Дорога в Эвтюмию

      Некогда суша была едина. Всюду прорастали травы, возвышались деревья, благоухали цветы и созревали плоды. Всякая земля была желанной и пригодной, и всюду были мир и гармония. Однако жизнь, развиваясь, всячески старается испортить то, что её окружает, будь то просто так или из стремления сделает лучше себе, осознавая или не осознавая последствия своего воздействия. Так возникла пустыня Барзах, прозванная в Ойкумене Каратом в результате калькирования эльфийского «kërate», что значит «сухой»; так откололся и наполовину засох Шемшаху, остальным миром в будущем прозванный Заргией. Так от континента-прародителя отделился Кинири́т, ставший Кинхеа́мом, затем Ки́нритом, а после Критом. Земля, что когда-то соединяла Шемшаху и Агриваль, сейчас спрятана за Огненным морем.       Кинийцы — народ непростой. Некогда это были всего лишь кровожадные звери с дивными способностями, чьё дальнейшее развитие и выживание не требовало разума. Но всего одна случайность, чья-то прихоть, и стала возникать цивилизация. Обратившись из монстров в первобытный народ, кинийцы стали постигать бытие. Когда они научились заострять камни и палки, они научились выживать без когтей и клыков. Когда они научились использовать металл, они осознали ремесло. Так началось их восхождение. Когда Умлал Алефтэдарнир выковал первый меч и зарубил первого врага не для выживания, а для превосходства, началась Эра Умлала, эра кровавая, долгая и жестокая. Херберготы, гейерготы, мансанитяне и бисгрерцы особенно проявили себя в кровожадности, отчего и поныне призванием этих народов считают войну и оттого же северян всегда считали более ярыми, чем южан. В конце концов, много войн художники Сойасов и мастера Гриммов не устраивали, в отличие от элетайнских Драконов и морских налётчиков Хавранов.       С течением лет гейерготы не справились со своими ближайшими соседями и херберские собратья их поглотили. Много-много веков спустя из всех кланов Хербергота останутся лишь Тайны и Элеты, чьи наследники познают то, что неведомо было их бесчисленным предкам — созидательное чувство, любовь. Как в сказке, любовь соединила два сердца и оставила лишь мокрое место ото всех остальных. На останках племён возник род Пламенных Сердец, если переводить с мансанитского. Так возникли Элетайны.       Кинирит всегда был опасной землёй. Опасной донельзя. Здешние олени, хатхоры, питались хоть и растениями, но плотоядными. Фангаты, мохнатые булыжники с бивнями и копытами, трусливы, но толпой рвали что хищника, что охотника, что конкурента заживо. Здешние насекомые могли быть как со зрачок размером, так и с царскую постель, а змеи могли оплести целиком каргера, грузового зверя навроде быка и лошади, или лодку. Это не говоря о нестабильных ихоровых нитях, вызывающих призраков и неестественных тварей, драконидах в горах и великанах, что больше всего любят есть тех, кто имеет с ними анатомические сходства, а так уж вышло, что кинийцы из зверей стали гуманоидами. И всё же даже столь дикий край не остановил кинийцев, не помешал им существовать. Потому что кинийцы были созданы, чтобы выжить здесь. Они родились в аду, чтобы его обуздать.       Слово «мимикрит», которым даже сами мимикриты себя зовут на собственном языке, мимикритским не является нисколько. Как уж было сказано, прежде они были кинами. Мимикритами их окрестили приезжие чужеземцы спустя тысячи лет, когда на Крит вновь ступила нога континентальца. Слово вышло в результате слияния «mymys», «подражание», и «Крит», искажённого названия земли.

***

      Всё тело содрогалось в тошнотворной конвульсии. Томика перекатилась к краю кровати, свесила голову и комнату заполонили звуки мучительной тошноты. Ей было нечем рвать, только желчью.       Когда рвотные позывы закончились, Деглан подал ей графин воды. Та жадно стала пить прохладную воду и спустя четыре глотка вся вода вышла из неё, наполняя злосчастный горшок. После этого ей опять стало сухо и жарко, она снова выпила. На второй раз не вырвало, зато тело прошибли озноб и ломота. От повторяющихся третий день мучений альвийка в очередной раз заплакала и стала тяжело дышать, как после долгого забега. Деглан поспешил укрыть её одеялом и удобно уложить.       На Томике не было белья, потому что она устала пропитывать его потом. Взяв влажную тряпку, Деглан обтёр её от пота в наиболее горячих местах, чуть остужая тело заодно, после чего промокнул лоб и оставил тряпку на нём.       Томика продолжала с трудом дышать через зубы, глаза она не открывала и каталась по кровати как слепой котёнок. То ли так ей было легче, то ли появилась светобоязнь. Смотря на страдания спутницы, Деглан и сам испытывал постоянную тряску в руках. В глазах свербило, будто его самого сейчас пробьёт на слёзы. Пытаясь этого избежать, он моргал так, что, будь он магом воздуха, в комнате бы поднялся буран.

