Любящее сердце

Что со мной? Что со мной? Я в искреннем, каком-то детском недоумении, разглядывала окно, за которым размытым белым пятном расположилась Луна, готовившаяся стать полной, выйдя из состояния первой четверти. Я могла подойти ближе, прислониться носом к холодному стеклу, сделать всё, лишь бы успокоить себя, но не стала. В голове было смутно, мысли путались и не хотели выстраиваться в ровную цепочку, которая привела бы к логическому решению этой проблемы. Раньше, в такие моменты, я брала в руки скрипку, и пыталась наиграть мелодию из "Орфея и Эвридики" Глюка-почему-то она действовала на меня магическим образом, словно обволакивала и ограждала от всех мирских проблем. А что я теперь могу сделать? Я нервно усмехнулась, и вытащила из-под одеяла левую руку, на секунду поморщившись из-за шероховатости ткани. Передо мной появились пропитавшиеся кровью бинты, неровные и неаккуратные, изорванные, словно сделанные рукой дикого зверя. Поначалу, я очень боялась этих перевязок, в первый раз, когда только сюда приехала, даже устроила истерику... А потом привыкла, даже стала относиться к этому с юмором. Иной раз, выходя из процедурной, я смотрела на себя в зеркало и воображала, что я-мумия из фильма Карла Фройнда про жреца Имхотепа-такой же гений, не признанный потомками, умерший на пике славы, и захороненный в глубине огромной пирамиды. Я люблю фильмы ужасов, но в то же время до дрожи боюсь всяких мелких тварей, вроде пауков или крыс. Эту страсть к триллерам, мне привил дедушка, который сам частенько засыпал под них, по собственным словам, тренируя характер. В детстве, я смотрела их вместе с ним, а потом, повзрослев, стала сама проводить ночи напролёт перед экраном, искренне не понимая, чего там страшного-то? Мумия... Воспользовавшись нахождением в одиночной палате, я подняла глаза к потолку и скорчила рожу: глаза выпучены, язык наружу, руки раскинуты по кровати. Видел бы меня сейчас дядя-с ума бы сошёл. Но в том-то и дело, что не видит-вечером, он уходит в местную гостиницу и ночует там до утра, а затем возвращается в больницу. Придёт и увидит меня, с перекошенным лицом, как у клоуна Карандаша, лежащую поперёк постели. Он, наверное, грустно рассмеётся, поднимет вверх свои тонкие соболиные брови, растянутся его тонкие усы, и из обтянутого бледными губами рта вырвется что-то вроде: "Поля, не безобразничай". И сказано это будет спокойным, отчасти печальным тоном. Я видела, что он словно болеет вместе со мной, пытается взять мою боль себе, но не может, и от этого расстраивается ещё сильнее... Дядя куда-то делся, вместо него появился Антоша, с весенними цветами в руках. Я мечтаю о весенних цветах, которые он мне обязательно подарит! С ними не сравнится ни одна роза в мире, будь она трижды красной и благоухающей. Они отдадут мне его любовь, дополнят её своими светлыми красками, и никому не оставят её... Иногда мне кажется, что ему на меня всё-равно. Нет, правда! Появится-исчезнет, появится-исчезнет. Опять жди его целую неделю! А я ведь люблю его! Я не представляю ни одной секунды без него, хотя чаще вижу дядю с этим московским врачом, чем его белую макушку. Интересно, ему пошёл бы косой пробор? Пожалуй, да. Но, вряд ли он пойдёт на какие-то кардинальные перемены во внешности. Кажется, он больше живёт внутри себя, нежели обращает внимание на внешний мир. И это даёт ему какую-то странную эрудированность! Он понятия не имеет, что такое "блюз", но при этом удивительно умело рассуждает про всякую политику. Когда выздоровею, приду к нему домой и завалю кассетами с джазом и классикой! Пусть слушает, будет потом о чём поговорить... Хотя, я готова ему часами рассказывать про зарождение этой удивительной музыки... А он будет смотреть на меня своими глубокими глазами художника. Только ему я доверю нарисовать свой портрет, если захочу, только ему! Я знаю, что скоро всё пройдёт, что скоро сюда нагрянут врачи, и вновь потащат по своим коридорам, и сознание тут же прояснится, стихнут эмоции. Но сейчас