Любящее сердце

Уже ранним утром, для Антона зазвучала весёлая увертюра-вслед за Полиной, он стал в мыслях выражаться музыкальными терминами,-к предстоящей поездке. Отпросившись в школе, он вставал неторопливо, растягивая каждую секунду, будто сон этот был для него самым крупными благом в жизни. Первое, что он услышал, когда проснулся в яркой, освещённой солнцем чистенькой комнате, были смеющиеся голоса. Антон вышел в коридор и понял, что голоса идут из кухни, и заметил, что вокруг всё будто искрилось, не было тусклым и унылым, как обычно, и от этого стремительного преобразования у Петрова на душе стало невероятно хорошо. Мама, папа и Оля успели встать раньше него, и как успел увидеть Антон, были от чего-то радостные, будто весь этот жень нёс всем людям счастье, и никто не мог быть сегодня несчастным. -Ну что, Антон, готов к сегодняшнему променаду?-спросил отец и незаметно усмехнулся, но не зло, а по-доброму, с оттенком отцовской гордости за сына. -Не смущай ты его!-бросилась на защиту Петрова Карина.-Он итак весь взволнованный, так ты его ещё подстёгиваешь! -Антоша, а ты с Полиной будешь по лесу гулять, как в "Красавице и Чудовище"?-беззаботно спросила Оля, и Антона задело такое сравнение: -Это кто для тебя чудовище-я, что ли? Всё утро прошло за такими беззаботными и лёгкими разговорами, и Антону казалось, что воздух наполнен той радостью и лёгким покалыванием, которое всегда бывает перед чем-то грандиозным, а от той мысли, что он с Полиной будет наедине по меньшей мере несколько часов впервые с января, он совсем ушёл в себя, и на лице его появилась странная глупая улыбка, и весь он будто замер, его душевного состояния не выдавало ни одного движения, только губы без перерыва шептали что-то... -Должны приехать в десять...-заметил отец, глядя на наручные часы,-а вот и они! За окном раздался громкий гудок автомобиля, и даже он Антону показался каким-то особенным-настолько он был одурманен предвкушением той большой любви и счастья Полины, которое он распалил в ней. Петров выглянул и увидел машину Морозова-новенький "Князь Владимир", ярко-алый, с недешёвой зимней резиной. Сам шофёр, Александр Петрович, выглядывающего Антона не видел, а с ожиданием смотрел на дверь дома, и этот торопливый ясный взгляд будто подстегнул Петрова, и тот тут же побежал готовиться к выходу. С собой он брать ничего не стал и вышел прямо так, только держа в руках куртку с шапкой. Морозов, увидев его, приветственно замахал рукой, и в этом простом движении Антон увидел что-то, что делало этот день ещё счастливее, и что окончательно распалило его. -Антон!-Александр Петрович пожал ему руку через окно.-Садись быстрее, тебя уже ждут.-добавил он, едва улыбнувшись в усы. Сев на заднее сиденье, Антон не сразу увидел Полину, а когда заметил, то почувствовал, как быстро-быстро забилось сердце, а перед глазами встала какая-то пелена, через которую была видна только она... Полина прижалась к двери и задумчиво смотрела на прилесок через стекло. Она была в той же куртке, в которой гуляла с Антоном перед их вечером, и поначалу Петрову показалось, что этим она показывала ему схожесть сегодняшнего дня с этим. Но он тут же отбросил от себя эти мысли-простое совпадение, и нечего тут городить! В конце концов, не в американском же фильме он сейчас находится для таких отсылок. Она, казалось, даже не сразу заметила его, и у Антона были несколько секунд рассмотреть её. Она была похожа на девушку с одной картины Возрождения,-Антон не помнил автора,-и даже не моргала, просто замерла, будто обдумывая что-то. На лицо падала небольшая тень, в которой блестели глаза, и когда они наконец повернулись к Петрову, он чуть не зажмурился, настолько сильно усилился этот блеск, настолько сильным и чувственным был этот взгляд. Он думал, что она прильнёт к нему прямо в машине, но она лишь неловко, так же, как и он, улыбнулась и сказала: "Привет!" Антон взглянул на её руки и увидел, что на травмированной ладони была элегантная кожаная перчатка, тогда как другая рука была оголённой, её утеплял лишь длинный рукав куртки. По сердцу пробежал неприятный холодок, но тут же отступил, потому что Петров пресёк внутри себя все возражения и вопросы. Вот и причина этой странной задумчивости и молчаливости, и нечего тут рассуждать! Глупо же требовать той любви, которая была до этого, надо ведь войти в положение... Так утешал себя Антон. -Рысью ма-а-арррш!