Любящее сердце

Антон застал Митина на лестнице. Тот быстро спускался, и эхо от стука каблуков его туфель гулко разлеталось по пустому пространству. Он что-то бормотал, и постоянно взъерошивал волосы, будто они были какой-то нерешимой проблемой, из-за которой у него не получается нечто важное в его жизни. Увидев подбегающего к нему Петрова, он немного замедлил шаг и впервые обратился к Антону напрямую, поразив его своей откровенностью: -Бедный Морозов! Часто упрекаю себя за то, что могу быть с ним слишком грубым. Конечно, я знаю, что он готов часами расспрашивать меня о сотне разных вещей, или, вернее, сто раз об одном и том же. Но я просто больше не могу. Слишком тяжёлый получился день: в Москве куча пациентов, потом сюда полетел, я же не железный, в конце концов. Они вышли в коридор у выхода, где была куча людей, и воздух был тягучий и горячий, из-за чего у Антона сразу же начали заплывать линзы очков. Из деликатности, он не стал отвечать доктору, но тот, казалось, вообще не замечал его. -И потом, я просто не могу выносить его дотошные расспросы. Должен сказать, что больные-это ещё не самое трудное в нашем мире; со временем приобретаешь какой-то навык в обхождении с ними. И наконец, если больные постоянно расспрашивают, торопят, жалуются, это вполне естественно в их состоянии, так же, как температура или, например, головная боль. Мы, врачи, с самого начала готовы к их атакам, на то мы поставлены и вразумлены, у каждого из нас вместе с обезболивающем и снотворным припасены успокаивающие слова и спасительная ложь. Но никто так не отравляет нам жизнь, как родные и близкие пациентов: незваные и непрошенные, они становятся между доктором и больным и всегда хотят знать только "правду". Все они ведут себя так, будто в данный момент на земле болен только один человек, и только он требует заботы-он и никто другой. Я не упрекаю Морозова за его расспросы, но знаешь, когда нетерпение становится хроническим, выдержки иной раз не хватает. Пять, десять раз я ему объяснял, что есть препятствие в виде сложности лечения, и что добиться лечения в Москве будет очень трудно. И хотя ему это известно, он звонит мне чуть ли не каждый день, и просит, и настаивает, и хочет силой вырвать слова надежды. А в то же время я, как врач, знаю, насколько пагубно для человека такое волнение, я гораздо больше встревожен, чем он думает, гораздо больше! Счастье, что он не догадывается, как скверно обстоят дела. Антон испугался. Всё-таки плохо... Откровенно и по собственной инициативе Митин высказал ему то, что он хотел у него выведать. Волнуясь, Петров переспросил: -Прошу прощения, но... Я даже не представлял, что с Полиной всё настолько плохо... -С Полиной? Причём здесь Полина?-повернулся к нему доктор, совершенно изумлённый, словно он только что заметил его присутствие.-Ах, ты меня неправильно понял... Кстати, я забыл спросить, ты же его родственник? Мне просто немного непонятно твоё присутствие там. -Ну...-Антон уклончиво помахал рукой, не собираясь посвящать врача в его личные секреты,-скажем так, я "друг семьи". Знакомый Полины. -Знакомый...-Митин чему-то грустно усмехнулся, и Петров с удивлением заметил, что у него совершенно седые виски, будто по чёрной бумаге кто-то провёл кисточкой, которую промочили белой краской.-Ладно, вернёмся к теме.-Они вышли из больницы, и Петров заметил папину машину-он приветственно помигал фарой незаметно для врача. Антон сегодня предупредил отца о поручении Морозова, поэтому тот будет ждать Антона у больницы нужное время, иначе, он просто мешал бы разговору. Хорошо, что папа всё понимает, думал Петров, а то была бы на его месте мама, ни за что бы не согласилась.-Состояние Полины без перемен, к счастью, наверное... А вот он, Морозов, меня беспокоит больше всего. Ты, наверное, заметил, что он сильно изменился? -Я не могу об этом судить...-замялся Петров,-я его знаю около недели, поэтому... -Ах да, извини. Но я его знаю немного больше, поэтому сегодня не на шутку испугался, когда увидел его руки. Ты их видел? Худые, прозрачные, хотя сам он ещё здоровый мужик. И потом... мне не нравится его недавно приобретённое слабодушие: чуть что я скажу не так-тут же слёзы на глазах, малейший испуг-и он смертельно бледнеет. Как раз в мужчинах, прежде столь цепких и энергичных, как Морозов, подобная неустойчивость заставляет задуматься. К сожалению, если прежде сильные люди внезапно смягчаются, это не предвещает ничего хорошего. Разумеется, я сам хотел бы осмотреть его как врач, но это не так-то просто. Не дай Бог навести его на мысль, что он сам болен и может умереть, оставив девочку одну... Нет, это немыслимо! Он и без того изводит себя своими бесконечными думами и лихорадочным нетерпением... Как тебя зовут? -Антон... -Валерий. Валерий Сергеевич.-он шутовски поклонился и на секунду стал каким-то весёлым и отвлечённым. Антон удивился такой резкой смене настроения, потому что никогда не мог сделать внутри себя нечто подобное. Порой, он примерял на себя маску вежливости, с нейтральной улыбкой, в тот момент, когда внутри бушевала настоящая буря, которая была гораздо сильнее обычных снежных бурь, столь частых в этой местности. Так было в несколько дней, которые следовали после пропажи Полины, и в эти дни Антон был словно сам не свой...