Будет любовь (но привилегий и вполовину не столько)//There Will Be Love (Not Half as Much Privilege)

Это началось вскоре после их возвращения в Астану, и в этом была одна из тонких прелестей магии. Нарцисса с некоторым облегчением заметила: — Белла, по-моему, зубы у тебя стали выглядеть лучше. И тут Гермиона с внезапным толчком осознала: это правда. Она уже успела для самой себя нормализовать ужасное состояние зубов Беллатрикс — и её упрямый отказ их лечить, который та так никогда толком и не объяснила. Вообще-то это было кошмарно, но, как и со многими кошмарными вещами в жизни Гермионы, через какое-то время оно просто перестало иметь значение. Замечание Нарциссы снова вернуло этому ощущение неправильности — и в то же время вселило в Гермиону тихий восторг: а вдруг всё и правда можно исправить. Она не стала заговаривать об этом с Беллатрикс, зная, насколько та болезненно относится к собственной внешности, и вместо этого просто день за днём наблюдала, как зубы Беллы постепенно, едва заметно возвращаются к тому, какими и должны были быть: безупречными, здоровыми и прекрасными. До этого, за почти год их вспышек страсти и отступлений, романа, который то начинался, то прерывался, Гермиона без труда смогла бы пересчитать по пальцам рук и ног, сколько раз целовала Беллатрикс именно в губы. Теперь же по утрам она без колебаний и без стыда встречала её тёплым поцелуем. И к тому моменту, когда это исцеление завершилось, Беллатрикс, при всём своём недовольстве тем, что молодость ей так и не вернули по-настоящему, стала настолько здоровой женщиной за пятьдесят, что её без особого труда можно было принять за ту, кому хорошо за тридцать. Конечно, рука всё ещё оставалась — всё так же скрытая тщательно подобранной перчаткой, а вне формы ещё и длинным нарукавником. Тонкс не смогла удержаться и съязвила, что тётя явно решила взять курс на образ из «Гнева Хана», за что получила сердитый взгляд от Гермионы и полное недоумение от остальной семьи. Тонкс по-прежнему легче всего справлялась с перевоспитанием тётки через юмор. Серьёзная неудача во время Минской операции окончательно загнала фронт в тупик. К зиме линии застыли, серьёзных боёв больше не велось. Это лишило их возможности ещё как минимум год — а то и дольше — предпринять наступление в сторону Центральной Европы, пока они будут наращивать силы, перебрасывать крупную армию в Закавказье и отправлять новые соединения на восток, чтобы поддержать китайцев. Короче говоря, впереди маячил горький привкус позиционного тупика. Так одно потянуло за собой другое, и после рождественского ужина, в леденящем холоде января, они покинули Астану. Добрались до Нижнего Новгорода, и там в аэропорту их встретила Энди. С ней был Тедди, и, к счастью, благодаря Нарциссе, пока Беллатрикс отсутствовала, это была уже не первая встреча двух кузенов. Почти ровесники, они обнялись и сразу заговорили оживлённо, на мешанине русского и английского. Гермиона заметила выражение на лице Беллатрикс: узнавание, принятие, попытка осмыслить то, что её полукровная дочь прекрасно ладит с её же полукровным внучатым племянником. По плану Энди должна была забрать детей на несколько дней к себе, чтобы у них с Беллой наконец появилось немного времени побыть вдвоём. На фоне всех военных дел они успели пообещать друг другу слишком многое и почти не имели времени это обещание прожить. Взамен Энди рассчитывала, что потом Гермиона и Беллатрикс несколько дней побудут и с Тедом, и с Дельфи. Гермиона с острой ясностью понимала, что это станет её первым настоящим вкусом материнства. К счастью, делать всё это им предстояло в месте, подобного которому она не могла вообразить