Любящее сердце

-Ты не откажешь мне? Ты сделаешь это для меня? Мог ли Антон отказать? Перед ним, сгорбившись, сидел человек с неестественно бледным лицом, и было ощущение, что вместе с белым цветом, на лице весело и незатейливо плясало розоватое свечение, и от этого лицо стало каким-то неживым, будто это была "маска смерти", и несмотря на терзания души, этот человек, Александр Петрович, ждал его "да", точно трубного гласа в день начала Страшного Суда. Разумеется, Петров обещал ему всё-он не мог сделать иначе. Морозов тут же радостно протянул к нему руки. -Спасибо тебе, Антон! Я знал... я знал это ещё в тот день, когда ты пришёл к Полине, и был так добр к ней, что... ну, ты помнишь... ещё тогда я сразу увидел: вот тот, кто поймёт меня... он, и только он, спросит у доктора... И... я обещаю тебе, что ни одна живая душа об этом не узнает, ни теперь, ни потом, никто-ни Полина, ни другие врачи, только я буду знать, какую неоценимую услугу ты мне оказал! -Ну что вы...-замялся Антон,-ведь это же такой пустяк. Прошло минут двадцать-тридцать, и наконец-то вернулась Полина. Когда она увидела Антона и дядю, то тут же вцепилась в них своим проницательным взглядом, и нежно-голубой цвет её глаз будто слегка потемнел, желая прочесть на лицах то, о чём они говорили. И так как ни Петров, ни Морозов, не выдали себя ни малейшим намёком, она всё оставшееся время была замкнутой и неразговорчивой. Антон назвал "пустяком" просьбу Александра Петровича-по возможности непринуждённее распросить незнакомого ему врача, каковы шансы Полины на выздоровление; и в деействительности, это дело, если смотреть на него со стороны, не требовало больших усилий. Но он даже затруднялся объяснить, как много это поручение означало на самом деле. Ведь ничто так не усиливало чувство собственного достоинства, как неожиданно поставленная задача, осуществление которой зависит всецело от него, от его собственной инициативы и собственных сил. Разумеется, ответственность выпадала на его долю и прежде, но это была лишь малая часть того, на что он согласился сегодня-последить за Олей, побыть дежурным в классе, и тому подобные малозначительные вещи. Можно было сказать, что он был обязан это делать, как брат и, соответственно, ученик, и его возражения не принимались, да он особо и не возражал, так как понимал, что это фактически его долг, но Морозов обратился с просьбой не к ученику, и не к лицу, обременённому обязанностями, а к внутреннему "я" Антона, чьи способности и возможности, пока неведомые ему самому, ещё предстояло обнаружить, хотя. зная, что именно на его руках де-факто кровь всей этой звериной шайки, принадлежащему ему "я" можно было позавидовать. И когда этот чужой человек, нуждаясь в помощи, из всех своих друзей, родственников и знакомых, выбрал именно его, то доверие оказало Петрову больше радости, чем все прежние услышанные им похвалы. Правда, радость пришла вместе с замешательством, ибо она впервые открыла ему, каким нечутким и пассивным было его участие. Как он мог, побывав здесь уже несколько раз, не задать естественного, само собой возникающего вопроса: как долго это будет продолжаться? Способно ли врачебное искусство найти средство против этого? Позор! Ни разу он не спросил об этом ни Морозова, ни Полину, ни даже их школьного врача. Он воспринял недуг Полины как уже совершившийся факт, хотя в глубине души ещё теплился маленький огонёк надежды, но теплился скорее не из-за собственного желания Антона, а потому что так надо было, потому что было бы бесчеловечно уничтожить эту надежду, оставив лишь тревогу, которая настигнет его, как пуля и будет мучать всю жизнь. А что, если этот врач и вправду сможет избавить её от страданий! Если бы изувеченная рука зажила бы на глазах, вновь обрела бы способность извлекать из скрипки эти чудесные звуки, если бы... Антон точно захмелел от этой мысли, представив себе, как она снова возьмёт в руки этот инструмент, как обрадует своим исцелением и его, и Александра Петровича, как осуществит свою мечту выступить в Ла-Скале и Вене. Нетерпеливо считал он теперь часы, чтобы поскорее распросить обо всём незнакомого врача, быть может, даже нетерпеливее, чем сам Морозов; ещё ни разу в жизни ни одна задача не представлялась ему такой важной. На следующий день, в субботу, быстро освободившись от всех дел, Петров раньше обычного явился в больницу. Однако на сей раз его принял один Александр Петрович. Приехал Митин, сказал Морозов, сейчас он у Полины в другом кабинете, и по-видимому, осматривает её сегодня более тщательно. Они отсутствуют уже два с