я же чувствую! Люблю! Безумно, глубоко люблю! И я не хочу себя контролировать! Я хочу наслаждаться. Не спать, не есть, мысли, запретные желания, влечение, эмоции, затуманенный разум, это игры души, жизнь, смысл... Словно очнувшись от обморока, я рывком поднялась с кровати и встала на пол, стукнув по холодной поверхности босыми ногами. Я медленно подошла к окну, и увидела своё затуманенное отражение, мутное, но всё же видимое. Я оглядела себя, пробежалась взглядами по стонущему от зимнего ветра стеклу. С ужасом, я заметила тёмные круги под глазами, и края подбородка, которые стали ещё острее, чем обычно. Ну что за зрелище! И кожа вон вся бледная, а раньше хоть какой-никакой румянец был! Ну ладно, бледность у меня от мамы, так что не считается. Я представила себе школу, куда я пойду ой как не скоро... Как меня встретят? Дядя предупреждал о том, что может быть всякое, но после того что случилось, вряд ли меня заденут чьи-то нападки. Разве могут они сравниться с ужасной звериной мордой прямо перед лицом, с ужасом ночи, с ехидным хохотком Медведя, с юркими лапами Волка, с надтреснутым хохотом этой Лисы, под маской которой скрывалась Катя? Я видела её гнилую сущность, я чувствовала это ещё в школе-у музыкальных людей отлично развит "нюх", который помогает отличать хороших людей от плохих. Но ведь раз он ошибся, с Ромой? Да, пожалуй. Пусть это будет исключением. Рома... На удивление, я ничего не почувствовала, узнав о его смерти. Полгода-год назад, может и поплакала бы даже, сохранила бы себе листочек с этим стихотворением, а сейчас... В последние дни, особенно после того случая, когда они избили Тошу, он не вызывал у меня ничего, кроме презрения. Его глубокомысленные слова про "кодекс чести" и "рыцарство" как-то быстро забылись, оставив после себя лишь звериную натуру. Как же страшно было осознавать то, что этот придурок был в меня влюблён! Как же я сглупила, отдав ему тогда эту несчастную анкету! Придумал себе невесть что, и шастал за мной, как банный лист. Не знаю, может быть это и жестоко, но единственным, что пришло мне тогда на ум, были не грусть со скорбью, а короткое ёмкое выражение: "Собаке-собачья смерть!" Жил гадко, и умер ещё хуже, как трус, ведь все самоубийцы-трусы. Я вновь посмотрела на руку. Пожалуй, после снятия бинтов, хорошим решением будет носить перчатку на повреждённой ладони. А что? И стильно, и не слишком вычурно! Но... Я представила себе выражение лица Тоши, когда он увидит мою руку без всего. Я с ужасом увидела, как морщится его высокий лоб, как в причудливом узоре изгибаются его брови, как поджимаются его ноздри, как он пытается держать свою всегдашнюю улыбку, но прорывается эта брезгливость... Я рухнула на кровать и зарылась лицом в подушку. Нет, нет, нет! Быть такого не может! Но внутри что-то тихо говорило: "Ещё как может! Кому нужна такая калека? Откажется, и выбросит из головы, забудет, как страшный сон!" Страшный... Я стукнула кулачком по постели, затрясла головой, пытаясь изгнать из чертогов разума это ужасное наваждение. Так, спокойно... Он другой. Он кажется тихим, сдержанным, скромным, он не открывается, не распускает в руки, наверное, никто не знает, что творится в его душе... кроме меня. Ну и его родных, само собой. Наверное, поэтому мы и обрели друг друга, потому что являемся настоящими родственными душами. А что будет дальше? Я надолго задумалась, подобрала поближе к животу ноги, почувствовала, как на постельное бельё переходит холод от поверхности пола. Я поняла, что не хочу знать, что будет потом. Зачем? Так не интересно. С ним я готова испытать и боль, и счастье, начало и конец, трудности и одержимость маленьких лёгких побед... Это всё будет потом. Это всё за горизонтом. Сейчас другое. В теле лёгкость, значит душа по-настоящему свободна. Заботы на сердце, значит его снова "зацепило" неугомонное и доверчивое слово "любовь". И разум, воспринимающий не все те события, которые происходят в жизни. Я ничего не планировала, ни о чём не думала. Я