***

      Деглан иногда зачитывался разными книгами из домашней библиотеки. Читал он обычно вечером или ночью, чаще вслух. Делал он это, сидя в кресле справа от постели.       Девушка чувствовала себя ужасно — её постоянно лихорадило, рвало, тело ломило и пробивало то жаром, то ознобом. Боль жгла нервы в суставах, в висках, в затылке, порой в сердце, а порой ноги без всякой на то причины немели и от любого движения их начинало выворачивать. Альвийка почти не ела, лишь пила и болталась головой над горшком, который Деглан старался почаще очищать, потому что от вони больной порой становилось ещё тяжелее.       Ближе к вечеру Томике становилось лучше и она даже немного приходила в себя. Ненадолго, конечно, да и разум ослабел вместе с телом, но всё же она иногда проявляла способность говорить и осознавать.       Деглан почти не отходил от неё, боясь упустить чёрный момент. Он не был экспертом в лечении, сам с болезнью знаком плохо, ведь мимикритский иммунитет скорее сам заражал болезнь, чем давал ослабить себя, а потому не знал, к чему мог привести укус критского комара. По вечерам он делал ей разные снадобья. В лучшем случае он отходил к балкону подышать. Оставить Томику было не на кого, явно не на "родителя", который, к тому же, презирал некинийцев. Деглану пришлось превратить своё тело в плантацию, напрячься до предела, чтобы стабильно производить из своего тела корни, листья, цветки, зёрна и плоды для лекарств. Разумеется, ему не хватало сил и терпения для тщательной перестройки тела, не говоря об обычной нервозности и переживаниях, из-за чего растения пронизывали плоть и произрастали без лишнего удовольствия, а срывать с себя блага природы было так же больно, как вырывать себе волосы или зубы. В моменты, когда его разрывало особо сильной болью, от злости просыпался внутренний огонь. Тогда он начинал брызжать паром, сосуды на коже проявлялись от нагрева и тело исцелялось быстрее. Кратковременно.       Спустя полторы недели девушке стало легче, её организм не разрывало на части чужеземным патогеном и она могла вылезать из постели. Деглан помогал ей принять душ и добраться до уборной, выводил гулять в сад, держал на диете и всячески старался подбодрить, делая для альвийки цветочные венки или выводя к открытым просторам, когда здоровье значительно укрепилось.       Леса и поля Тильды ослепляли яркими цветами, а дикий воздух будто укреплял лёгкие после каждого вдоха. Деглан радовался не меньше Томики, потому что в последний раз он видел эти поля выженными, заросшими чёрной мёртвой коркой, окропляемыми лишь кровавым дождём. Чем больше проходило времени с момента заболевания, тем лучше остроухая себя чувствовала. В конце концов, у его ухаживаний возник неожиданный результат — ласка Кувили стала доверять мимикриту и не боялась показаться ему. Миэли, который и прежде не был враждебен к чужеземцу, вовсе стал будить его по утрам, покрывая лицо и ноги брюнета литром слюней. В том числе потому что кроме Деглана никто о белом северном волке не заботился, пока хозяйка хворала. Время от времени, когда она испытывала повышенную слабость или просто не хотела на улицу, они прогуливались по дому — могли посидеть у камина, порассматривать картины с предками Деглана, чьи портреты разительно отличались от него чешуёй, змеиными глазами, острыми ушами, а у некоторых даже рогами и когтями. Томика была не в той кондиции, чтобы спрашивать, почему он выглядит как человек. Помимо картин в доме хранилось несколько мечей на стенах, над камином на подставке стояла глефа с золотисто-лазурным лезвием и чёрным древком. Доспехов, к слову, не было. Лишь на паре картин мимикриты изображались с защитой, и та была далеко не такой, как принято на Агривале, скорее церемониальной, декоративной. Также стоит заметить, что по тем же картинам мимикриты кроме рубящего и огнестрельного оружия особенно никакого не знали. Топоров у них не было, копий тоже, только ножи, кинжалы, мечи обычные, двойные, луки, глефы и разной длины и толщины пруты с возможностью запуска снарядов физических или чисто энергетических. Либо они чётко делили оружие и инструменты, либо они сражались только рубяще-режуще-колюще-взрывающим ради удовлетворения своей кровожадности.       Эрбарм стал чаще ходить на охоту, приносил по два хатхора каждый день. Деглан, кроме как выхаживанием подруги, ничем больше не занимался, а Эрбарм не нуждался в больших запасах пищи, посему им обоим хватало энергии. К тому же, не стоит забывать о домашних запасах трав, круп и овощей, сытном домашнем пиве. Благодаря запустению Крита, дикая природа за тысячу лет укрепилась и зверья было не счесть, так что никто не чурался убивать хоть десяток животины в день.       Говоря о запасах круп и овощей. Хотя Эрбарм и сам выращивал небольшое хозяйство, очевидно, большую часть его запасов вырастил кто-то, у кого деловой оборот явно больше. Дело в том, что Крит хоть и запустел, но не вымер. Многие мимикриты, подобно Эрбарму, окунулись с головой в обычную рутину и каждый день работали, ели, отдыхали, праздновали и спали, затем начинали по-новой. Так они решили распорядиться непрошеной вечностью. Так они могли забыться, абстрагироваться от катастрофы прошедших лет.       Деглан редко встречал кого-то в пригороде, хотя открытого пространства в нём было предостаточно — сами по себе дороги были обширны, вдобавок по бокам вытягивались хорошие прогулочные дорожки. Домики не были какими-то исполинскими, это были либо квадратные каменные склепы, из которых теперь веяло лишь забвением и пустотой, либо угловато-обтекаемые скульптуры. Пригородный дом Элетайнов, к примеру, представлял собой серый полуцилиндр с сегментированным хвостом с одной стороны и вытянутым черепом дракона с другой. Хвост представлял собой вьющуюся лестницу без перил, огибающую весь дом от заднего двора до панорамника в пасти так, чтобы проникнуть внутрь можно было хоть через входную дверь, хоть через дымоход, хоть через окно, хоть через какой-нибудь потайной люк. Входя в череп, хвост будто бы выбивал пару клыков, которые тут служили подвижными поручнями. За них можно было схватиться и повиснуть, поподтягиваться на высоте нескольких метров, попрыгать или использовать как уступ, чтобы заскочить на черепной нос, чтобы залезть на нарост на черепе и оказаться на самой вершине дома. Внутри пасти черепа дракона стояло несколько столов, леветирующие сиденья, мягкие лежанки и шкаф. Вход в дом, к слову, освществлялся при помощи перепонок, которые реагировали на приближение и распахивались сами. К сожалению, другие дома были скучнее и даже если имели необычную геометрию, драконов из них не получалось, как и других зверей.       Уходил в рутинное забвение и сам Деглан. Бродя по свету и во тьме бесцельно, он проливал кровь, в которой ещё теплилась жизнь, бесцельно выполнял работу за работой, бесцельно копил золото в банкирских шкафчиках. С одной стороны, его радовало, что его народ ещё существовал, не только в пределах его самого и ещё горстки другой бродячих по миру дуралеев. Хотя Деглан знал, что он не последний мимикрит на свете, он ощущал себя таковым. В то же время его убивала тоска, которая возникала из мыслей, что всё, что осталось от его народа это слоняющиеся без смысла в жизни живые мертвецы и бесконечно работающие ради работы труженики. Что теперь мимикриты это куча бессмертных, неубиваемых рефлексистов, которые ныряют в рутину, как птица, сующая голову в песок. Прячутся от реальности в анабиозе.       Такое жалкое, недостойное существование в застывшем отрезке времени. Некогда живые, теперь остановившиеся на пограничье. Не мертвы до конца, но и не воскреснут более обратно. Развалины так и останутся развалинами, не обратятся окончательно в пыль, но и не вернут себе былой блеск. И сам он такой же жалкий. Может, даже хуже, как виновник всего, у которого руки до костей пропитаны кровью всех возможных сортов физически, напрямую, косвенно или метафорически. Есть ли хоть один киниец, что понял, как жить дальше, и оставил всю боль позади? А будет ли?