во всём волшебном мире. В месте, которое она так давно мечтала увидеть, и куда теперь им наконец выпал шанс попасть — разумеется, благодаря Ларисе, которая сама вручила им связку огромных зачарованных скелетных ключей и уладила все приготовления. И вот теперь они тряслись по Батыевой тропе в побитом временем ГАЗ-24 «Волга» 1973 года, которую Энди выпросила на заводе, где её обычно использовали как разъездную машину для начальства вроде неё. На колёсах, по крайней мере, были цепи, чтобы машина держалась на снегу, и Энди бодро шла километров пятьдесят в час, в то время как Беллатрикс, сидевшая рядом на пассажирском месте, дышала чуть чаще обычного, а Гермиона была сзади с детьми. Сажать Беллу вперёд, вероятно, всё-таки было ошибкой: чем меньше она всё это видела, тем лучше. Энди, впрочем, улыбалась почти маниакально. Впервые в жизни она везла на автомобиле старшую сестру, и к переключению передач правой рукой приспособилась быстро, выжимая всё возможное из 120-сильного двигателя — когда-то 120-сильного, по крайней мере, — ловко перебрасывая передачи на своей напольной четырёхступенчатой коробке. На ней были водительские перчатки и красивое длинное чёрное пальто — вещь совершенно необходимая, учитывая сомнительное состояние печки в «Волге». И то и другое ей очень шло. В конце концов, Энди была изгнанной аристократкой, которая с совершеннолетия жила посреди среднего класса, но всё равно оставалась аристократкой, и если бережно откладывать деньги, то зарплата на её должности начальницы на ГАЗе позволяла себе кое-какие маленькие роскоши. К тому же она ещё и откровенно развлекалась за счёт старшей сестры, у которой на лице одновременно держались и лёгкое потрясение, и почти оскорблённое изумление. — Энди… — Белла смотрела вперёд, сквозь высокие снежные валы среди деревьев по обе стороны узкой дороги; дворники лениво скребли стекло, фары кое-как помогали в сером свете дня, а средняя из сестёр Блэк жизнерадостно перебрасывала передачи в поворотах. — …Где ты вообще научилась так водить? — О, Тед научил меня на «Уолсли» 18/85 шестьдесят восьмого года, — бодро ответила Энди. — Поначалу я была в ужасе, я ведь до этого в жизни автомобиля не видела. Она понизила передачу и с силой протащила их через поворот; глаза Беллы распахнулись, когда Энди это сделала, — машину занесло, мотор взревел, а цепи снова вытянули её прямо. С заднего сиденья Гермиона могла только усмехаться. — Бабуля веселится, — заявил Тедди. — А мама — нет, — возразила Дельфи. — Конечно, мне весело, дорогая! — громко объявила Беллатрикс. — Очень увлекательно смотреть, как Энди водит автомобиль! Машину снова занесло в очередном повороте, когда Энди резко перебросила передачу, и Белла рефлекторно ухватилась за дверцу. — Осторожнее, Белла, ты же не хочешь случайно её открыть! — окликнула Гермиона. Белла откинулась обратно. — Что ж, ты, несомненно, отличный водитель, Энди, тут не поспоришь. Она как можно сильнее вжалась в спинку сиденья. — …Мы уже приехали? И Энди, и Гермиона совершенно бессовестно захихикали. — Почти! — крикнула младшая Блэк. — Мы почти у озера. — Благодарю тебя, Андраста, — пробормотала Беллатрикс себе под нос. Интересно, почему теперь она призывает старых богов, а раньше нет? Впрочем, пожалуй, удивляться и не стоило, сказала себе Гермиона — она и сама молилась из отчаяния, надежды и страха после битвы у Озера. Этого было достаточно, чтобы заставить человека уверовать хоть во что-то, даже если это что-то и не поддерживало никакую конкретную догму. Вскоре машина мягко выкатилась на небольшую стоянку, где уже теснилось множество старых советских автомобилей и несколько конных саней. Рядом