любила его, любила сильно, как не любят никого в мире, и я была готова перенести всё, лишь бы он был со мной. Кто-то где-то что-то рассказывал про привязанность к человеку и про то, как она плоха-плевать! Я не считаю это чем-то плохим... Вечер. Тот вечер вдвоём. Я вожу смычком по струнам, и пытаюсь не забыть ноты выученного впопыхах "Каприза" Паганнини, и слышу, что игра моя очень плоха, а он смотрит на меня затуманенными глазами, и сердце от этого заходится в каком-то бешеном темпе, и я еле-еле заканчиваю играть, пытаясь не выдать себя. Я иду чуть сзади него. Мы во дворе, под маленькими падающими снежинками. Он рассказывает мне про свои проблемы, и я искренне удивляюсь-как можно так говорить? Как за тринадцать лет своей жизни, он так и не понял самого себя? Словно маленькому ребёнку, я говорю ему, что он неправ. Он говорит, что мечтает увидеть меня в своих снах... Я не выдерживаю и целую его, и падаю на тысячи маленьких иголочек, разом впившихся в моё тело, но почему-то не чувствую боли. Я прижимаюсь к нему сильно-сильно и чувствую, как он пытается закрыть меня от холода, и начинаю громко безудержно смеяться. Я обнимаю его, и шепчу прямо на ушко что-то нежное и бессвязное, что-то, от чего, кажется, готов уйти с планеты весь холод, дав пространство счастливой музыке весны. Я шепчу ему, что наша любовь останется на века, пройдёт через все препятствия и невзгоды, что она будет оберегать нас, и что никогда не уйду от него. Он тоже что-то шепчет, но я, правда, так и не разобрала, да и не успела-он сам поцеловал меня и попытался привлечь ещё сильнее, чему я не противилась... Я внутри себя смеюсь от его неловких движений. Боже, неужели он раньше никогда не танцевал? Звучал "Беспечный шёпот" Джорджа Майкла, и мы танцевали прямо у меня в комнате. Он буркнул, что и правда танцует с кем-то впервые в жизни, и покраснел до ушей. Я терпеливо перераспределяю его руки, и мы танцуем уже по-нормальному. Он держал руки прямо на моей спине, и я словно нарочно начинала дышать глубже, чувствуя, как от его ладоней идёт маленькое покалывание. На последнем припеве, он неожиданно закружил меня и обнял, положив подбородок мне на макушку. Я сначала хотела вернуть всё обратно, как по канону, но что-то не дало мне покинуть эти крепкие объятья, и я полностью доверилась тому, кто нежно держал меня и не выпускал... В комнате было темно. Тёплый душный спёртый воздух и блеклый свет пытались заставить сознание концентрироваться на чём-то одном. Я лежала под одеялом, и ощущала, как его пальцы нежно переплелись с моими, и как горячо было его дыхание. Он лежал рядом со мной, и это бросало меня в жар, наводя на различные мысли. Но ничего не было. Мы рассказывали друг другу о том, что нас ждёт дальше. Мы делились мечтами, и не хотели думать о том, что ждёт нас завтра. Именно тогда, кажется, я любила его больше всего. Под его мерный голос, под убаюкивающий звук собственного дыхания, я вскоре уснула... Стук! Я резко повернула голову, так сильно, что волосы упали на лицо и закрыли обзор. Я убрала чёлку с лица, прислушалась внимательнее. Ничего больше слышно не было. Значит, показалось. Зевнув, я повернулась на бок и укрылась одеялом с головой. Я всегда долго засыпала, плюс по натуре была типичной "совой", а значит ранний отбой был явно не для меня. Колючее одеяло коснулось моих волос и вступило в реакцию с ними, ударив меня небольшим разрядом тока. Я тихо ойкнула и немного высунулась из-под длинного куска ткани. Почему-то, мне этот разряд напомнил прикосновения когтей Хозяина леса, внимательно рассматривавшего меня в течение часа. Удивительно, но я совершенно не помню два момента: как я успела пропасть, и как мне отрезали палец. Вроде только сидела в комнате, читала что-то, тут вдруг хвать в шею чем-то острым, потом темнота, и я уже закована в цепи. А палец... Вообще всё было смутно. Внезапно пришёл Хозяин, за ним бежала Лиса, то есть, Катя (кстати, за всё время, пока я была там, она так и не удосужилась снять маску), и