***

      Он сидел в полумраке, скрючившись в кресле. На сей раз в его руках была не очередная архивная книга, а собственный дневник. Без Шелеста Деглану негде было хранить своё имущество, поэтому он пихал всё в сумку спутницы. Сейчас он листал страницы, описывающие дни их плавания на «Веллермане». Освежая воспоминания, Деглан испытывал лёгкую эйфорию и, что для него было редким, улыбался. То и дело он посматривал на спящую красавицу, каждый раз убеждаясь в спокойствии её сна. Ласка спала, свернувшись у хозяйки на животе, и Миэли лежал возле Деглана, положив морду ему на ногу. Уже пятый день он ходил без седла, поскольку Томике было не до поездок. Деглан решил, что волку понравится ходить без седла. Вряд ли приятно будет ходить круглые сутки в корсете или тугом дублете, затянутом проволокой.              В животе вдруг возникло странное колющее чувство, которое затем поднялось выше.       Сердце зажглось, будто в него воткнули факел, боль пронзила тело, Деглан не смог издать ни звука. В ушах зашумело, в горле возникло давление, а тело стало дрожать.       Деглан попытался встать и через три шага упал и стал кашлять в руку, пытаясь заглушить шум. Он выполз в коридор, где в сердце стало жечь ещё сильнее, к шуму в ушах добавилось сверление в висках. Голова, казалось, треснет от призрачного шипения, вдобавок ноги стало сводить, кашель продолжился, Деглан не мог сделать и вдоха. В ушах стал отдаваться стук горящего сердца, жар расползался, лёгкие тоже стало колоть. От кашля уже начинало тошнить.       Заливаясь очередной перхотой, Деглан обстреливал стену слюнявым дождём и, казалось, его сейчас стошнит, как вдруг он от кашля ударился головой об плинтус и, взявшись за лоб, перестал замечать остальные недуги.       Провалявшись на полу коридора, он открыл глаза и заметил, что его дыхание стало легче, а боль в теле утихла. Кажется, всё прошло за пару секунд, но из комнаты Томики, где была приоткрыта дверь, пробивался солнечный лучик.       Деглан поднялся, прохромал на онемевших ногах до окна и открыл его настежь, распахивая шторы и впуская весь воздух в комнату. Затем он упал на край кровати, ноги перестали держать, но он чувствовал, как восстанавливалось кровоснабжение.       — Сука, опять ёбаные приступы... — Он провёл рукой по лбу, тот был на удивление сухой. Сделав пару глубоких вздохов, брюнет поднялся на ноги, посмотрел на спящую. — По крайней мере, тебе легче. Грраа, чертовщина...       Он вернулся в своё кресло, налил воды, выпил из стеклянного стакана и положил руку на лицо, закрывая левый, отсутствующий, глаз, и часть лба с бровью.

***

      Выздоравливая, Томика стала упражняться, восстанавливая подвижность тела после длительного постельного режима. Её питание стало разнообразнее, теперь она ела не только каши с фруктами и ягодами, но и хлеб, мясо, разные овощи, вода сменилась соком гветкрефа.       Это был большой плод, напоминающий зелёную дыню. Природный пакет с мякотью, похожей на желе, одновременно давал десерт с яблочно-бананово-грушевым вкусом, и освежающий сок. Деглан лично разделывал плоды и делил мякоть пополам. Половину он использовал для создания желе, из второй половины добывал сок. Как уже ранее было сказано, природа окрепла, поэтому можно было не стесняться брать у неё плоды.       Томика стала переходить от простых физических упражнений, возвращающих телу подвижность, к тренировкам. Она восстанавливала свои навыки с большим упорством, а потом с большим аппетитом возвращала потерянные калории. Деглан напротив стал больше отдыхать, совсем забывая о своей физической форме. Впрочем, его способностей хватало, чтобы искусственно держать себя в тонусе. Тем более, родная пища шла организму на пользу и он стал себя как-то лучше чувствовать. Вероятно, критская пища была энергетически богаче агривальской.       На Крите, к слову, внешний репертуар альвийки и мимикрита в очередной раз сменился — одежда обоих безбожно пострадала в ракшасской берлоге в результате битвы. Что уж говорить, на Деглане было больше дырок, чем в рыбацкой сети. Одежда Томики не так пострадала, хотя пара шрамов ей всё же прибавилась, но кровь так сильно впиталась в айнский костюм, что кроме как сжечь всё, им было нечего делать. Деглан просто не видел смысла в шитье или стирке, его костюм превратился в лоскуты.       Томика воспользовалась запасным костюмом, который всё это время хранился в её сумке, как и бесчисленное множество других вещей. Пожалуй, бездонная сумка куда удобнее телеги для хранения пожитков.       В новом наряде её любимого цвета было в разы больше, чем прежде. Вероятнее всего, этот костюм был парадным, поэтому Деглан решил, что кое-кто захотел покрасоваться, вполне успешно к слову. На ней были зелёные бриджи до голеней с жёлтыми вертикальными полосами по одной сзади и спереди, от пояса до манжетов штанин. Для штанов был отдельный карий ремешок, видневшийся в тазовом разрезе куртки с пелериной, подкреплённой карим воротничком с жёлтыми волнистыми узорами на кайме. Также жёлтые линии окаймляли края пелерины, гармонизируя с полосками на штанах. Короткие оленьи перчатки уходили под рукава. Талию украшал карий поясок, напоминающий корсет, с узором круговых волн, аналогичных воротнику на пелерине. Под поясом с отступом крепился ремень с кошельком. Кошелёк, кстати, не был томикин, его подарил Деглан для дополнения костюма. И, надо сказать, волшебный кошелёк вставал идеально, как на своё место. По бокам ремня были выемки для томикиных мечей. На ногах же девушка носила карие носки, а поверх длинные сапоги до середины бедра, если не чуть выше. Сумка, как и прежде, крепилась сзади клёпкой к поясу, а ремень на случай невозможности такого крепления был смотан и прицеплен сбоку.       