половиной часа, и надо полагать, Полина слишком устанет, чтобы побыть с Антоном. Проще говоря, сегодня Антону придётся довольствоваться только его обществом. Прошло довольно много времени, прежде чем, оживлённо беседуя, появились Полина и Митин. Антону пришлось взять себя в руки, чтобы не обнаружить некоторой растерянности, ибо первое чувство, которое он испытал, поднявшись навстречу московскому доктору, было полное разочарование. В самом деле, если нам рассказывают о незнакомом человеке, наше воображение заранее создаёт его образ, щедро употребляя на это свои самые драгоценные, самые романтические воспоминания. Чтобы представить себе гениального врача, каковым Морозов обрисовал ему доктора Митина, Антон прибёг к той схеме, пользуясь которой неплохой режиссёр и его верный помощник-гримёр выводят на суд зрителя тип великого служителя медицины: одухотворённое лицо, острые глаза, внушительная осанка, а главное, блистательное красноречие. Мы вновь и вновь впадаем в заблуждение, полагая, будто природа наделяет своих избранников незаурядной внешностью. Вот почему он опешил, увидев воочию Митина. Это был человек среднего роста, с какой-то болезненной худобой, с небольшой длины тёмными волосами; под чистым белым халатом виднелась неглаженная светло-серая рубашка, галстук был слегка распущен, а вместо острого, мгновенно ставящего диагноз взгляда Антон встретил тусклые сине-белые глаза, устало смотревшие на него, и даже не думающие найти в Петрове возможного пациента, как это бывает у врачей-трудоголиков. Ещё прежде чем Александр Петрович представил Антона, Валерий Митин сунул ему худую влажную ладонь, на тыльной стороне которой были видны вздувшиеся вены и сразу же отвернулся, будто не был удивлён появлением здесь постороннего незнакомого человека. Он пошарил по карманам, старательно что-то ища, потом как-то встрепенулся, найдя предмет своего поиска в глубине брюк, вытащил оттуда маленькую бутылку воды и выпил её почти до дна. Потом устало потянулся. -Должен признаться, Александр, что я страшно устал.-зазвучал в тишине больничного коридора тихий тенор.-Плюс, ничего не ел с утра. Всё-таки не надо было пренебрегать утренним завтраком... Он легко и почти бесшумно опустился в кресло, и на несколько секунд замолчал, дёргая острым кадыком. Морозов весь потянулся к нему, желая услышать что-то новое, и будто сам был не против на мгновение оказаться в шкуре врача. -Итак, вы готовы лишить меня удовольствия позднего отдыха, ведь вам нетерпиться услышать мой отчёт! Но вы же знаете, что я по сути такой же человек, как и вы, а человек не скотина на ферме, и имеет свойство уставать. Когда с половины восьмого утра на ногах, то голова бывает пуста так же, как желудок. Итак,-Митин бросил на Антона быстрый взгляд, словно желал убедиться, что тот никуда не исчез, как Полина, которая уже успела уйти к себе,-приступим. Всё идёт хорошо. Раны заживают, следов заражения или различного рода инфекций нет. Я думаю, можно будет начинать постепенно разрабатывать кисть, работать по тем упражнениям, о которым я вам рассказывал. Кстати, пациентке поначалу будет очень неудобно из-за не очень удобного свойства травмы любой конечности-фантомной чувствительности. Понимаете, о чём идёт речь? Морозов поспешно закивал, и его боковой пробор слегка растрепался. Антон успел подумать, что неплохо было бы поменяться им внешностью: Митину, как человеку, спасавшему жизни, нужны были густые волосы, живое тонкое лицо, блестящие голубые глаза и аккуратные импозантные усы, тогда бы картинка непременно сошлась, а Александру Петровичу, как обычному инженеру, пошла бы серая натура доктора. -Как я уже сказал, мы можем быть довольны. Однако, в её общем состоянии... то, что мы называем психикой, я нашёл сегодня-только, пожалуйста, не пугайтесь,-некие изменения... Несмотря на предупреждение, Александр Петрович безмерно испугался. Антон увидел, как мелко задрожали его руки, и как он сильно сцепил их, пытаясь скрыть возникшее напряжение. -Изменения... что вы имеете в виду? Какие изменения? -Изменения-это изменения, я же не сказал про ухудшения. Как говорил Гёте: толкуйте, да не перетолковывайте. Я и сам не знаю, что произошло, но... что-то неладно! -Что... Что неладно? Митин поскрёб затылок. -Если бы я знал! Во всяком случае, не тревожьтесь! Я говорю с вами как врач, без всяких экивоков, и повторяю снова: изменился не ход болезни, изменилась сама Полина. Впервые у меня было чувство, будто пациент выскользнул из моих рук. Вот что, давайте-ка говорить начистоту! Нам нечего стесняться друг друга. Итак, скажите откровенно: за это время вы приглашали какого-то другого специалиста кроме меня? Естественно, не берите в учёт штатных врачей больницы, они не делают и половины моей работы. Я имею в виду постороннего доктора, такого же, как и я. Морозов вскочил, словно его обвинили в чём-то злодейском. -Нет, конечно нет! Мы всегда ждём вашего прибытия и... -Не волнуйтесь вы так, я вам верю. Вопрос исчерпан. В конце концов, ошибаются и профессора, а лично я себя не отношу к светилам нашего здравоохранения. Как глупо... но впрочем, интересно. -Но что с ней? Как вы думаете?