и Лариса уложила его заклинанием, после которого тот уже не поднялся. В конце концов эта дерзкая, безрассудная высотная операция добилась всего, на что вообще могла надеяться: машина за одного волшебника — да и, в сущности, чуть больше.

***

Когда Вода Жизни коснулась желудка Беллатрикс, её раны затянулись мгновенно. С резким, дезориентирующим, но мощным приливом тепла разрезы, нанесённые заклинанием Долохова, исчезли, и по телу снова прокатилась волна молодой силы — той самой, что уже однажды заставила её надеяться на возвращённую молодость. Когда это ощущение схлынуло, она выпрямилась, собираясь снова войти в бой, и тут услышала тот крик. Резко вскинув голову, она принялась искать глазами племянника, того племянника, которого когда-то учила окклюменции. Того самого, которого всего несколькими неделями раньше оставила в Норвегии держать гуся Гермионы. Племянника, который был радостью и гордостью её сестры в этой страшной войне. Племянника, который, бывая порой трусом, всё же выработал в себе тихую храбрость человека, наконец осознавшего, что другого выбора не осталось. Племянника с Тёмной меткой на левой руке — точь-в-точь такой, какая когда-то была у неё самой. И вот теперь она увидела его: левая рука полыхала, огонь пожирал его заживо, поднимаясь вверх от руки. Споткнувшись в песке у берега, Белла упала в воду, дрожащими пальцами справилась с крышкой фляги, плеснула туда самую малость воды, и сломя голову помчалась через поле. Дважды, трижды, четырежды ей приходилось отбивать заклинания волшебников Морсмордре, атаковавших их, но она всё-таки добралась до Драко, который катался по земле, пытаясь сбить огонь, не желавший гаснуть: проклятие, которым его отметил Долохов. Добравшись до племянника, Беллатрикс мимолётно убедилась, что Гермиона всё ещё держится в дуэли с Долоховым, и прижала флягу к губам Драко. И одновременно у неё возникла мысль, и она направила палочку на его пылающую руку, сотворяя заклинание, которое обычно принадлежало к тёмным искусствам — такое, что сдирает с человека кожу живьём. Но взяла она его в малой дозе, очень точно, ограничив действие одной рукой. Он даже не закричал — и уже одно это показывало, насколько чудовищным был ожог, — когда заклинание сняло с него обугленные остатки кожи. А потом Вода Жизни подействовала изнутри, и рука начала регенерировать, окружённая золотыми пылинками. Беллатрикс поднялась на ноги, швыряя заклинания теперь уже так, чтобы прикрывать одновременно и Луну, ближайшую к ней ведьму на их стороне, — у той тоже шёл тяжёлый бой сразу с двумя волшебниками, — и саму себя. Когда рука Драко зажила, а он сам уставился на неё в немом изумлении, Тёмная метка исчезла. Беллатрикс посмотрела на собственную золотую руку и, плача от ярости, обрушилась на врага с удвоенной силой. — Давай, Драко! Ещё раз в пролом! Тётя и племянник сражались бок о бок. Их возвращение в бой уравняло бы шансы при любом раскладе. Теперь у них возникло локальное превосходство: вместо одного против двух стало трое против двоих, когда к Луне присоединились Белла и Драко. Им даже удалось сломить и снять одного из двух волшебников Морсмордре, вынудив второго отступить, когда слева от их оборонительного периметра раздались выстрелы и резко возросло число заклинаний. Атаку взвода ВДВ вели впереди два волшебника МинКола. Беллатрикс увидела и других — они тоже заходили на позицию, используя парашюты HAHO. Вертолёт был всего лишь отвлечением! На сигнал бедствия, который послала Тонкс, в ответ направили крупные транспортники, сбросившие группу быстрого реагирования на специальных управляемых HAHO-парашютах — высоковысотных, с ранним раскрытием, — и бойцы ВДВ просто спланировали внутрь, держась примерно на той же высоте, что и сама гора. Из-за этого волшебники Морсмордре внутри кальдеры не имели прямой видимости на них до самого последнего момента, пока десант не перевалил через край, а атака «Галины» стала идеальным отвлекающим манёвром и не дала заметить первую волну, пока та не успела развернуться в боевой порядок. Белла ухмыльнулась по-маниакальному широко и расхохоталась. Приятно, всё-таки, быть на одной стороне с этой отчаянной изобретательностью и абсолютным отказом сдаваться. И она без колебаний снова бросилась в атаку. Союзники увидели бы, как она швыряет заклинание за заклинанием в безрассудной ярости наступления, пока они вместе брали верх. Иначе Белла и не хотела — даже на вершине Арарата. А потом Долохов, обменивавшийся с Гермионой ударом на удар, решил, что благоразумие всё же лучшая часть доблести, и, видимо, получил от ситуации достаточно, чтобы спасти собственную шкуру перед Волан-де-Мортом или руководствовался ещё каким-то расчётом. Он подал сигнал, и его люди аппарировали прочь. Белла почувствовала ярость охотника, у которого вырвали добычу, когда увидела, как Долохов — надо отдать ему должное, последним из всех — уходит целым. Но как только он исчез, перед ней осталась её Гермиона, такая же потерянная, как и сама Белла, с палочкой, замершей посреди недоведённого до конца заклинания. Она была прекрасна до невозможности. В тот день, по крайней мере, они победили. Вместе. И только горький вид золотой руки снова вернул Беллатрикс на землю.