стояли несколько маленьких сараев для животных и машин, и Андромеда подвела их к одному из них, протянула руку и хлопнула в ладоши в определённом ритме; дверь послушно раскрылась, и она загнала машину внутрь задом, в то время как Беллатрикс нервно поглядывала на стены сарая — точнее, маленького каретного двора — и, кажется, ожидала, что Андромеда вот-вот в них врежется. — Фёдор Нарышкин мне это показал. Это их каретный сарай при загородном доме в Китеже, а аристократы, видите ли, не должны выходить из машины или кареты, чтобы открыть себе двери, — с ухмылкой объяснила Энди, заглушив мотор. — Так, все выходим, берём вещи и идём смотреть на, без всяких преувеличений, самый удивительный волшебный город во всём мире! Гермиона, по-видимому, была не в силах скрыть восторг, когда обошла машину к багажнику и начала вытаскивать их более чем скромный багаж — ну, скромный, если не считать, что речь шла о целой груде сумок с расширенным пространством! — И правда совсем нельзя было просто аппарировать туда? Или по камину? — Нет, правда нельзя, Белла, — закатив глаза, ответила Энди. — Он под Ненаносимым заклятием с тех самых пор, как хан Батый попытался захватить его с помощью своих шаманов. А жители очень серьёзно относятся к своей ответственности — всё-таки это крупнейшее в России поселение, где живут только волшебники, настоящий приют для магов. Они вышли в пронизывающий мороз; дети были так тщательно укутаны, что казались круглыми, а Гермиона плотнее запахнула шинель и застегнула ворот. То, что Белла заставила её съесть одно из Золотых Яблок, избавило её от сигаретной зависимости; теперь она курила только изредка, с друзьями. Иначе задымила бы, как паровоз, ещё в ту минуту, как выбралась из машины. Белла, конечно, не могла не уязвить её этим при случае, но, если уж честно, именно её настойчивость по поводу «маггловских раковых палочек» и была частью причины, по которой Гермиона так и не вернулась к привычке всерьёз даже просто из-за компании. В конце концов, Беллатрикс тоже стала пить меньше, и временами между ними проскакивала лёгкое соревнование. Раз уж сейчас дело касалось здоровья, Гермиона жаловаться не собиралась. — Так как же мы туда попадём? — спросила Беллатрикс, с куда более спокойным выражением лица, не выпуская Дельфи из поля зрения. — Сюда, — с широкой улыбкой сказала Гермиона. — Лариса всё очень чётко объяснила. Она подошла к двум большим валунам, на которых едва угадывались руны, почти стёртые временем. Там она подняла с берега камешек и по три раза постучала им по каждому валуну, а затем произнесла: — Ревельто! Высокая каменная башня задрожала и проступила в мире, стоя на скалистом островке почти в центре озера, которое внезапно оказалось и глубже, и больше, чем казалось прежде. Почти идеально круглое озеро Светлояр и раньше было круглым, но теперь даже ещё больше. Сама картина реальности слегка изменилась, открывая истинный размер пространства. А над водой плавал мост, составленный из затейливо вырезанных лодок. — Вот теперь уже похоже на дело, — ухмыльнулась Беллатрикс. — Мам, это же так умно! Лодки делают мост? — расплылась в улыбке Дельфи. — Я никогда не видела моста, который строят на лодках. — Очень умно. В армии мы такие тоже используем, только там они не такие красивые. — А эти очень красивые, — упрямо сказала Дельфи и уже явно хотела бежать вперёд. — Погоди-ка, милая, — остановила её Андромеда, пока женщины разбирали багаж. — Пойдём все вместе. Архаичная резьба всё равно была прекрасна, как шёпот старинного славянского быта. Деревянный настил лежал поверх каждой лодки, стянутый канатами, а по бортам его украшали изображения тотемных