-шутливо скомандовал громким голосом Морозов. Машина негромко заурчала, а Александр Петрович, обернувшись, добавил Антону: -Еле уговорил врачей на послабление! "Экипаж" тронулся. Приехали за три километра в Белую. Так называлась небольшая роща в области, которая часто использовалась для пикников и прочих веселий, а ещё Антон слышал, что летом здесь часто можно увидеть молодые парочки... Роща состояла из редких, но могучих "столетних" дубов. У их подножий, заметённый снегом, густо разросся кустарник, но кое-где оставались просторные прелестные поляны, свежие и весёлые, густо покрытые снежной пылью-снегопада особого не было. Александр Петрович выбрал нестандартное развлечение-зимний пикник, поэтому, выйдя из машины, он сразу же стал расстилать скатерти и раскладывать складные стулья. Полина, всё ещё молчаливая, с отстранённым видом устанавливала закуски и тарелки, Антон помогал ей с преувеличенно-любезным видом, дабы хоть как-то разрядить обстановку. Сели по обыкновенному-дама в середине, кавалеры по боку. Неожиданно, Полина стала разговорчивой, повеселела и казалась такой возбуждённой, что это сильно бросалось в глаза. Никогда Антон не находил её такой очаровательно-красивой. Он видел, что в ней струится, трепещет и просится наружу какое-то большое, новое, лихорадочное чувство. Иногда она без слов оборачивалась к Петрову и смотрела на него молча, может быть, только секундой больше, чем нужно было, немного больше, чем всегда, но всякий раз при её взгляде он ощущал ту же непонятную ему горячую силу. Морозов над чем-то снова пошутил и громко рассмеялся, и Полина вслед за ним, а Антон не понял шутки, да и не расслышал её, потому что Полина в одном из коротких перерывах между своим удивительным смехом взглянула на него, зрачки её вдруг расширились и потемнели, а губы выразительно, но беззвучно что-то прошептали. Но тот час же она отвернулась и, смеясь, заговорила с дядей. "Что она сказала,-думал Антон,-что же она сказала?" Это волновало и тревожило его. Он незаметно закрыл лицо руками и старался воспроизвести губами те же движения, какие делала Полина; он хотел поймать эти слова в своём воображении, но у него ничего не получалось. "Мой милый?", "Люблю тебя?", "Антоша"?-Нет, не то. Одно он знал точно, что в сказанном Полиной было три слога. Разговаривали о многом: о школе, о музыке, о прошлом, даже немного коснулись политики, а то, что было в прошлом-звери и прочее, старались не упоминать. Антон в один момент просто перестал их слушать, он испытывал странное состояние, похожее на сон, на сладкое опьянение каким-то невероятно вкусным, чудесным, несуществующим напитком. Ему казалось, что тёплая и нежная паутина мягко, и даже лениво окутывает его, и ласково щекочет, наполняя душу ликующим чувством. Его рука часто, будто неожиданно для него самого, касалась руки Полины, но ни он, ни она больше не глядели друг на друга. Слишком сильным и серьёзным было то, что произошло в Полине, и слишком сильно её любил и уважал Антон, чтобы требовать объяснений... Полина что-то быстро сказала и удалилась вглубь рощи. Петров не заметил этого, потому что был в своих грёзах и очнулся лишь после лёгкого толчка в плечо от Александра Петровича. -Пойди, пройдись вместе с ней.-посоветовал он.