***

Сказать, что они выбились из сил, значило бы почти впасть в безумное преуменьшение. Когда бой закончился, Тонкс и Луна помогли вытащить с места крушения, к счастью, всё ещё живой экипаж «Галины», а медики ВДВ уже занимались ими. Ни у одного из них ранения не были настолько тяжёлыми, чтобы ведьмы даже подумали предложить им Воду Жизни. Тридцать шесть часов без сна, подъём на большую высоту без всякой акклиматизации, затяжной бой там, наверху, под стрессом, под чудовищным напряжением — всё это упиралось уже в пределы человеческой выносливости. Это был кошмар до такой степени, что к тому моменту, когда им наконец дали поесть, телам казалось, будто они уже пожирают сами себя. Растворимый кофе и чай из суточных горных пайков спецназа исчезли мгновенно, вместе с двадцатиграммовыми пакетиками сахара; Гермиона, как и остальные, вгрызалась в одну плитку тёмного шоколада за другой; каждый такой паёк тянул на пять тысяч килокалорий, и у бойцов, к счастью, были лишние комплекты с учётом характера миссии. Были и плавленый консервированный сыр, и паштет за паштетом из жестянок с сухарями. Гермиона как раз ела один, на котором было написано: «Свиные мозги, печень и жир». На очереди ждали говяжья каша и говяжий гуляш с картошкой. Воду они снова очистили из ручейков, стекавших по внутренним склонам кальдеры, — с озером по-прежнему обращались как со святыней. Тонкс, Беллатрикс и майор ВДВ, командовавший группой реагирования, некоторое время раньше совещались, обсуждая ситуацию и связываясь по рации ответной группы с их судном. Гермиону туда не звали, а добровольно идти она была слишком измучена. Поэтому она сидела с парнями, болтала о всякой ерунде, ела, пила чай и кофе, пока не почувствовала себя хоть немного живее. По какой-то причине тяги к сигарете не было, хотя одну она всё-таки выкурила — просто за компанию, но только одну. Потом она пошла поговорить с Драко. Даже несмотря на то, что Беллатрикс его исцелила, он всё ещё находился в шоке. Исцеление не сняло психического и психосоматического ужаса от того, что тебя заживо сжигает, и он приходил в себя медленно, только когда тело постепенно понимало, что конечность и бок на самом деле уже не ужасающе обуглены. — Привет. — Привет, Миона, — Драко поднял голову от шоколадного батончика, а рядом с ним стояла жестяная кружка с чаем. — Рада, что ты ешь, тебе это очень нужно, — сказала Гермиона, опускаясь рядом. — По крайней мере, Метка ушла — очищена огнём, — и сам ты вроде не хуже прежнего… так ведь? На губах её мелькнула сухая, безрадостная усмешка; от кофеина и недосыпа она чувствовала себя почти маниакально. — Боже, Миона, я бы очень хотел, чтобы оно так и ощущалось, — он покачал головой, и руки у него всё ещё дрожали. — Но, наверное, ты права. Остальное ведь время сделает, да? — Сделает, — согласилась Гермиона. — И, может быть, теперь у нас наконец найдётся время всё это осмыслить. — Кстати, о времени… Миона… Моя тётя? — …Ты просто не мог удержаться, да? — А кто бы удержался. Ты… ты ведь с ней, да? — Нет. Между нами вроде как был роман на сильном стрессе, в Крыму и после. Но Тонкс сказала, что я веду себя как идиотка, и мы расстались, когда вся семья — кроме тебя, ты тогда ещё оставался на фронте — снова собралась в Астане. — Ты говоришь «вся семья», как будто ты уже одна из нас, — мрачно заметил Драко. — И, вообще-то, похоже, ты всё-таки с моей тётей. Ты ведёшь себя именно так. Гермиона поморщилась. — …Ладно. У меня к ней всё ещё