зверей. Добравшись до башни, Гермиона одним из скелетных ключей открыла огромную деревянную дверь. Стоило замку щёлкнуть, как дверь мягко засветилась и сама, сияя голубым, распахнулась. Освещённый мягкими синими огнями, внутри вниз уходил широкий винтовой пандус, спускавшийся через толщу скального островка. Несколько человек поднимались навстречу и смотрели на них с интересом и лёгкой настороженностью — Гермиону предупреждали, что, хотя у большинства волшебной России здесь и есть дома для отдыха, местные всё же с подозрением относятся к чужакам. Но дети мгновенно сняли это напряжение. Им было любопытно разглядывать ведьм и волшебников в старинной русской одежде, разглядывать резьбу в каменных стенах, пока они спускались футов на двести вниз по пандусу, который тянулся на многие тысячи футов. Маленького волшебника и маленькую ведьмочку встречали уже куда теплее. Второй комплект дверей открывался тем же ключом, что и первый. Они вышли из нисходящего спирального хода… …и попали в подводный город. Город, над которым поднимался мягко светящийся голубой купол, отталкивающий толщу воды, — он уходил вверх на десятки и десятки футов, и солнечный свет, просвечивая сквозь чистую воду, преломлялся и усиливался, а вместе с ним все магические огни города складывались в такую яркость, будто здесь тоже был день, будто сам город стоял не под водой, а под открытым небом. Улицы, освещённые магическими фонарями, походили на город карнавальной ночью: яркий, цветной, но ещё не погружённый в позднюю тьму. Здания напоминали далёкое прошлое Руси, но были выстроены под какими-то сумасшедшими углами и в неожиданных сочетаниях дерева и камня. Купола и башенки соседствовали с уютными скатными крышами. По улицам вместе ходили люди и гоблины, а вдоль открытых рынков тянулись гирлянды ещё больших магических огней. Утраченный Китеж, ушедший под воды Светлояра, чтобы спастись от приближения войска Батыя. И все здесь обладали магией. Глаза Беллатрикс вспыхнули. — Здесь должно быть не меньше десяти тысяч, — заметила она почти с воодушевлением. — Идём, Дельфи, Тедди, посмотрите на настоящий волшебный город. В Британии таким был только остров Лионесс, и то он куда более разбросан. — Она взглянула на сестру. — Помнишь, как мы в детстве читали о нём в Книге чудес? — Помню, — вздохнула Андромеда и огляделась с такой тоскливой нежностью, словно смотрела не на город, а на далёкое детство. — Как же мы все так далеко ушли от тех времён, когда просто сидели вместе на диване и читали Книгу чудес? — Стоит ли об этом? Мы ведь уже здесь. Энди улыбнулась, и улыбка дошла до глаз, но холодок в ней всё же остался. Она тоже вспомнила Книгу чудес. Три женщины повели детей по рынкам и чудесам города. Здесь война казалась бесконечно далёкой. Лишь плакаты, призывающие добровольцев в униформированную службу МинКола, напоминали о фронте и о крови на нём. Гермиона отвернулась от них и в одной из лавок купила Дельфи и Тедди пастилу, приготовленную на волшебной печи. Сладости были зачарованы и подпрыгивали в воздухе, заставляя детей буквально гоняться за собственной едой, так что по рынку застучали быстрые ножки, а над ними плясали огни. После весёлой погони дети наконец заполучили свои сладости, а взрослые смотрели на них и пили чай из самовара, переливавшегося всеми рождественскими цветами; в чайных пузырьках плавали магические сценки, кружась вместе со светящимся цветом заказанного варенья, а потом оседали уже так, что варенье оказывалось магически размешано в чашке. Гермиона выбрала абрикосовое, и его золотистый цвет напомнил ей о тех самых пылинках на вершине Арарата. Потом они дошли до самого края купола, где город