-Только недалеко, а то заблудитесь. Он заговорщицки подмигнул Антону, и тот понял его без слов-сейчас всё разрешится, сейчас причина Полининой перемены покажет сама себя... Антон пошёл вглубь рощи по узкой тропинке, скрипя снегом под ботинками. Он сам не понимал, чего ожидает, но сердце его сладко и томно ныло от туманного предчувствия блаженства. Он остановился. Сзади него послышался лёгкий треск веток, за ним быстрые шаги и шорох куртки. Полина поспешно шла к нему-лёгкая, прекрасная и стройная, мелькая, точно светлая лесная фея между деревьями. Петров пошёл ей навстречу и без слов обнял её. Она тяжело дышала после поспешной ходьбы, и Антон чувствовал её дыхание на своём лице, на щеках и губах, и чувствовал, как бьётся её сердце под его рукой. Они стояли так минуты две, не шевелясь, пока Полина наконец не спросила его тихим вздрагивающем голосом: -Антоша, тебе хорошо? -Хорошо.-глупо ответил он. Потом подумал секунду и горячо повторил.-Да, сегодня так хорошо было! Скажи, почему ты сегодня такая? Антон хотел узнать о её сегодняшней молчаливости, но она наклонилась к нему ближе, вглядываясь в его глаза, и всё её лицо сразу стало видимым ему, и очень просто ответила: -Какая же? Антон хотел ответить правду, но вместо этого осёкся и сказал не то, чтобы правду, но и не ложь: -Ты чудесная, необыкновенная. Такой прекрасной ты не была ещё никогда. Что-то в тебе поёт и сияет. В тебе что-то новое, загадочное, я не понимаю что... Но... ты не сердишься на меня, Полина? -За что?-засмеялась она.-Милый Антоша, хороший, я же сказала тебе сегодня, что этот день только наш и больше ни чей. Ни о чём не думай... Знаешь, почему я такая? Я ведь люблю тебя, а ты совсем забыл об этом... И мне грустно без тебя, тоскливо, даже страшно, вот и сейчас... -Полина, ну...-Петров протянул к ней руки. -Подожди... Это самое важное. Я видела тебя сегодня во сне. Мне снилось, что мы кружимся с тобой в какой-то большой красивой комнате, а потом взлетаем, и летим по всей планете, и оказываемся у самого Солнца, и ты представляешь, оно совсем не горячее, как нам говорят, а такое приятное, тёплое... Антон вдруг вспомнил, что ему снился такой же сон, когда она пропала, и именно этот сон подстегнул его к участию в этой рискованной операции милиции-ловле "на живца". -А ты летал когда-нибудь во сне? Ты ведь мне так и не дорассказал свой сон, про цветы, помнишь? Она помнит тот разговор... Господи, что за счастье сегодня... Антон не сразу ответил. Он точно вступил, даже не вступил, а ворвался в странную, обольстительную сказку, живую и волшебную. Сказкой были и зимнее холодное утро, и внимательные тихие деревья, и милая светлая Поленька, стоявшая рядом... -В том сне мы тоже кружились.-добавил он.-И летаю я часто, и так это хорошо... -И после этого сна,-продолжила она,-мне захотелось тебя видеть. Ужасно захотелось. Если бы ты не пришёл, я не знаю... Я бы сбежала и, кажется, сама к тебе пришла. Не из-за Митина, всего этого, просто так... И снова Антону всё показалось лесной сказкой. Ровно поднималась по скату вверх снежная роща с тёмной травой под снегом и с чёрными, редкими, молчаливыми деревьями без листьев, которые прислушивались ко всему сквозь свою вечную дремоту. А на самом верху, сквозь густую чащу верхушек, рдело алое утреннее солнце, и было оно словно большая гора, и на этой горе, на самой-самой вершине, лежала, как отдыхающая лесная богиня, непонятная нимфа музыки. Петров подошёл к ней ближе. Ему казалось, что от лица её идёт бледное сияние. Её изумрудно-голубых глаз не было видно, но Антон чувствовал на себе её ясный сильный взгляд. -Это сказка!