остались чувства. — Ха! Я так и знал! — …Не заставляй мою лучшую подругу чувствовать себя неловко, Драко, — вмешался новый голос. Это была Лариса — ещё более измождённая, чем сама Гермиона, но внутри — счастливая. Она подошла и плюхнулась на землю рядом с ними. — Ты как? — Все вокруг за меня волнуются… — И не зря, учитывая то, что я видела! — Ладно, ладно. Я в порядке, — ответил Драко, хоть и довольно мрачно. — Правда. — Британская невозмутимость, — пробормотала Лариса. — Так вот, я поняла, почему ты теперь дважды герой. Тот крик вырвался не тогда, когда у тебя загорелась рука, — я видела. Он вырвался, когда рука обвисла, потому что огонь уже прожёг сухожилия. Ты герой не по медалям, а по сути. Смирись с этим, парень. Драко содрогнулся и отвернулся. — Спасибо, но я бы предпочёл об этом не думать. Хотя, наверное, ты права. Их разговор прервал шум. Люди показывали пальцами, что-то бормотали. В меркнущем вечернем свете голоса становились всё более полными изумления и напряжённого восторга. В небе спускалось светящееся нечто, словно НЛО. Беллатрикс и Тонкс подошли к ним, но и они молчали, как и маленький узел ведьм и волшебников на земле. Вскоре приглушённое изумление охватило даже закалённых ветеранов. Симург возвращался с неба, переливаясь сотней красок заката. Великая птица плавно перевалила через край кратера, радостно качнула хвостовыми перьями и с плеском рухнула в озеро, исчезнув под водой; ещё несколько мгновений под поверхностью держалось мерцающее свечение, затем вверх поднялся столб воды и рассыпался обратно. Немного брызг долетело до них, сидевших лагерем у берега, и даже взрослые мужчины, даже солдаты рассмеялись детским счастливым смехом, когда их коснулась эта странная вода и золотые пылинки, закружившиеся после неё в воздухе. Это было совершенно прекрасно, и хотя Гермиона всегда сопротивлялась самой идее богов, управляющих устройством мира и природой магии, в этот миг ей захотелось тихо встать на колени и поблагодарить Анаит за её милость. На дне горы был ад, но, быть может, эта лёгкая небесная пыль на вершине удерживала его внизу. Не чувствуя ни малейшей привязанности к строгому старому методизму своих родителей, она всё же могла в этот миг и в этом чувстве поблагодарить Богиню, которой, по легендам, принадлежало это озеро. Беллатрикс посмотрела на неё, на миг закрыла глаза, а потом Гермиона услышала, как она говорит Тонкс, которая — после всего — всё же улыбалась. — Значит, теперь ждём и проверяем, права ли ты. Но я хочу ещё и вернуться в ту палату — узнать, есть ли у Элааис что сказать об этом, и было ли это его делом, случайным следствием того, что мы добрались до вершины трудным путём, или делом Долохова, что гора перестала быть сокрытой. И что он скажет о твоей чёртовой теории. — Если хочешь, думаю, это разумно, — после паузы согласилась Тонкс. — Интересно, куда летал Симург? Тут к ним бегом подлетела Джинни. — Все сюда! Есть чудесные новости! Симург, Симург, который только что вернулся — Огненная Птица! — он долетел на север аж до Баку, и когда сделал круг над городом, — глаза её были мокры от слёз, слёз настоящего счастья, — уровень радиации заметно упал! Люди будут ЖИТЬ, потому что гора снова связана с миром! Где бы он ни пролетал, он исцелял землю! Магия исцеляет радиацию! Кто-то улыбался, кто-то нервно, обнадёженно смеялся, но губы Беллатрикс искривились, и она тяжело уставилась на озеро, будто отчаянно не желала, чтобы всё это оказалось правдой.