заканчивался и начинался подъём по одному из уступов на дне озера. Здесь заканчивались и улицы, и дома, но купол, когда дети коснулись его, отвечал тёплым, плотным, чуть дрожащим сопротивлением. И наконец, с одобрения Беллы, Дельфи просунула руку целиком сквозь эту преграду и почувствовала резкий ледяной холод воды снаружи. — МА-АМ, ХОЛОДНО! — возмущённо вскрикнула она, выдёргивая руку обратно сквозь купол, — только чтобы обнаружить: стоило руке вернуться назад, как она тут же оказалась совершенно сухой. — О-о, а это здорово, — объявила юная полукровная ведьмочка и тут же поддела кузена: — Давай, Тедди, теперь ты попробуй! — А я ведь ещё в машине приготовила сушащее заклинание, чтобы они по дороге назад переохлаждение не схватили, — тихо рассмеялась Андромеда. — Я тоже, — призналась Гермиона с ухмылкой. — Вам обеим надо учиться доверять старшей сестре, — заявила Беллатрикс Андромеде, а потом смерила тяжёлым взглядом Гермиону. — А тебе вообще стоит доверять мне. Энди и Гермиона переглянулись. Они понимали, что Белла старается говорить с ними легко, но доверие — это как раз то, на что у них уйдёт больше всего времени. И всё же Гермиону вдруг, внезапно, накрыла тёплая нежность к Беллатрикс. Она быстро огляделась, убедилась, что никого рядом нет, и нырнула вперёд, крепко обнимая свою девушку. — Я доверяю тебе быть предсказуемой, — поддразнила она наконец, когда их лица оказались так близко друг к другу под мерцанием магического купола. В том мягком, светлом настроении, которое умеют создавать только счастливые дети, они наконец направились к аккуратному дому с парой деревянных башенок, возвышавшемуся над несколькими волшебными лавками в тихом, приятном переулке с булыжной мостовой. Они поднялись по лестнице мимо лавки, и там Гермиона ещё одним скелетным ключом открыла дверь. На балконе она на мгновение задержалась, осознав, что несколько недель будет жить здесь с Беллатрикс — в доме, который ей одолжила лучшая подруга. Гермиона глубоко вдохнула и открыла дверь. Внутри было прелестно. На стенах висели старые картины, напротив магического радиоприёмника — затейливо переделанного и зачарованного из какого-то старого советского радио тридцатых годов — стоял диван в египетском вкусе начала XX века, одна из тех прихотей, которые семья высшего света могла себе позволить ещё до революции. В углу стоял и граммофон, и Белла, войдя вслед за остальными, обратила на него особое внимание. В доме было холодно, но Гермиона подошла к камину и взмахнула палочкой. — Инсендио, — приказала она, и, хотя язык заклинания был чужим для того языка, на котором говорила большая часть русской магии, огонь всё равно откликнулся сразу, вспыхнув послушно. Ещё один взмах — и загорелась деревянная кухонная печь, а также маленькая пузатая печка в конце коридора, предназначенная для обогрева комнат, — вся эта магия работала здесь, под куполом, под озером Светлояр. В каждой комнате, куда входила Гермиона, в воздухе сами собой всплывали огоньки. Она прошлась по дому и увидела, что слуги Нарышкиных уже успели принести сюда кое-какую одежду, постельное бельё, одеяла и прочие нужные вещи. Кухня тоже была запасена, пусть и очень просто: чай, варенье, мука, сахар, соль и закваска для хлеба, а ещё сухари; несколько банок квашеной капусты и зелёных помидоров, банка маринованного шэда, творог, масло и картошка — вот, собственно, и всё, если не считать нескольких бутылочек масла и специй. Но этого было достаточно. Внимательно, полно, продуманно, даже если потом им всё равно придётся докупать в городе ещё многое, чтобы по-настоящему обустроить квартиру, и даже если Гермиона ощущала лёгкий укол вины: по меркам