-случайно выдал он свои мысли... -Да, Антоша, сказка... Он почти неуловимо поцеловал её, и с каждым движением, он чувствовал, как из него уходит прежняя исступлённая страсть, которая была с ним всё это время после Полины, а на смену ей приходит что-то глубокое, могучее, тёплое и очень родное, наверное, та самая первая любовь. Он стал целовать её чаще, отыскал её ладошку и прильнул к ней, взял в руки руку в перчатке и крепко-крепко сжал её, говоря задыхаясь, прерывающимся голосом: -Полина... Поленька... Я люблю тебя, милая... Я люблю... Теперь он видел её глаза, в голубизне которых чернели зрачки, то сужающиеся, то расширяющиеся, и от этого причудливо менялось в темноте всё её лицо. Она шептала: -Как же я тебя люблю, Антоша... Как же я не хочу уходить... Милый мой... -Поленька, родная...-твердил Антон в каком-то блаженном бреду.-Я люблю тебя. Посмотри, эта зима, это утро, и никого, кроме нас. Я не могу без тебя, я живу тобою, Полина, я всегда буду с тобой... Они рухнули прямо в снег, так и легли, опершись на локти, и не могли оторваться друг от друга. -Я слышала легенду,-тихо говорила Полина,-что Бог сначала всех людей создал целыми, а потом разбил на две половинки и разбросал по планете. И ищут эти половинки себя целые века, и не находят... "Всё как тогда,-думал Антон,-всё как тогда! И нет никого, и не будет больше никого, только мы..." -Как же я счастлива, что нашла тебя, Антоша,-продолжала она,-мы-единое целое, как два аккорда в блюзе, мажорный и минорный... -Скорее как две части сложносочинённого предложения...-шутя добавил Антон, известный в школе гуманитарий. Они ненадолго замолчали, и вместе с ними словно замолчал весь лес, вся роща, дубы, небо, ничего им не мешало... Скоро они вышли к Морозову-Полина впереди, широко шагая и буквально освещая всё вокруг себя блеском своего мраморного лица, а за ней медленно брёл Антон, с подгибающимися и дрожащими ногами, и бьющими в голову висками... Они пробыли там до трёх часов дня, и домой Петров возвращался с умиротворённой душой, как летний воздух после знойного дня. Главное, больше ничего не желать, и с благодарностью вспоминать и обдумывать всё, что было. Он был в том состоянии, когда от избытка чувств всё-и природа, и люди-кажется хорошим и вызывает восторг, когда хочется обнять каждое дерево и гладить его, когда хочется войти в каждый дом, подсесть к незнакомым ему людям и поведать им всё, что у него на сердце, когда в груди становится слишком тесно от переполнивших её чувств и ты жаждешь излить душу, отдать всего себя-только бы с кем-то поделиться, одарить кого-то избытком счастья! Когда Антон наконец вернулся домой, отец стоял, дожидаясь его у дверей комнаты. Он был какой-то напряжённый, сжатый, со злым блеском в глазах, и Петров на секунду подумал, что у него что-то случилось, и теперь он не сможет возить его в Ухту... -Звонил Митин.-сухо сказал отец.-Он ждёт тебя завтра в четыре часа, у больницы. Я отвезти тебя не смогу, поедешь сам, на автобусе. Деньги на тумбочке. Антон недоумённо спросил: -А в чём дело? Отец вздохнул: -Цитирую дословно: "Завтра снова в больнице, предварительно должен увидеться с Антоном и обговорить его проступок, жду к четырём у больницы." На следующий день, вся школа и занятия пролетели мимо Антона, потому что он не мог выкинуть из головы загадочные слова московского врача, они казались ему страшными, с оттенком осуждения, и он искренне не понимал, что же страшного успел натворить? Бяша сегодня был необычайно смиренным, на математике один очкарик смешно позорился у доски, новая учительница, которая пришла на замену Лилии Павловне, очень, как показалось Антону, грубо отчитала его. Потом неожиданно пришёл следователь Румянцев, с косым шрамом на лице, и немного огорчил Антона, да и всех, известием, что завтра в актовом зале будет некий доклад с его стороны для них, для учащихся, по поводу произошедшего за последние недели, с целью "пресечения слухов и неподтверждённой информации". Но вряд ли с его стороны будет всё правдиво-он же госслужащий, в конце концов, значит придётся что-то утаить, а Антон был там вживую, видел всех, очень сильно боялся, сидя в дупле облезлого дерева, и очень переживал, когда видел, как летящие со свистом пули из автомата пронзали тоненькое лёгкое тело Кати... С пунктуальностью нетерпения Антон уже за четверть часа ждал Митина у назначенного им места. Ровно в четыре часа в старой "Волге"-такси, с аэропорта подъехал Митин и сразу же направился к нему. -Превосходно, что ты точен.