-пробормотал Александр Петрович пересохшими губами. -Извините меня, но вы несносны. Для тревоги нет ни малейших оснований, даю вам слово. Будь что серьёзное, я не стал бы при постороннем...-тут он вновь посмотрел на меня и совершенно искренне удивился, будто Антон уже должен был куда-то удалиться. А он ведь изначально и планировал уйти к Полине, но слова врача его очень сильно заинтересовали.-Постараюсь объяснить. Итак, тезисно: между врачём и пациентом всегда есть некий контакт, логично, что не физический, а своего рода, ментальный. И у этого контакта есть свои последствия, как у всего важного в мире. Порой пациент кажется врачу совсем иным, не тем, что прежде, а иногда и вовсе не понимает его, будто они говорят на разных языках. И всякий врач чувствует этот контакт через два-три посещения-в моём случае, хватило и двух раз. И также, всякий врач поймёт, что кто-то этот контакт нарушит. Чтобы было проще, приведу пример: есть наездник и лошадь, вместе они долгое время, и между ними есть такая же незримая связь. И, допустим, этот наездник несколько дней не появлялся в конюшне, а когда пришёл и вновь сел в седло, то понял, что животное словно вышло из повиновения, нечто необычное появилось в повадках, в аллюре. Это признак того, что пока этого кавалериста не было, на лошади покатался кто-то другой. Конечно, я не провожу прямые параллелли, ведь понятно, что отношения врача и пациента гораздо деликатнее, чем наездника и лошади. Короче говоря, я вижу в Полине абсолютно такие же изменения, но чёрт возьми, не могу объяснить их причину, если вы мне конечно не признаетесь в вызове другого специалиста, хотя, вы это очень сильно отрицали, и думаю, верить вам стоит. -Но в чём же выражаются эти изменения?-на Морозова не действовали убеждения Митина, его лоб блестел от пота. -В почти неуловимых мелочах. Едва начав осматривать её, давать указания врачам, она тут же взбунтовалась: "К чему это? Всё равно вы ничего не измените!". Причём, акцент был именно на "вы", вот почему я задал вам вопрос про другого врача. А ведь раньше она с нетерпением ждала меня. Далее... когда я ознакомил её с упражнениями и разрабатыванием кисти, она небрежно отмахнулась от них, повторяя: "На этом далеко не уедешь". Я допускаю, что было плохое настроение, взвинченные нервы-в конце концов, всё это-стресс для ребёнка, причём для ребёнка, у которого уже скоро начнут бушевать гормоны. Антон почувствовал, как от такого низкого, казалось, пошлого замечания, которое нельзя было упоминать по отношению к Поле, у него покраснели уши. -Но всё же, ничего подобного она мне раньше не говорила. -Но в худшую сторону изменений нет? -Нет, слава Богу, нет. Единственное, что, как я уже говорил, она стала раздражительнее и нетерпеливее, чем раньше, но это даже к лучшему, ведь это свидетельствует о том, что крепнет воля к жизни, воля к выздоровлению; чем энергичнее, чем нормальнее начинает работать организм, тем настойчивее проявляется желание побороть болезнь любыми средствами. Поверьте, врачи совсем не любят таких хороших и послушных пациентов. Наоборот, мы приветствуем энергию, неистовый протест, ибо такая реакция помогает нам даже больше, чем самые лучшие и действенные лекарства. Повторяю: я нисколько не встревожен. В принципе, если мы начнём сейчас новый курс лечения, то можно будет потребовать от неё любых усилий; пожалуй, даже следует использовать её моральное состояние, которое играет решающую роль. Не знаю,-он поднял голову и неожиданно взглянул на Антона, хотя вопрос был адресован им двоим,-вы понимаете меня? -Конечно.-откликнулся Петров невольно, это были его первые слова, сказанные при враче. Всё, что он говорил, казалось очевидным и ясным. Но Морозов не очнулся от оцепенения. Он смотрел куда-то перед собой совершенно пустым взглядом. Из всего, что объяснял Митин, он вероятно не понял ничего, ибо не хотел понять. Всё его внимание было сосредоточено на одном: будет ли его племянница здорова, и когда? -Новый курс лечения?