***

Когда на следующее утро они вернулись в палату, Элааис улыбался сладко и встретил их с глубоким, почти издевательским удовольствием. Призрак, который внутри этих покоев выглядел во всех отношениях живым, как обычно распорядился разложить для гостей мягкие подушки в высоком сасанидском вкусе. Пришли только Тонкс, Лариса, Гермиона и Беллатрикс. — Симург взлетел, досточтимая, — напряжённо сказала Лариса, полуприкрыв глаза. — Я исполнила свою часть? — Исполнила, исполнила. Яркие, умные тёмные глаза скользнули от ведьмы к ведьме, но очень быстро остановились на Белле. — Два испытания ты прошла. — Есть и третье? — Гермиона сузила глаза, чувствуя в себе почти инстинктивную потребность защитить Беллу, особенно перед этим странным призраком, который, похоже, вырвался за привычные пределы призрачного не-бытия. — Разумеется, есть. Я же обещал. — Но… ведь это не… — Нет, к Двери это отношения не имело, — лениво пожала плечами Элааис. — Это и было второе испытание. Что ж, Беллатрикс Блэк, я приветствую тебя; в истории не было никого более злого, чем Ази Дахака, который убедил себя, будто единственный способ не дать Пожирателю уничтожить весь мир — превратить этот мир в скот. Рустам доказал, что он ошибался. — Ты не знаешь, из чего я сделана, призрак, — резко ответила Беллатрикс. — Прими я его предложение — стала бы лишь рабой. А я не рабыня. — Очень многих людей уводили в рабство именно тогда, когда они особенно громко кричали, что не рабы, — глаза евнуха сузились. — Но я управлял государственными делами, магией и армиями, нося это звание, так что лучше не произноси его с таким презрением при мне. Рабой ты была, но, быть может, рабыней ты более не станешь. Гермиона подняла руку и мягко погладила Беллу по шее под тяжёлым водопадом чёрных кудрей, пытаясь её успокоить. Ей не хотелось искушать этот призрачный разум гневом. — Элааис, — заговорила Гермиона, — а что насчёт сокрытия горы? Почему её снова видно, почему она снова доступна? Это помогло нам, потому что позволило получить подкрепление, но ведь, как мне кажется, именно поэтому вообще стала возможна и сама атака. — Это следствие действия магии вторгшихся через Тёмные врата, — ответил евнух. — Я полностью поддерживаю мысль вновь сокрыть гору, но заклятие придётся творить заново, и дело это нешуточное. Вам понадобится мантия-невидимка. Гермиона и Тонкс по очереди застонали. — Но она у Волан-де-Морта! — Вы думаете, у вас, британцев, был единственный клочок плаща Смерти? — рассмеялся Элааис. — Ищите в другом месте. Мир у вас достаточно велик, если хватит ума. — Ладно, — ответила Гермиона, и в этом прозвучало убитое напоминание о том, насколько близки они были к победе — до Битвы за Хогвартс, до того, как весь мир сорвало в безумие. — Симург, — Тонкс прикусила губу, отказываясь позволить словам евнуха её сломить; волосы её с розовых перетекли в синие, выдавая внутреннюю тревогу, но она всё равно продолжала: — он снова взлетит? — Симург всегда взлетает снова. — Но… завтра? — Ох. Нет, конечно, — осклабился Элааис. — Вы ели яблоки. Правило простое. Симург ест одно яблоко в день. За каждый случай, когда кто-то другой съедает яблоко или пьёт воду озера, Симург не взлетит один день. — Четыре. Значит, Симург не взлетит четыре дня, — задумчиво проговорила Гермиона, вспоминая всё, что случилось накануне. — Но ведь Симург исцелял Баку, — мягко и вдумчиво сказала Лариса. — Да. И будет исцелять, и будет возвращать жизнь этой земле, так же как вы вернули магию на глаза всему миру; и верные станут почитать Симурга, как почитают его сейчас в этом храме, вместе с восстановленным огнём. Пока горит огонь, Симург будет летать, а пока Симург летает, эти земли будут возвращаться к жизни. Но если вам больше по вкусу есть яблоки или пить Воду Жизни ради собственных нужд, что ж… Элааис поднялся и опасно, многозначительно