-начал он без обиняков.-Я знал, что на тебя можно положиться. Думаю, в больницу пока заходить не стоит, а то нам Морозов помешает, а разговор нам с тобой предстоит очень важный. Антону бросилось в глаза, что от его обычного спокойствия и флегматичности не осталось и следа. Митин был взволнован, хоть и держал себя в руках. -Буду краток, постараюсь изложить тезисно. Нужно поторопиться, иначе там,-он кивнул в сторону окна Полининой палаты,-почуют недоброе и подумают, что мы устраиваем какие-то страшные заговоры. Итак, позавчера утром я получаю звонок от Морозова, где он чуть ли не крича, просил меня приехать как можно скорее. Звучавшие в его речи "как можно скорее" и "с величайшим нетерпением" меня совсем не привели в восторг. К чему такая спешка? Ведь я же осматривал Полину совсем недавно. И потом-за что же мне такая благодарность? Ну, я не стал пороть горячку, ведь, в конце концов, мы с тобой знаем, как тяжело сейчас Морозову, и что всё ему кажется чем-то смутным и непонятным, и звать для разгадки нужно только меня. Но то, что случилось вчера, просто вывело меня из равновесия. Утром, прямо на телефон внутренней связи,-я был тогда у себя в кабинете,-снова получил звонок, на этот раз уже от Полины. Звонок был совершенно безумный и восторженный: она, видите ли, с самого начала знала, что я её единственная надежда, и ей просто не хватает слов выразить, какой она чувствует себя счастливой сейчас, когда мы наконец так близки к цели. Мол, она готова на всё, чего я от неё потребую, заверяет меня ещё в чём-то, но пусть только я скорее, не откладывая, привезу эти чёртовы протезы, она просто сгорает от нетерпения. И ещё раз: я могу требовать от неё всё что угодно, я должен лишь скорее начать. И так далее, и так далее. Однако это упоминание о протезах навело меня на мысль, что кто-то, должно быть, проболтался Морозову или его племяннице о немецком методе-ведь такие вещи не передаются в воображении или по воздуху,-и это, разумеется, был ты, Антон, только ты, и никто другой. Петров, вероятно, сделал какое-то непроизвольное движение, ибо Митин тут же повысил голос: -Не надо мне ничего говорить! Никому другому я об этом не рассказывал, плюс, старый добрый принцип-ищи, кому выгодно, уж ты должен это знать. И если они там, у себя, поверили, что можно вот так вот взять и приделать палец обратно, взамен старого, то это только на твоей совести. Но, повторяю, воздержимся от взаимных обвинений, наговорили мы оба-я тебе, а ты им. Мне следовало быть осторожнее с тобой, ведь, врачевание не твоя профессия, верно? Откуда же тебе знать, что у больных и их родственников совсем другой язык, совсем другой лексикон, нежели у обычных людей, что каждое "может быть" они воспринимают со стопроцентной уверенностью и поэтому им можно давать надежду только маленькими дозами, иначе оптимизм ударяет им в голову, и они совсем теряют рассудок. Но хватит об этом. Что случилось, того не изменить. Я позвал тебя не для того, чтобы читать морали, а чтобы открыть глаза на действительное положение вещей. Я знаю, Антон, тебе будет больно выслушать то, что я скажу. Но нет времени для сантиментов, уж поверь. В прошлый раз, я рассказал тебе о той статье в медицинском журнале, и как только мы расстались, я немедленно позвонил туда-прилагался номер,-и разузнал всё в мельчайших подробностях. На первый взгляд, безусловно, результаты кажутся очень даже положительными. Успех