словно пыталась остановить. Козёл махнул лапой и рыкнул на неё, да так, что аж стены задрожали. Подошёл ко мне, дыхнул мне в лицо паром из ноздрей, и поднёс к кисти что-то блестящее и острое. Дальше провал в памяти, и внезапно наступает жгучая и острая боль, настолько сильная, что невозможно даже закричать-горло перехватывает жуткий спазм... Я поднимаю, насколько это было возможно, руку, и вижу вместо фаланги пальца какой-то кровоточащий обрубок, с которого на землю падала тёмная вязкая жидкость, падала совершенно беззвучно. Потом пришёл Медведь и грубо обмотал мне всю кисть какими-то ленточками, которые и бинтами-то назвать можно было с натяжкой. Остальные дни я помнила смутно, потому что почти всё время либо спала, либо постепенно проваливалась в некое подобие голодного обморока. И вдруг, тёмное пространство стало наполняться мягким ярким солнечным светом. Он бил мне в глаза, а я не понимала, что происходит, и инстинктивно щурилась, хотя всей душой желала увидеть то, что убило тьму и впустило в этот маленький погреб зимнее солнце. Вдалеке появился маленький силуэт, который постепенно приближался, и с каждым шагом, я всё больше и больше узнавала его. Рядом с ним резко выросла какая-то громадина, бережно взявшая меня за плечи и убравшая оковы. Я едва успела заметить надпись "милиция" и даже не поняла, что оказалась на ногах-Тихонов успел поставить меня на землю, а от бессилия и усталости, я не удержалась и как-то нелепо брякнулась прямо на колени Антону. Тихонов куда-то делся, а я продолжала смотреть на солнце. Он обнимал меня и казалось, что вот оно-счастье! Я вспомнила наш разговор по телефону и попыталась узнать, что же он хотел спросить у меня? Его ответом было признание, столь же неожиданное, как и само его появление здесь. Я сильно-сильно поцеловала его, я плакала и смеялась, я чувствовала, как он гладит меня по спине, по щекам, как запускает пальцы в локоны, я сгорала от любви, не понимая, как Господь мог сотворить такое счастье, и прошептала ему: "Я люблю тебя до бесконечности", ибо и правда не могла найти предел своей страсти. Что могло быть лучше этого? Тихая спокойная ночь. Чай в постель. Нежное солнце посреди снежной зимы. Крепкие объятия... Истинные ценности в жизни оказываются такими простыми... А когда я ехала в больницу на "скорой", внезапно пошёл снег. То ли когда душу согревает счастье, всё происходящее не может вызвать негативных эмоций, то ли природа и правда великолепна в любом своём проявлении. Я только сейчас поняла, что больше не в состоянии сосредоточиться на чём-либо. Тоша, мой любимый, забрал у меня спокойствие и безмятежный сон, разрушил обычный образ жизни, мышление, испытываемые чувства, одарил желанием жить и бороться, бороться для себя и для него, жить для себя и для него, жить нескончаемой силой, страстью, счастьем, вдохновением, порывами души и уверенностью, что теперь могу всё... Я ликовала от счастья, от радости, я была не на седьмом небе от переполнявших меня чувств, а дальше, намного дальше, я была в космосе. Никогда бы не подумала, что скажу такое. Я и космос ни коим образом не связаны, абсолютно. Мне не интересен космос, хотя музыка Рыбникова из "Большого космического путешествия" мне очень нравится. Я на Земле. Космос не для меня, по крайней мере, так я думала до тех недавних событий в моей жизни. Теперь я могу сказать-я там была. Просто больше никакое сравнение не пойдёт, чтобы описать то, что я чувствовала раньше и в особенности, чувствую сейчас. Лишь бездна космоса. Где есть всё и нет ничего. Как бы я не хотела испытать счастье или радость, любовь или ненависть, ликование или апатию, я не смогу заставить себя их почувствовать, ведь они всегда приходят сами: настигнут, ошарашат, обрушатся огнём энергии на тело и душу, закружат голову и сведут с ума... Ничего не страшит, ничего не пугает, я вижу смысл в повседневных заботах, в этих процедурах, в лечении, я не хочу спать, душа буянит, сердце горит... Поистине, это восхитительные ощущения.