подмигнул Беллатрикс. — Тогда лучше расспросите ту умную юную прорицательницу, что была с вами в прошлый раз, о вашей дочери, леди Блэк. Усмехнувшись, евнух пустился в танец и буквально прошёл сквозь стену, так что до них донёсся уже один только тревожащий голос: — Сомневаюсь, что после этого вам вообще захочется со мной говорить… Элааис оказался прав. Беллатрикс с лицом, будто её ударили, уже вскочила на ноги и вылетела из палаты через восточную дверь, туда, где открывалась гора. Теперь, когда гора была видима, она аппарировала прочь в тот самый миг, как Гермиона только-только успела метнуться за ней, и её крик: — БЕЛЛА! — остался пусто таять на ветру. Не собираясь уступать и уж точно не желая оставаться позади, Гермиона тут же аппарировала следом за Беллатрикс. Она догнала тёмную ведьму на мёртвом бегу через кальдеру, мимо растерянных, озадаченных группок солдат, стоявших в карауле или готовивших еду. Беллатрикс не остановилась, пока не нашла Луну и не налетела на неё, вцепившись в ворот её формы. — Ты видела мою дочь в пророчестве, да?! Да?! Вчерашнее пророчество — говори прямо! Луна была ростом с Беллу и, в своей странной, непостижимой манере, казалась совершенно не потрясённой этим сгустком тёмной энергии, который вцепился в неё с такой силой. Она посмотрела Беллатрикс в глаза и медленно кивнула. — Видела, генерал Блэк. Простите. — ЧТО С НЕЙ БУДЕТ?! — завопила Беллатрикс, встряхивая светловолосую ведьму. Луна подняла руки и мягко положила их Беллатрикс на талию, словно несмотря на всю эту ярость хотела её обнять. Гермиона резко затормозила, бледнея. — Беллатрикс, отпусти её, прорицательница не выбирает, что увидит! — О, ЗАТКНИСЬ! РЕЧЬ О ДЕЛЬФИ! — …Если ты и дальше будешь есть яблоки вместо того, чтобы дать Симургу летать, рано или поздно твоя дочь умрёт от лучевой болезни, генерал Блэк, — буднично объяснила Луна. — Вот и всё. Простите. — НЕТ! — взвизгнула Беллатрикс и оттолкнула Луну прямо на Гермиону; глаза её были дикими и бешеными. — Боги надо мной издеваются! ИЗДЕВАЮТСЯ! Она резко отвернулась и побежала в рощу. — Прости, — поспешно бросила Гермиона подруге и кинулась следом. — Белла! Беллатрикс! Постой! Стой! Я хочу с тобой поговорить! Она мчалась за Беллатрикс, которая, как выяснялось, оставалась поразительно крепкой, и гнала её чуть ли не вокруг половины озера: через лес, отбрасывая ветки с дороги, с хрустом проминая сапогами влажную от утренней росы траву; солнце уже поднималось над ними, озаряя кальдеру, где, если Элааис сказал правду, этим утром и ещё три после него Симург останется безмолвен. Несколько раз Белла останавливалась впереди, и каждый раз Гермиона замирала, затаив дыхание. Она видела, как Беллатрикс смотрит на золотые яблоки, сверкающие на ветвях, но каждый раз — молча или с каким-нибудь уродливым, болезненным вскриком — Белла отворачивалась и снова бежала, без цели, безумно, отчаянно. Но за яблоком она так и не потянулась. Ни разу. Наконец Белла рухнула в мокрую от росы траву, сотрясаясь от рыданий. Гермиона добежала до неё, не колеблясь опустилась перед ней на колени и обеими руками взяла её за руки. Левая снова была в перчатке. Это уже не имело никакого значения; кожа и плоть — вот что она держала, вот что воплощало её любимую. — Я хотела быть целой, — всхлипывала Беллатрикс, дрожа всем телом. — Чёрт, почему ты вообще здесь? — Потому что ты во мне нуждаешься, — ответила Гермиона, с болью глядя на это голое, ничем не прикрытое страдание. — Потому что ты должна знать: мне не нужно, чтобы ты стала моложе или красивее, чем ты уже есть. Мне ты нравишься именно такой, какая ты сейчас. — Какая же это глупость, какая пошлость, грязнокровка. В конце этого года мне исполнится пятьдесят три. У меня есть дочь. Я массовая убийца. Наверняка все до сих пор считают меня сумасшедшей, просто за спиной. Ах да, я, кажется, ещё