Любящее сердце

Уже позже, вечером, к ним домой кто-то позвонил аж два раза: сначала коротко-буквально один гудок телефона, а потом длинно и протяжно. Антон, как позже оказалось, к счастью, был ближе всех к телефону, и поэтому первый поднял трубку. На удивление, он услышал очень знакомый голос, при звучании которого тут же представил себе аккуратные усы и непокрытую голову-Морозов! -Антон, это ты?-тихо спросил он и, наверное, переложил трубку из руки в руку-послышались короткие помехи. Петров, находившийся в сильном удивлении, поправил очки и быстро ответил: -Да, Александр Петрович, это я. Что-то случилось? -Извини, если я побеспокоил... так поздно... Только скажи мне, пожалуйста: что он сказал? -Кто? Антон искренне удивился, не понимая, о ком идёт речь. За окном задувал поздний январский ветер, тихо и натужно скрипели стёкла в окнах, но теперь он мог слышать эти звуки не боясь никого, потому что никто больше не мог начать посещать его дом, его маленькую крепость ночью, ведь их уже нет, и чёрт его знает, где сейчас их тела? Может в какой-нибудь секретной лаборатории военных, может где-то у чекистов, а может и вовсе лежат в далёком грязном овраге... -Как кто? Митин... Ведь ты провожал его... И тут только Петров сообразил. Разумеется, его звонок не случаен. Конечно, охваченный нетерпением своего сердца, он выжидал эти часы, чтобы попасть наверняка на Антона. -Всё обстоит как нельзя лучше.-успокоил Антон его.-Всё будет хорошо, я в этом уверен. Завтра, я расскажу вам больше-не телефонный же это разговор, в самом деле. -Но... Антон...-он больше ничего не сказал, да и эти слова получились у него какие-то умоляющие и жалкие, так что Петров стал лихорадочно припоминать всё, что рассказывал ему Митин; он рассказал про те немецкие протезы, и про возможность лечения в Москве, о котором, впрочем, Морозов и сам упоминал. Да, подбадривал его Петров, кибернетика делает чудеса, восстановление заняло три-четыре месяца, и больной не знает никаких трудностей, и очевидно, что это может помочь и Полине. Когда Александр Петрович жадно спрашивал его: "Ты правда так думаешь?",-или "Он точно сказал именно так?",-а Антон, по слабости и от нетерпения, отвечал уверенным "Да!"... После сильных потрясений сон глубок и крепок. Только на следующее утро по тому, как он просыпался, Антону стало ясно, до какой степени он был потрясён вечерним, да можно сказать, почти ночным разговором. Он словно вынырнул из каких-то бездонных глубин и, с удивлением увидев перед собой привычные стены своей комнаты, безуспешно силился вспомнить, когда и как провалился в эту бездонную пропасть сна. Однако восстановить в памяти всё по порядку не было возможным, так как та часть сознания, которая независимо от остального "Я" продолжала существовать обычную жизнь, сразу же выбросила Антона в бурное начало воскресенья. Острое ощущение счастья, как и всё хмельное, усыпляло рассудок, и поэтому часы до поездки к Полине пролетели незаметно. Когда Антон направлялся в больницу, вечерний разговор казался ему чем-то далёким и смутным; он наслаждался блаженством душевного покоя и радовался счастью других, ибо, когда человек счастлив, ему кажется, что вокруг него счастлив весь мир... Бредя по больничному коридору, Антон вдруг замер от неожиданности. Всё вокруг внезапно наполнилось чарующей танцевальной мелодией; звуки скрипок и вторящих им виолончелей заглушались звонким женским голосом. Петров был озадачен. Откуда здесь музыка, откуда эта, точно льющаяся с неба музыка, такая близкая и вместе с тем далёкая, такая призрачная и всё же земная? Но в следующую секунду до меня уже дошло, что это не что иное, как самый обыкновенный плеер, включённый на полную громкость. "Что за ерунда!-думал Антон.