Новый костюм содержал преимущественно олений карий и зелёный цвета и, учитывая крой, всамделешне выглядел парадным. Деглану, кроме как сделать поклон и выказать максимальное почтение красоте альвийки, ничего не оставалось. Его костюм несколько отличался...       Томика решила поинтересоваться новой одеждой самого Деглана, поскольку очень хотела увидеть кинийский стиль одежды. Затерянный среди морей остров казался таинственным, волшебным, эльфийка обязательно ждала от него чудес, новых ощущений.       Часть их она уже увидела — укус мелкого гада, который довёл её до лихорадки и истощения, великаны на каждом шагу. Во время прогулок по окрестностям Тильды — именно загородным, в пригород они не углублялись, а сам город она и вовсе видела лишь издали, с вершины драконьей головы — она заприметила вдали гряду из гор — ту, что определяет границу между Элетайнами и Гетлекерами; как поля и луга низеют вдали и переходят в долину, где вырастает море лесов, над которым на высоких камнях возвышается ветхая крепость. Как-то она забралась на крышу дома Элетайнов и заметила ещё одно интересное место — окутанные тучами пики гор на юго-востоке, где-то ближе к центру Крита. Как-то она спросила про них и Деглан поведал, что это Линтармэ Мюндро — Парящие Глыбы. Когда-то давно один чародей, оказавшийся на верхах этого драконьего улья, использовал заклинание с природой Фригга, столь мощное, что его энергия даже сейчас не выветрилась. Горы в разных местах треснули, осколки, крупные и малые глыбы, пики скал откололись и зависли в воздухе, а само небо стянулось воронкой вокруг вершин и занесло их облаками.       Однажды кто-то попытался уничтожить такую глыбу. С большим трудом команде старателей это удалось и на один маленький валун в небе стало меньше. И на шесть могил в горах больше. Всплеск взрывающегося валуна пробежал почти до самых берегов, а осколки камня попросту разорвали на куски копателей. Тогда мимикриты могли умереть от какого-нибудь взрыва или оторванной щебнем головы.       Возвращаясь к теме новой одежды, Деглан продемонстрировал альвийке мимикритскую гардеробную — он открыл двери в стене и перед ними открылась тьма. Он шагнул в неё, она за ним.       Гардероб был создан так же, как и сумка фер Мелан — это было подпространство, встроенное во что-то небольшое и ограниченное. Здесь под ногами проплывали косяки сапог и башмаков, вдали кружились плащи, по пустоте летали пары перчаток разной толщины и длины. Рубашки и бельё были преимущественно тонкими и мягкими, ложащимися на тело второй кожей.       Если агривальская одежда выглядела сшитой, мимикритская напоминала скорее высеченную или вылепленную одежду. Шитый вид тоже был, но такая одежда уже выглядела хуже на фоне прочей, более низкая по сословию, что ли.       Наряды и их элементы, от самых маленьких перчаток до пышных меховых пальто с гобеленными плащами, были преимущественно тёмных оттенков, разбавляемых прямыми трещинообразными перепитиями лазурных, белых и золотистых линий, угловатыми геометрических узорами или очередями рун, лихо переплетающихся в курсивном письме. Были и простые полосатые обрамления, где-то даже разной степени яркости линии сплетались в целые фрески.       Хотя яркие цвета и встречались как доминирующие, они не обходились без тёмных элементов, чуть разбавляющих их подобно тому, как так же тёмные одежды разбавлялись светлыми вычерками. Вероятно, резких цветов элементы гардероба ни за что не надевались все разом, если только не представляли собой изначально цельную, вызывающую композицию.       — Какой у тебя дикий шкаф.       — Когда я заказал его модификацию, мне казалось, что это будет безумно весело и красиво. — Деглан был невесел, он чутка угрюмо прогуливался по ареалу своих пожитков.              Надо сказать, они тоже застыли во времени. Правда, если древние дома поросли травой, а замки посыпались, то одежды нисколько не поменялись, находясь в абсолютном вакууме с тех пор, как в последний раз Деглан закрыл шкаф.       — А ты, выходит, жил с родителями?       — Нет, я жил в башне.       — Что за башня?       — Моя обитель в Херберготе.       — Сводишь меня туда?       — Гм... — Деглан отвёл взгляд, Томика поспешила, хоть и с недовольством, сменить тему.       — Если ты тут давно не жил, выходит, всё своё добро оставил тут и начал жизнь заново? Принц-отступник?       — Можно и так сказать. Я не интересовался гордыней отца насчёт "власти" над Тильдой и Элигленом, поэтому, стал повзрослее, бросил дом и уехал. Наука, искусство и охота меня прельщали боле. Кхм, не слишком странно говорю?       — Пока что я тебя понимаю.       — Ладно. В общем, суть в чём. Дело такое, что моя комната существует вне этого дома с момента, как я поселился в Эвтюмии. Я попросил одного архитектора помочь и он превратил комнату в такое, знаешь, подпространство наподобие твоей сумки и самого этого гардероба. Я сюда могу попасть хоть через дверь фамильного дома, хоть через дверь в башне. А если чуть похимичить... О как... — На губах мужчины появилась лисья ухмылка. — Итак, займёмся костюмами, да?       — Если в твоём гардеробе найдётся что-то для меня.       — Не переживай, кинийский стиль подразумевает под собой универсальность. Пара стежков, подтянуть ремешок или нашептать пару ласковых и вот платье подстраивается. Как видишь, они не шитые, а скорее слепленные. Подобно нам, мимикритам, наши одеяния гибки в своей форме. Вместе с тем, видимо, чтобы от своей гибкости не стать кляксой, мы почему-то всегда носили что-то строгое и сковывающее. Сильно разнится с эльфийским стилем и его изгибами, да?       Деглан щёлкнул пальцами и гравитация, в которую прежде они упорно верили, ходя по пустоте, пропала. Томика потеряла почву, стала куда-то подниматься и закрутилась в воздухе, пытаясь остановиться. Он же фривольно воспарил.       