и террористка. По-моему, маглы почему-то считают это даже хуже массового убийцы — по какой-то своей идиотской магловской причине, — так что совсем прекрасно. Ты, попросту говоря, совершаешь самую глупую вещь в своей маленькой маглорождённой жизни. Иди трахни какую-нибудь милую русскую ведьму и оставь меня гнить. Гермиона подняла руки, обхватила лицо Беллы ладонями и, не дав ей опомниться, потянулась к ней за поцелуем. Глаза Беллатрикс распахнулись, но времени среагировать не осталось — губы Гермионы уже коснулись её губ. — А вот и нет. И что тогда насчёт Дельфи? Ей нужны двое родителей, и, хоть я молода и до смерти боюсь такой ответственности, я всё равно возьму её на себя с радостью. Белла, пока ты носилась по роще, ты могла раз десять демонстративно сорвать яблоко и съесть его. Но ты этого не сделала. Мне кажется, ты только что прошла третье испытание. Белла… Ты выбрала меня вместо Воды Жизни. Это было первое испытание. Ты выбрала нравственный выбор вместо лёгкой победы. Это было второе. А сейчас ты выбрала свою дочь, а не себя. Я бы сказала, это и было третье испытание. — Я чуть не позволила тебе умереть в бою, потому что не смогла убить Алекто, — выдохнула Беллатрикс. — И ты после этого хочешь меня любить? — Да чтоб тебя, Белла, я тебя подстраховала. Я всё уладила. По-моему, это как раз хорошо. Испытание три с половиной, — ухмыльнулась Гермиона. — Я, знаешь ли, предпочту женщину, которая не может заставить себя причинить вред своим любовницам, той, которая может. Так что, большое спасибо. И она снова подалась вперёд и поцеловала Беллатрикс. Когда они оторвались друг от друга, Беллатрикс качнулась назад и опрокинулась на спину, в траву. Волосы её разметались по мокрым стеблям, и, лежа в росе и даже не думая о том, как промокает её магически восстановленная форма, она пыталась сдержать рыдания и почти не смогла. — Боже, Гермиона, какое, черт возьми, безумие на тебя нашло? Ты что, не понимаешь? — Я всё, чёрт побери, понимаю, — ответила Гермиона и перебралась сверху, нависнув над Беллатрикс с маленькой, хищной улыбкой; форменная куртка у неё распахнулась низко, и грудь нависла почти так, что сквозь слишком много слоёв ткани коснулась груди Беллы, но важна была сама мысль. — Тебе нужна девушка, а Дельфи вторая мама. Смирись. Я хочу тебя. Но вопрос: ты примешь меня? Беллатрикс судорожно вздохнула, а потом еще раз. Время, казалось, замедлилось, когда она открыла глаза и встретилась взглядом с теплыми карими глазами, которые смотрели на нее сверху вниз. Она шмыгнула носом и засмеялась, но теперь это было скорее облегчение, чем безумная радость. — Да ты такая же безумная, как и я! Самое доброе, что обо мне можно сказать, — что я седая старая стерва! Гермиона только улыбнулась. — Но ты могла бы быть моей. Беллатрикс захлебнулась слезами. — Я не понимаю. — И не надо. Просто не надо! Зачем? Это уже случилось. Я сама сдалась. Я люблю тебя, Белла. Пожалуйста. Просто возьми меня. Давай сделаем это. Смех и слёзы мешались, пока наконец Беллатрикс не взглянула на Гермиону серьёзно. — Милая, если ты станешь второй матерью моей дочери, я тебя уже не отпущу. Она уже потеряла одного родителя. — И хорошо. Я и не собираюсь уходить. Беллатрикс молча смотрела на неё — один вдох, потом ещё четыре; грудь её под Гермионой так соблазнительно вздымалась, что это уже начинало отвлекать. А потом она подняла руки, притянула Гермиону вниз и снова поцеловала. — Мой. Поцелуй. — Ответ. Ещё поцелуй. — Это. И ещё один поцелуй. — Да.

***

На этом заканчивается вторая из четырёх частей этой истории. Это также её тематическая середина (настоящая середина сюжета уже осталась позади). Надеюсь, вам понравилось, к чему всё пришло, — к началу подлинных отношений между Беллатрикс и Гермионой. Как всегда, буду очень признателен за комментарии — и подробные, и короткие.