действительно есть. Но, к моему, да и к твоему сожалению, этот метод, скорее всего, неприменим к нашей пациентке. Не буду утруждать тебя специальными терминами, скажу проще: этот немец был немедленно госпитализирован, и поэтому ткани ещё не успели омертветь, тогда как в случае Полины прошло уже больше недели и, протез может просто не прижиться и более того, организм совершенно свободно может отторгнуть его, как чужое тело, и тем самым, Полина будет просто мучиться понапрасну. Вот что я обязан сообщить тебе. Теперь известно положение дел, и ты сможешь понять, как легкомысленно было с твоей стороны внушить бедняжке надежду, которая свела её с ума. От меня, поверь, никто не услышал бы такого идиотского утверждения. Но за тебя, опрометчивого пообещавшего им луну с неба, они теперь ухватятся и будут правы. Только ты заварил всю эту кашу. Пальцы Антона похолодели. Всё это он подсознательно предведил с того момента, как узнал о звонке; тем не менее, когда Митин с беспощадной прямотой объяснил ему истинное положение вещей, его будто сильно ударило по голове. Петров не хотел, чтобы на него была возложена вся тяжесть ответственности. Но то, что ему удалось наконец выдавить из себя, скорее походило на детский лепет, чем на взрослое рассуждение: -Но как же так?.. Я же только с благими намерениями... Если я и рассказал что-то Морозову, то сделал это только из... -Знаю,-перебил его Митин,-безусловно, он вытянул, выжал это из тебя, перед его отчаянной настойчивостью действительно сложно устоять. Я понимаю, ты поддался из самых добрых побуждений. Но, кажется, я уже предостерегал тебя однажды: сострадание-это палка о двух концах: тому, кто не умеет с ним справиться, лучше вообще не применять ни в каких случаях. Только вначале сострадание является целебным средством, помощью для больного, но если его неправильно дозировать, то...-Митин развёл руками,-это крах! Нужно уметь держать себя в руках Антон, при любых обстоятельствах. -Да, но нельзя же просто так оставить человека в отчаянии... Антона неожиданно перебили: -Очень много, чертовски много ответственности берёт на себя тот, кто своим состраданием водит другого за нос! Умный человек, прежде чем вмешаться, должен сначала хорошо и трезво обдумать, как же далеко он может зайти,-с чужими чувствами не шутят! В его голосе прозвучала нотка горечи. Невольно Антон вспомнил, что ему рассказывал Морозов: Митин женился на слепой, будто в наказание за то, что не смог её вылечить, и теперь эта женщина вместо благодарности просто изводит его. Но тут он участливо, почти ласково сказал ему: -Ну-ну, Антон, я сказал это без злого умысла. Ты просто поддался своему чувству, это может случиться с каждым. Теперь надо думать, что же нам делать дальше. Итак, как мы знаем, наши друзья уже окончательно поверили в этот метод. Если эта идея так глубоко засела в их головах, то не остаётся ничего другого, как немедленно удалить её оперативным грубым и жёстким путём, и чем скорее, тем лучше для всех. Конечно, это вызовет тяжёлый шок, но, как говорит старая мудрость, горькая правда лучше сладкой лжи. Я возьмусь за это дело так бережно, как только смогу, уж в этом на меня можно положиться. Я к чему виду: без тебя я не справлюсь. Даже если я сто раз скажу Морозову истинное положение вещей, он в сто первый раз сошлётся на тебя, чтобы убедить себя и меня, что, вопреки всему, есть ещё какая-то надежда. Без тебя, как свидетеля, я не справлюсь. Протяни больному соломинку надежды, и он тут же сделает из неё бревно, а из бревна-целый дом. Но ему ведь это будет только во вред, понимаешь? Митин остановился. Он молчал и явно ждал согласия Петрова. Он молчал, а Антон вспоминал вчерашний день, и чуть не плакал от своего малодушия и бессилия, потому что просто не мог разрушить счастье Полины, не мог разрушить её любовь и душу, ибо тут же нанёс бы этим неизлечимый удар себе. Неужели никак нельзя ей помочь, Господи?! -Но разве не лучше было бы...