Вокруг него засвистели косяки подвесок и перчаток, над головой кружили стаи пальто, призывающе стучали на несуществующем дне бездны каблуки сапог. Томика, отвлёкшись на это, перестала беспорядочно крутиться. Деглан, скрестив запястья на уровне груди, театрально развёл руками, точно открывая представление, вместе с тем сдёргивая с себя портупею с мечом. Пламя хлынуло из пор как кипяток из банных труб. Он зашипел, забурлел, когда айнские лохмотья пожирал огонь. Вернее сказать, шипел и бурлел сам огонь, Деглан лишь на миг заискрил кончиками волос, но быстро взял свою пироманию под контроль.       Сверху на него спикировала рубашка, что без труда обволокла тело. Ткань сплелась, закрепляясь. Аналогичным образом на ноги сразу после белья и носков нанизались штаны. Карманы и ширинки, вероятно, у агривальцев появились именно благодаря кинийским брюкам. Как и сами брюки вместо двух тканевых чулок. Голенища сапог развернулись лепестками и, когда стопы скользнули по стельке, захлопнулись, обвив ноги до колен. Деглан вдел руки в жилет, напоминающий пиджак без рукавов, и поверх натянул плащ с пелериной, по кайме которого струились вьющиеся мимикритские руны, обрамлённые белыми сечениями. Ремень вновь запрокинуло через грудь и, встряхнувшись, рукоять вновь выглянула из-за плеча. Среди цветов костюма были доминирующая чернота, разбавляющаяся лазурным блеском, рассечением белых "швов" и походами голубых символов. Кайму одежды кроме пелерины осыпали ромбовидные бело-голубые звёзды, становившиеся чёрными на вороте и рукавах рубашки. Сзади в низу середины пелерины был треугольный вырез внутрь. Чуть выше локтей белые линии сплетались в нижнюю половину ромба, что соединялась с вырезом пелерины в цельный ромб, от которого вверх шёл бирюзовый ромб уже на самой ткани.       Томика оделась похожим образом, но веяла куда большей элегантностью. Как и обещал Деглан, что, одевшись, подлетел к ней и протянул руку, после чего помог приземлиться и встать в невесомости, одежда подстраивалась под женскую фигуру. Она развернула его потоком ветра и сорвала с себя одежду, оставляя лишь бирюзово-чёрное эльфийское бельё, тщательно отстиранное ранее. Браслеты никуда не пропали, но каким-то образом изменили положение, чтобы остаться снаружи рукавов. Бледно-жёлтые сапоги с угловатыми вертикальными чёрными линиями, напоминающими следы от дождевых капель на окне, переходили в обтягивающие, скорее даже подчёркивающие штаны с белыми нитями по бокам. Чёрный жилет от белой рубашки с поднятым воротником с вырезом, как для кадыка, которого нет, отделялся воротничком в тон сапог. Плащ был распахнут, с ромбистым рельефом отвёрнутого ворота и серебряной каймой. Пока на одной руке была перчатка, на другой рукав был заправлен выше локтя.       

***

      Золистые Норы Дмудтэлмэ расположены на юго-западе Крита в Галаире, сразу под Херберготом, если смотреть по карте. В противовес Бисгрере и Бонсу, Хербергот и Галаир в целом прохладнее, несмотря на то, что Крит расположен горизонтально. Вдобавок к этому, Бонс представляет собой особо плотные джунгли, а Галаир, как следует из названия, лишён преимущественно толковых плодородных земель, изобилуя скалами, грубой почвой и величественными недрами. Дмудтэлмэ представляет собой углублённый карьер, разбивающийся на сложные тоннели, точно вырытые гигантскими кротами. Вероятно, вырыли их древние гансиаты, дракониды без крыльев, живущие в горах.       Здесь, среди тёмно-серых пород, в стрекочащих ударами молотка и шипением горна трещинах, когда-то работали лучшие из мимикритских кузнецов всех мастей — оружейники, бронники, ювелиры, инструментмейстеры. Здесь выковывались самые прочные доспехи из анкинхагна, острейшие клинки кредеркайнов, реликвии анахинов и легендарные инстументы вроде Вельтрэдвюра.       В Галаире Гриммы, клан кузнецов и обитателей гор, что выделяются среди кинийцев особым восприятием по отношению к минералам и металлам, повышенной сопротивляемостью к жару и прочной кожей, также обитают в Валлагниррэде, Долине Мастеров. Долина от Золистых Нор Отличается не так уж сильно, разве что небо светлее из-за меньшего количества вулканической пыли.       Тем не менее, Гальтунира Деглан и Томика нашли именно в Норах. Начертав на двери мелом специфический круг, Деглан испещрил его множеством дорожек, идущих с разных краёв круга изнутри. Во внешнем кольце он описал адрес. Затем название засияло жёлтым, круги голубым и дверь сама открылась, ослепляя чистым сиянием. Они вышли в пустое помещение, окружающие их холодные стены веяли пустотой и забвением, от чего брюнет даже поёжился. Тогда он повёл свою спутницу прочь из ремесленной дельфы и повёл к пыльным пещерам в скалах. И нашёл.       Гальтунир был коренастым, весьма крупнее и шире, напоминая великана-мастера из какого-нибудь мифа. Хотя он носил фартук поверх простой рубахи и подвёрнутых бридж, его ноги от колен до пят были нагими. Грубая кожа Гримма не позволяла ни огню, ни стеклу, ни щебню ранить мастера при работе, отчего, верно, фартук из грубой кожи он носил лишь для защиты рубашки, а то и вовсе лишь для аутентичного внешнего вида, поскольку очки и перчатки ему также не были нужны. Его борода была мягко сказать грубовата. Вместо волос прямоугольную морду от ушей до кадыка покрывали наросты красного гранита и серого булыжника. Казалось, будто ему должно быть больно, но для него это было вполне естественно, как и роговые образования торчащих камней из головы, таким каменистым зазубринам позавидовали бы горные тролли, любящие причудливые наросты на теле. Присмотревшись, девушка заметила каменные шипчики и на руках и ногах здоровяка. Верно, и ноги его обладали минеральной подошвой. Гальтунир не без удивления окинул пришельцев свинцовым взглядом.       — Кенвюр тхир. Лехад, ан аудад зо. Ло ду люсст?       — Алефтад нан вуд люснэдд лангэн эт алталлангэн фюр верварнэн нирнарэн лангэн найнам тогкхенвам.       