-волнуясь, Александр Петрович начал заикаться, и это ему совсем не шло.-Вы говорили о каком-то новом курсе... Что вы думаете делать? -Это уже предоставьте мне решать, что и когда делать. Ваш "случай"-уж извините за такой сухой термин-был и остаётся для меня главной заботой. Ну, на сегодня хватит. Вы моё мнение услышали, этого вполне достаточно. Не ходите перед ней на цыпочках, не пытайтесь пожалеть её, напомнить, что она всё же больна, ведите себя максимально естественно. Сейчас ещё несколько минуток передохну и двинусь. Воспользовавшись паузой и этими "минутками", Антон незаметно шмыгнул в палату, чтобы своими глазами увидеть, какие же изменения этот удивительный врач обнаружил в Полине? Неизвестно, была это ирония судьбы или её своеобразная насмешка, но только он вновь обнаружил её спящей. Только в отличии от прежнего быстрого и нервного сна, этот был глубокий и спокойный, и Полина выглядела нетронутым сокровищем, покой которого словно охраняли эти бесцветные стены. С некоторым умилением, он увидел на её лице какую-то детскую лёгкую улыбку, похожую на маленькое окошко света посреди вечной бледноты, от которого по всему лицу словно разбегались тонкие лучики, и там, где они падали, появлялся лёгкий румянец. Лампы были выключены, и единственным включённым источником освещения посреди тёмной от раннего заката палаты был маленький ночник, с головой мишки поверх аккумулятора. Его призрачный нежно-жёлтый свет мягко падал на её лицо, и словно обладая каким-то чутьём, будто по контуру обводил неземную улыбку, и вместе с тем весело играл в её идеально уложенных волосах, которые теперь Антону напомнили небо чёрной сентябрьской ночи, которое он увидел во время своей первой и единственной поездки в Москву. Эта ночь была завораживающей и одновременно таинственной, она манила его, звала сорваться в звёздную бесконечность, во главе которой для него теперь были только Полинины глаза, которые затмили своим светом даже само Солнце. Это сравнение, это воспоминание, прихоть человеческого разума, словно подняло Антона на небывалую доселе высоту, с которой он мог увидеть весь мир и положить его на ладонь, умиляясь его маленьким размерам. Господи, думал Антон, как может эта планета что-то делить, завоёвывать, уничтожать, ругаться из-за чего-то, когда вдали от всего, сохранённая только для него одного, есть маленькая жемчужина, хрупкий белый цветочек с чёрными лепестками, который рос назло всему земному злу, пробивался сквозь огромные низкие тучи, и наконец, вознёсся прямо к небу, неся в себе любовь и нежность, и никто, даже самые очерствевшие в мире люди, не могли сорвать его, у них просто не могла подняться рука совершить невообразимое-уничтожить любовь всего мира. Внутри всё сжималось, в голове стоял какой-то шум, снова и снова Петров испытывал это ощущение, уже не в первый раз, но сейчас оно было особенно сильным. Оказывается, во сне люди словно сбрасывают с себя всё плохое, что пристало к ним за весь день, и остаются с обнажённой душой и красотой наедине с тьмой, не боясь её, потому что как можно бояться того, что можно уничтожить светом, ведь красота всегда несёт с собой свет, какой бы она не была. Никогда ещё он не видел её такой, ни в маленьком зимнем дворике, ни в тускло освещённой комнате, ни в душном погребе, только здесь, в стенах больничной палаты, он увидел настоящую красоту. Она была совсем не такая, какой её описывали в книгах, она была символом чистоты, частичкой Рая, частичкой самой Вселенной... Она ослепляла, но в то же время давала истинное зрение, она убивала всё плохое, помогая преодолеть трудный путь всему лучшему, что когда-либо было на свете, она могла убить, но тут же воскрешала, и этим воскрешением, она сделала Антона поистине самым счастливым человеком... Сколько прошло времени? Несколько минут, часов? Его словно и не было... Антон встал совсем близко к ней, молясь, чтобы она не проснулась и не нарушила сакральность этого момента. Он любовался ею вблизи, и медленно умирал, потому что должен был уходить, а уходить совсем не хотелось, нельзя было уйти прямо сейчас! А как же обещание? Нет, оно подождёт... Весь мир их подождёт... Антон наклонился и медленно, боясь разбудить, поцеловал её, слегка коснувшись её губ. Она как-то заворочалась, что-то тихо промурчала во сне, но тут же затихла, стоило ей повернуться на другой бок. -Как хорошо, что ты маленькая, как жаль, что ты маленькая...-тихо повторил Петров слова из его письма. Он быстро кивнул, словно она могла видеть его прощание, и поспешил к выходу, надеясь, что Митин ещё не ушёл.