военного времени это всё равно было роскошью, хотя для дома Нарышкиных, без сомнения, считалось почти аскезой. Андромеда тем временем водила детей по комнатам, позволяя им исследовать все магические мелочи, листать оживающие книги и забираться в башенку, чтобы смотреть сверху на улицы. Беллатрикс начала распаковываться, первым делом доставая пластинки, а Гермиона угостила детей вареньем из шишек на сухарях и налила Андромеде чаю — самовар здесь тоже был магическим, так что заварка приготовилась за считаные минуты. А затем пришло время им уезжать. Пришло время ей остаться с Беллатрикс наедине. Сама ведь этого и хотела. Гермиона на минуту задержалась у стойки с чашкой чая и просто смотрела, как Белла общается с детьми. Важны были не слова сами по себе, а то, что ей действительно было до них дело. Пока Дельфи ладила с Тедди, можно было считать, что Белла оставила в прошлом всё, что когда-то могла испытывать к полукровному внучатому племяннику. Андромеда подошла к ней, чтобы поставить чашку на стол, и тихо сказала: — Если что-то понадобится, дай знать, Гермиона. — Обязательно. Спасибо, Андромеда, — ободряюще улыбнулась Гермиона. — С детьми она счастлива. — Никогда бы не подумала, что увижу это, но да, — согласилась Энди и быстро обняла её. — Береги себя, Гермиона. Потом она подошла к сестре, попрощалась и дала детям закончить свои прощания — с твёрдыми обещаниями вернуться через неделю — и ушла, возвращаясь из волшебного Китежа в Нижний Новгород. Дверь закрылась за ними, оставив позади уже тёплый и светлый дом, где побулькивал чай, пусть рынок и по-прежнему манил — нужно было ещё закупиться по-настоящему. Беллатрикс откинулась на египетский диван и тихо вздохнула. — Я буду по ним скучать, — пробормотала она. — Принесёшь мне чаю, Гермиона? — Конечно, — отозвалась та и принялась разливать чай. Она уже более-менее поняла, сколько Белле нужно заварки на кипяток, и добавила в чашку малиновое варенье. — Не собираешься… спать в ближайшее время? Она осеклась, потому что пластинка уже заиграла — мягкая, уютная музыка, — а Беллатрикс расстегнула форменный жакет и небрежно отбросила его в сторону на старый диван. — Едва ли. Сегодня ночью у меня есть занятия поважнее, — ответила Белла, самоуверенно усмехнувшись; её голос был низким и уверенным, а взгляд следил за Гермионой безотрывно. И по телу Гермионы немедленно пробежал совершенно отчётливый электрический ток. Она вздрогнула и едва успела поставить обе чашки, прежде чем, почти падая, опустилась рядом с Беллой на диван. — Боже, от того, как ты это говоришь, я просто с ума схожу. В Гермионе всегда был слишком силён инстинкт заставлять себя быть ответственной, и следующие слова сорвались с губ почти бездумно: — Хотя, конечно, нам всё равно придётся выйти, если мы захотим на завтрак чего-нибудь другого. — Есть сухари и варенье, бывало и хуже, — ответила Белла. И пока Гермиона отвлеклась, мимоходом соображая, как бы всё-таки соорудить наутро что-то получше такого завтрака, внезапно ощутила на своих губах чужие плотные, полные губы Беллы. Ох… эм… Потом вслед за ними пришёл язык, и Беллатрикс навалилась на Гермиону с хищной неотложностью. Обтянутая кожей рука скользнула ей за шею, ладонь легла на затылок и прижала вниз, а язык Беллы дразняще скользнул вдоль её языка: и все мысли о списке покупок и завтрашнем завтраке исчезли, утонув в взрывной жажде, которую этот поцелуй высвободил. Когда поцелуй наконец закончился и их губы разошлись, Белла уже улыбалась. — По крайней мере, я интереснее буханки хлеба. — Ох, эм, ты гораздо, гораздо интереснее буханки хлеба, я… — Гермиона оборвала себя, поняв, что лепечет какую-то ерунду. Устроившись