-Сегодня мне всё кажется заколдованным, и я отовсюду жду чудес..." Каково же было его изумление, когда в знакомой палате он увидел задорно смеющуюся от радости Полину, которая прыгала по палате и будто танцевала. Так значит, это её голос он услышал на таком расстоянии, это она смеялась и напевала совершенно новым, вырвавшимся на волю серебристо-звонким голосом? Петров несказанно удвился, особенно потому, что в такой перемене, произошедшей за ночь, было что-то противоестественное: беспечно распевать от избытка счастья способен лишь здоровый, не знающий забот человек, а вместе с тем не могла же она исцелиться за одну ночь-разве только случилось чудо! Почему она так возбуждена, неодумевал Антон, что привело её в такой восторг, отчего из её груди, из души так и рвётся песня веры и надежды? В первую минуту, его охватило чувство, которое было трудно передать словами; это было некое чувство неловкости, точно он застал её обнажённой; ведь одно из двух: либо она всё это время нашего знакомства скрывала от меня свою истинную натуру, либо-но отчего и каким образом?-она за одну ночь стала совсем другим человеком. Полина заметила его и подозвала к себе каким-то красивым волнистым жестом, непонятной загогулиной тонкой руки, и из-за этой непонятной загадочности, Петров неожиданно для себя тихо рассмеялся. -Наконец-то, наконец-то!-крикнула она.-Я тебя совсем заждалась. Ну же, расскажи мне всё, Антоша!.. Дядя всё так перепутал, что я совершенно растерялась... Он пришёл ко мне утром и... вы бы видели его, он смеялся и плакал, он приплясывал на месте, как мальчишка! Неудивительно, что, когда он начал рассказывать, у меня голова пошла кругом, сначала я ничему не поверила... Ему, наверное, приснилось, или это для меня самой был сон... Она взглянула на Антона своими чистыми ясными глазами, которые, кажется, блестели от радости, и вся палата была заполнена её радостью, как любое пространство бывает заполнено тем чувством, которое имеется у наиболее впечатлительного из тех, кто находится в этом пространстве. Но, Антон вдруг подумал, а отчего же такая радость? Неужели это он вдохнул в неё такую эйфорию своими неосторожными словами? Ведь, по сути, что он сказал? Он передал осторожные слова Митина, и лишь немного придал этим словам уверенность, а вот как Морозов переиначил его слова, неизвестно... -Ну, Антоша, что же ты, милый?-она потянулась к Антону и бережно приобняла за плечи, и прямо так они сели на жёсткую кровать.-Ты же знаешь, как важно для меня любое слово... -Что он сказал?-повторил Антон, стараясь выиграть время.-Ты же итак знаешь... Со временем, Митин надеется на возможное улучшение, на самые лучшие результаты... Если не ошибаюсь, то он хочет попробовать как раз те самые немецкие протезы, но, я думаю, это будет дороговато, да и каждый случай индивидуален, поэтому... Разумеется, я не берусь судить, но, во всяком случае... Но Полина или не замечала его уклончивости, или её нетерпение сметало все преграды. -Ага! Я знала, что на этом,-она показала на свою перевязанную кисть,-далеко не уйдёшь! Ты не представляешь, какое это облегчение-знать, что не быть тебе калекой всю жизнь! Антоша, я так счастлива... Как хорошо, что ты со мной... Она опустила голову на его плечо, и Антону захотелось прижать её к себе поближе, но он ещё не мог этого сделать, нужно было помешать ей поверить, что успех действительно обеспечен; это было бы безумием, ведь Митин не обещал ничего определённого... -Когда же он думает начать? Сколько на это потребуется времени? -Какой-то срок, небольшой, наверное... Не думаю, что его можно будет определить сейчас... и я думаю, что всё-таки следует немного подождать. Однако в пылу восторга она отвергла все его робкие возражения. -Ты просто его не знаешь! Из него никогда нельзя вытащить что-то определённое, потому что он вечно осторожничает. Но уж если пообещал-значит дело верное! Тебе не понять, как же мне хочется покончить с этим, покончить с этой несчастной травмой-я же скрипачка, музыкант, натура