-робко произнёс Антон и тут же запнулся под испытующим взглядом Митина. -Что?-резко спросил он. -Несколько дней надежды.-наконец твёрдо сказал Петров.-Несколько дней надежды. Митин призадумался, немного поворчал, а потом неожиданно позитивно ответил: -Что ж, звучит благоразумно. Неплохо придумано! Думаю, я смогу договориться у себя в конторе и отвести девочку с Морозовым в Берлин. Там мы затмим им голову всякими приготовлениями и прочей шелухой. Но потом ведь всё равно придётся сказать... -Я готов.-твёрдо признался Антон.-Я беру эту ответственность на себя целиком и полностью. Я убеждён в правоте своих слов. Если потом окажется необходимым ей всё объяснить, я честно признаюсь ей и думаю, что она меня, да и вас, поймёт. Митин пристально посмотрел на него: -Чёрт возьми,-пробормотал он,-ты много на себя берёшь. Но самое страшное, что своей верой ты заражаешь всех-сначала их, а теперь и меня. Что ж, если ты готов взять на себя эту тяжёлую ношу ответственности, тогда... это полностью меняет дело. Можно, пожалуй, и рискнуть. Но теперь тебе нельзя идти на попятный. Мой долг-серьёзно предостеречь тебя. Мы, врачи, перед операцией обязаны предупредить всех, кто имеет отношение к больному, об опасностях, которые ему грозят, а обещать что-то... полное безумие. Но безумие, сбалансированное ответственностью. Поэтому хорошенько подумай, на что ты сейчас решаешься. Нужно затратить очень много сил, чтобы вернуть веру человеку, однажды обманутому. Я ненавижу неясности. Прежде чем я откажусь от своего намерения-сегодня же честно объяснить Морозову, что немецкий метод нельзя рекомендовать Полине и что, к сожалению, они должны запастись терпением,-я хочу знать, что могу на тебя положиться. Могу ли я быть уверенным, что ты меня потом не подведёшь? -Безусловно.-сказал Антон. -Хорошо! Или, вернее, будем надеяться, что всё кончится хорошо, потому что мне, честно сказать, не по душе эта отсрочка. Скажу тебе, что я сделаю, не слишком сильно отступая от правды. Я посоветую ей курс лечения в Берлине, но растолкую, что этот метод и эти протезы ещё далеко не проверены, и добавлю, что им нечего ждать чуда. Если же, несмотря на это, они, веря тебе, будут тешить себя бессмысленными надеждами, то тогда уже настанет твой черёд-ты дал мне своё согласие-улаживать дело, твоё дело. Возможно, я иду на некоторый риск, доверяя больше тебе, чем своей врачебной совести,-ну, это я беру в свои руки. В конце концов, мы оба желаем несчастной Полине добра. Как мы договорились, я рассчитываю на тебя в том случае, если наступит некий кризис отчаяния; будем надеяться, что твоё нетерпение достигнет большего, чем моё терпение. Итак, подарим же бедной девочке ещё несколько недель счастливой уверенности! И если за это время у неё наступит улучшение, то это будет твоей заслугой, а не моей. Всё! Пора идти. Меня ждут. Митин рвано кивнул, пожал Антону руку и быстро, чуть ли не бегом, побежал ко входу в больницу. В последний момент, когда двери за ним уже почти закрылись, губы Петрова дрогнули, готовые окликнуть его. Но, как говорил Морозов, "экипаж" уже тронулся, а вместе с ним и то, чего уже нельзя было вернуть. Три часа спустя, в доме Антона раздалась трель звонка. Он, стуча тёплыми носками по деревянной лестнице, подбежал к телефону и рывком поднёс трубку к уху. Это была Полина. Её голос, её речь была чистой, радостной и небесной, и с первым её звуком, Антон заплакал навзрыд, но умудрялся отвечать чётко и ясно: -Антоша, это ты? -Да, Поленька... -Привет, родной мой... Как ты? -Нормально... -Приди, пожалуйста, завтра как можно раньше, лучше сразу после школы. Ужасно много новостей. Сегодня у меня был Митин. Через десять дней мы уезжаем. Я страшно счастлива, Антоша...