у неё на коленях и твёрдо вжимая её в диван, Беллатрикс начала расстёгивать её форму, изредка останавливаясь, чтобы провести кожаной перчаткой по щеке Гермионы. — Ведьму куда проще вытащить из мантии, — с некоторым изумлением пробормотала старшая ведьма. — Тогда… почему ты сама их не носишь? — Я всегда сама решаю, кто будет меня раздевать, милая, — улыбнулась Белла, но в глазах у неё вспыхнула резкая, почти предостерегающая напряжённость. — Ладно. Но тогда у меня к тебе тоже просьба — я хочу увидеть тебя голой. Ты никогда… Гермиону заставил замолчать еще один поцелуй, и хотя это вряд ли можно было назвать ответом, сопротивляться она тоже не могла. Под настойчивыми руками Беллы и при полной взаимности со стороны ее собственных рук с остатками одежды было покончено в мгновение ока. И только тогда, все еще отказываясь отвечать, Беллатрикс тем не менее перехватила ладони Гермионы и бережно направила их своими — одной красивой, бледной и обнаженной, второй в черной кожаной перчатке. Она так и не выпустила пальцев Гермионы, словно этот телесный контакт делал все происходящее правильным. И в какой-то момент, без особого контроля со стороны времени, прекрасное тело этой темной богини, обретенной ею возлюбленной, оказалось распростерто над ней полностью обнаженное, за исключением левой руки. Ну разумеется. Гермиона не стала настаивать на ответе. Она покрыла поцелуями плечо Беллы, поднялась к затылку, и они как-то сами собой повалились на диван: Белла прижалась к ней сбоку, а Гермиона обняла ее сверху. Они натянули на себя покрывало, и наступил тот самый момент, когда по обоюдному согласию обе замерли, просто наслаждаясь близостью и ощущением своих голых тел. Белла потянулась за чаем. — Вынуждена признать, что если бы он остыл, мне пришлось бы винить только себя, — заметила она, и в ее глазах вспыхнула лукавая усмешка. Гермиона почувствовала необходимость допить свой чай в несколько быстрых глотков, но из-за этого движения покрывало соскользнуло, обнажив грудь обеих. После Арарата Беллатрикс совсем не выглядела как женщина, разменявшая пятый десяток. Сейчас она казалась королевой на троне, царственно наблюдающей за тем, как сильно влечет к ней Гермиону. От этой мысли Гермиона густо покраснела. — Боже, Белла, — пробормотала она наконец, приходя в себя. — Я бы позволила остыть чему угодно, лишь бы продолжать смотреть на тебя. — Ну, думаю, с меня хватит, детка, — плавно отчеканила она, стакан исчез, и рука в кожаной перчатке резко скользнула по груди Гермионы, крепко сжав сначала один упругий, аккуратный сосок, а затем второй. — Твоя очередь. Трахни меня. Белла явно была в том самом настроении, когда ей требовалось брать и подчинять, но Гермиона была настолько заведена, что уступила бы любому ее капризу. Крепкие руки Беллы подтолкнули ее вниз, и Гермиона послушно устроилась между ее ног. Беллатрикс откинулась назад, вальяжно расположившись на диване в тепле магических каминов и печей — здесь было достаточно жарко, чтобы комфортно ходить нагишом и заниматься сексом. Она выглядела такой уверенной, такой расслабленной, хотя ее руки действовали с точностью до наоборот, активно направляя Гермиону к себе. Гермиона едва справлялась с нахлынувшим чувством в самом лучшем смысле. Эротическое ощущение кожи на ее обнаженном теле, подталкивающее ее вперед… кожаная перчатка, обхватившая ее голову, ее буйные кудри. Кажется, у меня пунктик на перчатку Беллы. Ее губы прижались к лобку Беллы, к другой густой копне шелковистых завитков: никакой стрижки, никакого бритья, никакого беспокойства о диком беспорядке, в котором росли ее волосы внизу, за исключением одного — Белла