-Будем, как говорится, знакомы. На его лицо вновь вернулась печальное и усталое выражение, и увидев это, Петров сам вернулся к прежним мыслям. Он был совершенно сражён тем, что услышал от доктора. Ничего подобного ему ни разу не приходило в голову. Просто казалось непостижимым, что тот, с кем он так тесно общался в последние дни, может завтра оказаться в гробу. Такого ощущения не было ни с Семёном, ни с Катей-он к ним не привязывался, у них не было чего-то большего, чем откровенная вражда. Разве что перед тем выходом на освобождение Вовы... Катенька, милая, где же ты до этого была со своим сочувствием? -Ужасно,-сказал Антон в полной растерянности,-это было бы просто ужасно! -Я знаю, с ним нелегко разговаривать: он упрям до одержимости и ведёт себя так, будто во всём мире страдает лишь одна Полина. Петров внутри себя воспротивился его тезису: а как же иначе? Для него самого и для Морозова это и правда было единственное горе, перед которым все остальные несчастья и горести были ничтожно малы. А Митин продолжал: -И всё же его нельзя покидать в беде, особенно теперь, когда мучительное осознание собственной беспомощности начинает сказываться на его здоровье. Ты, Антон, действительно делаешь доброе дело, внося в эту страшную больничную палату и эти пустые коридоры молодость, живость и беззаботность! Итак, думаю, нам стоит расстаться-ты ведь не рядом живёшь? Антона словно осенило. Он мгновенно вспомнил, о чём хотел, о чём обязан был спросить Митина. Поручение Морозова! Очевидно, он всё время подсознательно думал о его просьбе: узнать, выздоровеет ли Полина или нет. -Подождите!-вскрикнул он.-Я... меня давно беспокоит один вопрос... Вы же давно лечите Полину, и... Как вы полагаете, можно будет добиться... не знаю, как назвать... полного исцеления? Без... без остатков травмы, без окончательной потери пальца. Резко повернув голову, Митин сверкнул на него своими бледными глазами. Антон невольно уклонился от такого стремительного взгляда, впившегося в лицо, словно игла. Митин отвернулся и, не замедляя шага, а может даже и ускорив его, проворчал: -Как я и ожидал, всё свелось к этому. Излечимо или не излечимо, да или нет, чёрное-белое? Как вы все просто себе всё представляете! Ни один врач не должен отвечать на такие вопросы однозначно, ни один врач. если хотите, вообще не должен употреблять в разговоре слова "здоров" и "болен",-кто знает, где находится грань между здоровьем и болезнью?-а тем более решать, что излечимо, а что неизлечимо. Не спорю, эти выражения очень распространены, и безусловно, в нашей практике без них очень сложно обойтись. Но от меня вы никогда не услышите этих слов! Ницше, один из умнейших людей прошлого. как-то сказал, что не надо пытаться лечить неизлечимое. Но как раз наоборот: долг врача-именно лечить неизлечимое, по крайней мере, пытаться это делать. Признавая что-то неизлечимым, врач как бы отступает, капитулирует перед сражением. Я к чему это говорю: я не стал бы мучить девочку всякими упражнениями, рекомендациями и бессмысленной надеждой, если бы не надеялся добиться решительного улучшения. -Значит, возможно улучшение?-мягко спросил Антон. -Я не говорю про конкретно улучшение,-поправил его Митин,-я имею в виду его возможность, шанс на него. Начнём с того, что есть возможность перевода больной в московскую больницу, да хоть прямо к нам, в институт-ради Бога, только смысл? Будет лучше уход, допустим, но травму это ведь не излечит, понимаете? Но, недавно, я прочитал в одном медицинском журнале про немецкие высокотехнологичные протезы. Нога, рука, палец, неважно, в любое место можно поставить, казалось бы, обычный кусок железа, и организм его не отвергнет, а наоборот, будет фактически сотрудничать с ним на благо больного. В журнале был описан случай: немецкий лесник случайно отсёк себе руку по локоть, и уже смирился с потерей конечности, но ему помогли те самые протезы, и он вновь вернулся на работу, и даже скажу больше, нет никаких жалоб на работу рук! Это же сенсация! Понятное дело, что каждый случай индивидуален, например, в нашем случае не была обеспечена полная стерильность тканей кисти и пальца, есть ещё много всяких факторов, которые вряд ли тебе будут интересны, но всё сводится к исключительности любого случая. Как видишь, я не собираюсь полностью спускать флаг-напротив, я хватаюсь за каждую соломинку. Кто знает, быть может эти самые протезы и дадут шанс Полине, но всё новое всегда не очень надёжное, и поэтому я не стал рассказывать об этом Морозову. -Следовательно, вы полагаете, что... -Ничего я не полагаю!-раздражённо бросил он.-У меня нет прямой связи с Господом Богом. Я ничего не думаю, не предполагаю, не обещаю! На этом всё! Весьма признателен, что проводил. Прощай! И, не подав на прощанье руки, он, явно раздражённый, быстрым шагом направился вдаль улицы. Антон повернулся к отцовской машине и разочарованно помотал головой, показывая, что конкретного результата нет.