тревожная, мне плохо, когда я долго не могу играть, а без пальца особо не поиграешь! Теперь, когда я знаю, что цель близка, мне совершенно всё равно, что думают и говорят обо мне люди, даже если они смотрят мне вслед с жалостью... Но это ещё не самое интересное! Завтра дядя отвезёт меня за город, на поля, будем... скажем так, любоваться природой, естественно, с разрешения врачей, и ты конечно же поедешь с нами... И так без передышки, не умолкая. Антон всё ещё не мог прийти в себя от удивительной перемены, произошедшей в Полине. Её голос звучал совсем по-другому; речь, в последнее время бывшая несколько нервозной, текла легко и плавно, как в прежние времена, порывистых жестов как не бывало; хорошо знакомое лицо преображалось на глазах-бледность уступила место свежему, здоровому румянцу. Быть может, Антон обманывал себя, всё это так и есть или так и будет? Быть может, он вовсе не ввёл её в заблуждение, быть может, её и правда удастся быстро вылечить? В конце концов, то, что он сказал, не было чистейшей ложью, совсем нет! Ведь Митин действительно читал о чудесном исцелении, действительно читал об этих протезах-так почему бы судьбе не даровать хотя бы один шанс этой маленькой любимой крохе, этому ангелочку с небесными глазами? Зачем сдерживать наплыв чувств, переполнивших её душу радостью, зачем терзать её сомнениями, когда она, бедняжка, и без того уже намучилась? -Антоша,-вдруг обратилась она к нему,-а ты... скажи, ты ведь не бросишь меня? Она находилась к Петрову настолько близко, что он своими близорукими глазами невольно различал живую прелесть её узких плеч и лебединой шеи. Он слышал её тепло, неуловимый родной запах и шорох одежды при её движении. Он видел не её мраморную красоту, а всю прелесть и чистоту, которую она сохраняла в себе. И увидев это один раз, он не мог уже видеть мир иначе, чем через призму этой красоты... -Нет, конечно нет!-поспешил Антон убедить её.-С чего бы это? -Просто я... Не важно!-отмахнулась она, и отвернулась в сторону, будто корила себя за то, что не удержалась перед таким внезапным порывом. -Я же люблю тебя, так чего же ты боишься?-спросил Петров, приобняв её. Она обернулась к нему, и снова он поразился резкой смене настроения-теперь в её глазах стояли слёзы. -А как можно любить калеку?-она, казалось, за секунду разочаровалась в нём и во всём мире, и Антон искренне не понимал, с чего бы ей сейчас плакать? -Ну какая же ты калека, Полин?-Петров решил обратить всё в шутку-его излюбленный приём, чтобы разбавить обстановку.-Ты хорошая, умная, у тебя всё есть, а если кто-то тебе скажет такую глупость-так он сам больной на голову, и нечего с ним спорить! Полина глупо смотрела на него, её губы дрожали, и сама она была похожа на маленького ребёнка, которого только что обидели злые бездушные родители, и этого ребёнка надо было успокоить. -Ну представь себе, что у меня тоже пальца нет.-Антон рассмеялся и показал всем известный фокус с исчезновением большого пальца. Всё ещё держа "палец" в ладони, он протянул руку Полине и шутливо предложил отдать его ей.-И никогда, слышишь меня, никогда не говори, что ты мне не нужна. Я ведь не могу без тебя... ты-мир мой... ты-жизнь моя... Он погладил её макушку, и она медленно обняла его, теперь уже крепко, прижалась к его щеке нежным пылающим лицом, полными горячих слёз ресницами. Он нашёл её мокрые от радостных слёз губы и робко поцеловал её, робко и осторожно, будто боясь разбить её красоту. Антон чувствовал, что очень сильно волнуется-никогда раньше Полина не казалась ему столь прелестною, до болезни, никогда её слова не трогали его так сильно, как сейчас, никогда она не была столь счастливой и пламенной, ведь она ничего не знала, ничего не подозревала, ничего не боялась-тусклое утреннее солнце питало её любовь, и ни одной звёздочки уже не сияло на небе-ни один луч не мог осветить заблуждения...