использовала магию, чтобы они оставались такими же мягкими, как и на голове. Этот хвойный аромат, который всегда отличал Беллу, теперь ощущался особенно остро, одурманивая в хмельном коктейле похоти. Гермиона уткнулась губами в волоски, щекотавшие ей нос, и запечатлела поцелуй на влажной, возбужденной плоти своей женщины. Белла не позволила ей отстраниться: ее руки, одна живая, другая в коже, сомкнулись замком за головой и плечами Гермионы, удерживая ее в ловушке. Но именно здесь Гермиона и хотела быть. Со стороны Беллы донесся ободряющий, довольный стон. Гермиона делала это не впервые и уже начала понимать, чего именно хочет Беллатрикс. Она высунула язык, пока ее руки поднимались снизу, лаская внутреннюю сторону бедер Беллы; она лизнула раз, другой, ведя языком вверх по коже, приминая волоски к самому лону. От этого долгого мазка языка Белла прижала ее голову сильнее, подаваясь бедрами навстречу; Гермиона втянула воздух носом, утопая в резком, пьянящем запахе женской страсти. Все, что ей было нужно и чего хотелось в эту секунду. Белла стала ее вселенной, пока язык Гермионы ласкал, скользил и твердо вжимался, а пальцы пробирались выше, играя со складками, а затем проникая внутрь. Гермиона лизала еще выше, еще неистовее, заставив Беллу выгнуть спину по-кошачьи, когда принялась ласкать ее клитор быстрыми, резкими движениями языка, прорабатывая каждую сторону по очереди и плотно прижимаясь верхней губой к капюшону клитора. Весь ее мир в этот миг до капли состоял из Беллатрикс. Бедра Беллы сжимали ее щеки, руки Беллы держали ее голову. Клитор Беллы был под ее языком и губами, складки ее плоти под пальцами. Стоны Беллы — а Гермиона наконец-то заставила ее стонать — отдавались в ее заложенных ушах. Запах Беллы переполнял все органы чувств. Затем Беллатрикс закинула бедра на плечи Гермионы, вжимая ее в диван, и в этом захвате окончательно показалось, будто абсолютно все существование Гермионы свелось к одной Беллатрикс. Это движение сопровождалось тихим стоном Беллы, ответом на ускорившийся темп и ту жесткость, которую Гермиона научилась ей давать. Из-за крутого угла, под которым она теперь упиралась в диван, сила бедер и таза Беллы пришлась прямо на плечи Гермионы, и это напряжение безумно возбуждало женщину, которой она дарила наслаждение. В этой секунде была такая глубина, которая выметала из головы любую другую мысль. Даже для Гермионы, которая сейчас только отдавала, ничего не получая взамен; именно в этот миг она до конца осознала, почему Белла так настойчиво требовала этого для себя, даже в самом начале их отношений. И все же один из обтянутых кожей пальцев Беллы с силой провел по шее Гермионы, заставив ее содрогнуться от макушки до пяток. — Очевидно, я стараюсь недостаточно сильно, раз у тебя еще остаются силы на это, — пробормотала Гермиона, не отрываясь от клитора Беллатрикс, когда от этой дрожи ее собственная спина выгнулась дугой. — Тогда старайся сильнее, — дерзко отозвалась Белла, и это требование переплелось со стоном на ее губах. Гермиона целовала и посасывала кожу вокруг клитора, а ее язык подталкивал ее снизу вверх. Еще минута, может, две таких быстрых и уверенных ласк, и Гермиона поняла, что ее женщина уже на грани. В последнее мгновение с ее губ сорвался дрожащий стон, и пока Гермионе казалось, что она буквально тонет в самой сути Беллы, та забилась в оргазме. Ее бедра дергались, а пальцы вцепились в волосы Гермионы, причиняя легкую, приятную боль. Акт нужды и любви между ними свершился, и на несколько недель они могли притвориться, что войны не существует. И пока Гермиона нежилась, уткнувшись ей в лобок, даже эти минуты казались уютной вечностью.