Томика восхитилась сама собой, когда ей удалось предположить значение каждого слова. Правда, пока она в уме переводила эту реплику, кинийцы уже успели заговорить на агривалоне и она пропустила часть диалога. Заметила лишь, что Деглан дёрнул у неё из сумки рукоять с шиповидным навершием, искривившимися ножками гарды и клинком, сохранившим не более трети всей длины, да и там диагональная линия слома сыпалась на осколки, держащиеся на молитве.       — Стало быть, волил ты прийти лишь за клинком взамен? И всего? Угробил Хвадвюр...       — До чего дикая архаика, внимаешь ли моей молве?       — Смысл до меня доходит, не столь нов твой слог.       — Древний агривалон так звучит, словно у тебя уровень языка выше моего... Не вникай, что я изрёк, суть такова, что да, мне меч новый нужен. И, возможно, подруге моей ты бы тоже изделие возвёл. Ну как?       По Деглану было видно, что он немного растерян и не вполне уверен в своих формулировках. Хотя он всегда был уверен в беспредельно сумасшедшей миксации лексики в своей речи, в действительности говорить на языке времён своей молодости было труднее. Но, как бы странно не звучал их разговор, оба друг друга понимали. Эмоции Гальтунира было трудно понять из-за ограничивающей мимику каменной бороды. Гриммы в целом были скованы эмоционально из-за своих анатомических особенностей.       — Твоя подруга мой вид чудом мнит. Забавно. Видно, не являл ты ей истинного лика, лишь в покрове остаёшься. Что по делу нового меча, то окажи услугу и ты, темпаче что и сейчас ты не пустой.       — Слушаю. — привыкнув к странной речи, Деглан стал заметно бодрее и будто бы даже доволен разговором. Он уже забыл, что вообще-то они должны были говорить так, чтобы альвийка их понимала, его больше заботило взаимодействие с сородичем, который не гнал его взашей и не порицал, хотя вначале и он его окрестил Грешником.       — В Кас Хенвисе — кузнец не утрудился переводить название крепости. — упал звёздный камень. Понёс вниз верх, но крепость не поверглась. Разыщи валун и принеси руду. Металл можно найти и в Лоатдале.       — Она не умеет плавать, Лоатдал явно не вариант. Ясно, без отзвука прошлого мне не обойтись, похоже... Я принесу тебе валахидр.

***

             Кас Хенфор, расположенный наверху усечённой горы посреди долины, был окружён вековым лесом Анхнулом, охватывающим равнину вокруг Мархенфорфьяля до холмов на юге-востоке и гор на западе. Это естественная ограда этой юдоли. Как цитадель могла располагаться посреди зелёных пущ? Да дело такое, что этот лес младше крепости, ведь вырос лишь после того, как она запустела. Когда жерло войны потухло, земля вокруг расцвела, являя лес, не постыдный и для Канри, известных своей близостью с природой.       Деглан помотал головой и фантом перед глазами развеялся. Они стояли у склона, заросшего бесхозными корнями.       — Когда-то вот тут, на этих корнях, я подтянулся, завершая подъём к крепости. Эрбарм оставил меня посреди леса. Пришлось лезть на дерево и оттуда выискивать гору, затем идти в ту сторону и там уже лезть. Самое смешное, что мы прошли по нормальной тропе, о которой я узнал позже, а впервые забрался я там, где вообще залезть по идее невозможно.       — В смысле? Ты, что, просто по склону залез?       — До сих пор не знаю, как я это сделал. Не помню вообще подъём. Помню, что было очень страшно и я сильно устал.       — Понятное дело... И что было дальше?       — Дальше я прошёл к воротам. — Они вернулись к тропе, достаточно было пересечь заросли. — Увидел тропу и заподозрил неладное. Вот ворота... Нужно взбираться по стенам, деревьям, да как хочешь. Они были закрыты ещё до открытия школы.       Высокие стены цвета тёмной воды, усеянной мхом, напоминали литые скалы, точно их вытесали скульпторы, низведя часть горы. Шипованные каменные врата напоминали вертикальные дороги, так удобно располагались на них выступы и извивались корни. Растения не прошили камень стен, нет, лишь обросли поверх, облепили укрепления и пошли по ним, оплетая. Верно, если от солнца отколется кусочек и упадёт сюда, напрочь выгорит вся растительность и стены примут изначальный вид.       Деглан забежал по стене, хватаясь за густые, как овечья шерсть, комки мха, будто бы прилипал к нему. Перебежал на поручни, прыгал от одного к другому, резко подтягивался, будто пытался выбить себе сустав другой, в конце концов заскочил на край стены, перепрыгнул на противоположный и, скользнув с края, приземлился на ноги. Томика последовала за ним, попросту оттолкнувшись от земли. Сила Фригга вознесла её вверх и грациозно приземлила же.       Внутренний двор был весьма просторен. Также поросший корнями, кустами и мхом, хотя здесь он выглядел непохожим на дизайнерское решение, скорее садовническая недоработка.       — И вот так надо было каждый раз. Что не шаг по крепости, то очередная полоса препятствий.       — Не жарко тебе скакать в таком? — она ткнула в рукав гамбезона через плащ.       — Не, он хорошо сделан. Зимой будет греть, летом продувается. Не то что акетоны северцев, которые и зимой мёрзнут, и летом парят.              К слову, возможно, вам будет интересно знать, что хотя эльфы прежде называли себя ванами, людьми ныне зовутся эльфами, а сами себя сейчас зовут альвами. Связано это с кинийцами, которые называли эльфов альврами — теми, кто светел, бел. Агривальцы почерпнули это слово и исказили его под своё более глухое произношение, создав эльфов. Сами ваны тоже изменили название кинийцев, назвав их мимикритами. В итоге обе расы дали друг другу новые имена.       — Кажется, садовник отлынивает. — сказала Томика, цокнув. — Даже стены все заросли.       — На самом деле, стены и раньше были заросшими. Как ты могла заметить, по текстуре стены крепости гладкие. При их постройке использовался специфический метод наружного сложения отёсанных стержней, из-за чего по ним очень трудно залезть. Ну, даже нереально считай. Без магии. Когда крепость поменяла назначение, корни и заросли стали чем-то вроде тренировочных площадок, тут нас учили цепкости и мелкой моторике. Если можешь лазать по стенам Кас Хенвиса, залезешь и на гору. А сверху стен травушка мешала нормально ходить, тренировали кошачью грацию.       — Значит, зарослей не было только во внутреннем дворе?       — Да, тут уж корешки лишние. Но что поделать, ухаживать, похоже, некому. О?       Он заметил, что на восьмиугольной платформе посреди двора, над которой возвышалась двусторонняя лестница, ведущая на следующий уровень школы, по центру появился монолит. Подойдя, он увидел мастерскую гравюру короткостриженного воина с двумя мечами, скрещенными на груди и надпись снизу. Рука, тянувшаяся к надписи, задрожала. Он снял перчатку, оголил россыпь серебряных шипов на наруче, опустился на одно колено и поник, отдавая уважение обелиску.       — Это Мемрамюндр, Стела Памяти. — опомнился он вскоре и объяснил, в чём дело. — Что-то вроде надгробия, только не столь распространённое. Мемрамюндры ставят лишь тем, кто оставил весомый отпечаток в жизнях других. Эрд Гедымейр... — Деглан сделал паузу, вздохнул. Томика молча смотрела на него, не перебивая. Чуть погодя, подошла ближе и, нагнувшись, положила руку на плечо. — Ханди был основателем школы и тем, кто долгие годы был её символом. Он так долго пробыл верховным мастером, Валар Гедэмейером, если говорить правильно, что без него Кас Хенвис запустел. Он был невероятным долгожителем, современником моего деда Хёгина и вроде бы даже застал прадеда Норрона. Прожил три с половиной тысячи лет каким-то образом. Умер за год до Падения. А я узнаю об этом лишь сейчас. Но почему тут написано, что он Валар Гедымейр? Его настоящим именем было Йотани аэн Канри. Не один я ведь знал это? Валар Гедэмейер это титул, прозвище. «Небесный Великий Мастер», Гроссмейстер, если изволите.       — Он был тебе близок, да? Ты назвал его ханди.       — У меня есть отец и был папа. Первого ты видела, второй давно покинул наш мир.       — Значит, и ты всё же потерял родных, кьянни. — девушка опустилась на корточки и обняла его, сняла перчатку с руки и прижала голову кинийца к груди. Мимикритское обращение прозвучало особенно от неё. Он прикрыл глаза.       — Гелдэ, зонни.       — Расскажешь о нём?       — Да, только сядем поудобнее. А то ноги затекут так.       Они поднялись, надели перчатки обратно. Деглан поднялся по лестнице и, присев к стене, опёрся на неё. Томика села на плоские перила.       — В десять лет я был отправлен в Кас Хенвис на обучение у Гедымейра. Хотя сословный строй у мимикритов давным давно закончился ещё когда мне века не было, всё равно обучались у него немногие, это было почётно. Гедымейр странствовал по всему миру, видел пустыни Заргии, джунгли Флиндриалля и просторы Агриваля, бороздил моря Огня и Льда, разве что небеса не покорил. Затем вернулся на Крит, прошёл галопом по родным местам и однажды забрался в руины Бури. Решил их возродить, назвал Кас Хенвисом, в честь мифа о великом древнем море, для которого бескрайние степи были просто дном, а горные хребты — рифами. Крепость Старых Вод.       Вместе с энтузиастами, в основном из кредеркайнов, восстановил крепость частично, а частично пристроил тренажёрные леса вроде столбов на верховьях стен и балок на скалах, по которым мы скакали во время Прогулки. Тут было непросто жить, вначале вовсе адски тяжело... Но со временем я обрёл друзей и того, кто видел во мне что-то кроме ебучего наследника мнимого родового величия, который должен, должен и должен. Быть идеальным, уметь вообще всё и не ошибаться. Тут от меня тоже было много требований, но... Когда у меня стало получаться, меня поддержали. И у меня появились силы. Так, я, эээ, кажется, начал ныть и изливать тебе свою биографию?       — Да, и я жду продолжения. — Деглан невольно улыбнулся.       — Он тоже мне так говорил, когда позволял выговорить всё, что на душе лежит. Как-то неловко выливать тебе в уши всю ты чушь, что плавает у меня в мыслях и памяти. — он чутка помедлил, хмыкнул.       Разбавлю это всё забавным фактом. На первую же Прогулку я упал нахрен с горы. — он произнёс это с улыбкой, это должно было быть смешным. — Тогда я познакомился с Анноем.       — С которым бился в Хайнекене?       —...ага. Раньше он был мне анблёдхави. Не помню, говорил ли. Он помог мне вернуться в крепость, там я его затянул на обучение. Гедымейр, на удивление, принял непонятного беспризорника. Анной был редким случаем. Ребёнок без родителей, без клана, без дома. Таких на Крите зовут Критарс. Как бы... Критский. Нет клана, но всё же есть родина. Мы с Анноем были противоположностями в этом плане. Моё авэ настолько громкое, что, в отличие от Фендаров или Канри, его, его историю, представителей и хеймы вспоминаешь сразу, а он был уверен разве что в том, что он критянин. Зато исследовал весь Крит и научился выживать. Наверное, этим и пригляделся Гедымейру. Он умел вгрызаться судьбе в глотку. Эрбарм недолюбливал Анноя, пока его не признал сам Валар. А потом Анной отказался от имени Элетайн, когда ему его предложили, и назвался Морвутом. Если честно, я забыл, что это значит.       Томика порылась в своей сумке, заметив, как Деглан облизывает сохнущие губы, подала ему бутылку вина. И следом медовую булку и гренку с колбасой. Этого добра Деглан наготовил дома, а затем набил им сумку Томы.       — Чего там только нет, а. А по ночам ты пробовала в сумку залезать, чтобы спать в тишине?       — Ну нет, ещё сопрут, чего доброго. Да и не влезу. Задница застрянет. — Деглан закривил лицом и неловко отвернулся. Хотел высказать комплимент относительно сидельной части Томики, но испугался отпустить сальность и вызвать неодобрение. Та, заметив это, ухмыльнулась.       — В общем, мы с Зоннаном и Анноем тут вместе учились сражаться. Зоннан потом ушёл в магию, стал Экзорцистом, на основе кинийских стилей создал свои и далее мы возвращаемся к истории Ханасимы и ракшасов, но на тысячу лет назад. Мы с Анноем, получив медальоны... — Деглан, слизав жир с пальцев, сжал двумя медальон и затеребил. — стали заниматься охотой. Неделями шлялись по сердцам чащ, пробирались в недра подводных пещер, вторгались в драконьи гнёзда, вычищали обители духов. Я совмещал это с наукой, полюбил лингвистику, алхимию и вельтэмию в Кас Хенвисе, плюс изучал свою сущность эманатора. Помнишь ту ебаку, которую нашла на месте разрушенной корчмы, где я неудачно подрался? Я сотворил её при помощи энергии молнии как раз за счёт власти эманатора. И того гиганта в шторме тоже создал я, чтобы взорвать корабль призраков. — бутылка быстро кончилась, он замахнулся и метнул её в сторону ворот. Бутыль разбилась об верхний угол двери. — блять, я хотел перекинуть. Тебя точно не напрягает, что я трещу без остановки о своём прошлом?       — Знал бы ты, как давно я ждала, что ты хоть что-то расскажешь. Ты-то обо мне, впринципе, знаешь более-менее. А ты для меня тёмный лес.       — Кажется, теперь я чуть убрал тумана. А начинал я свой трындёж с краткой сводки о Гедымейре.       — По-моему, так только лучше. Ты ведь обещал меня познакомить с родиной. И вот знакомишь. Ты, кстати, упоминал деда.       — Хёгина, да. Ровесник Гедымейра. Его имя значит "высокий". Есть ещё Хенфор, Буря. Собственно, в честь него назвали крепость. Нэртанахин, «направляющий силу». Сын Риватрунира, «проливающего кровь». Эти двое жили где-то в начале Конъюнкции, предшествовали Норрону, "северянину". Его вроде бы застал Гедымейр. По крайней мере, он говорил, что он был крайне недалёким старым дуболомом, северянином в худшем смысле. О деде Хёгине Гедымейр отзывался получше. А мой отец... И слов не стоит.       Они подошли к широким брёвнам, стоявшим за перилами уже на следующем этаже двора крепости.       — Тут тренировались совсем молодые дети. Это была подготовка к настоящей тренировке. — он повернулся к стене, где на вершинах торчали столбы поуже. — На этих штуках мы учились точности. Идеально рассчитывать каждый шаг, предельно аккуратно и точно передвигаться, вкладывать столько силы, чтобы хватило импульса и они не сломались. Это ещё не особо сложное место, есть и похуже. Например, острые камни за стеной, откуда можно упасть в лес. Вдобавок, они там хрупкие, легко падают. На них висит... ну, висело, по крайней мере, заклятие, возвращающее на место, но всё равно ведь падали. А на таких ещё и драться заставляли. Зато теперь я передвигаюсь абсолютно бесшумно.       — Вот, значит, что такое мимикритский уровень.       — Угу. А ещё мы нарочно себя калечили, чтобы уменьшить восприимчивость к боли и натренировать организм быстрее исцеляться. Да, это действительно помогает нам улучшать силу и скорость восстановления. Простые мимикриты именно так должны развивать свои способности.       Деглан подошёл к площадке, ограниченной сложенными ромбом досками. Внутри были рассыпаны плоские красные камни.       — Тут мы тоже тренировались точности и силе. Нужно было наступать только на камни и при этом не двигать их. Со стороны покажется, что это чушь, пытки, дурацкие игры, но ведь помогало ж. Методики Гедымейра пережили и его, и нас. Семарглы, идейное наследие кредеркайнов, используют то, что им передали кредеркайны, а после рождения Кас Хенвиса многие из них стали стремиться к школе Старых Вод. Даже какие-то ностальгические чувства просыпаются.       Деглан вновь взглянул на площадку и на миг его переклинило. Он вспомнил, как в выпаде пронзил живот Анноя. Томика заметила его смятение.       — Что такое, кьянни? — Её рука вновь легла на плечо. Она вновь назвала его этим словом, заметив, что оно хорошо влияет на его состояние.       — Мы использовали железные мечи на тренировках. Перед глазами всплыла сцена как бы от третьего лица, как я прошиваю живот Анноя. Ничего такого, у нас это было нормой, заживало ведь. Просто железо, не анкинхагн. Но теперь... Как-то странно видеть этот фантом. Да и вообще странно, что я не вспоминаю, а буквально вижу прошлое, шляясь тут. Волны воспоминаний воспаряют в море суждений. Может, ещё одно проклятие...       — Не думаю, что есть нужда это помнить.       — Да, верно. Ад мифлетум.       Они прошлись по стенам, которые служили мостом, когда тяжеленные врата были закрыты, ведь открывались они лишь ради ввоза груза. Деглан продемонстрировал своё мастерство хватания, не растерянное за две тысячи лет. Они попрыгали по балкам, Деглан даже станцевал, пока у него не свело ногу и он не грохнулся спиной на перила. Томике понравились, что удивительно, тренажёры.       — Сколько времени ты здесь провёл?       — Я учился тут пятнадцать лет, иногда сбегая. Потом приходил и уходил. Но всегда возвращался. Гедымейр относился ко мне по-особенному, многое прощал. Думаю, поэтому я и выдержал все трудности. Он меня понимал. Каким бы стоическим волком ты не был, рано или поздно внешнее давление окажется слишком сильным. За свою жизнь я понял, что в одиночестве можно только гнить. Поэтому я рад, что ты со мной, кьянья. — он, как и она, уже не стеснялся использовать ласковое обращение. Его уголки губ по-детски поднялись, более наивной улыбки у Чёрного Кота альвийка ещё не видела.       — Ты боишься остаться один, верно?       — Твоя голова светлая не только волосами. То-то и оно. Я всех от себя отпугиваю, порой совсем нелюдим, общаться нормально не умею, но одиночество — мой страх. И я рад, что я сейчас могу это сказать, признаться себе и кому-то ещё. Прежде я бы ни за что не допустил себе сформулировать эту мысль. Не позволили бы ни гордость, ни страх. Не гордость, гордыня. Подобно той, что поселилась у моего отца в душе от его собственной ничтожности. Я таким болтливым стал...       — И мне это нравится. Приятно слышать, о чём ты думаешь.       — У тебя очень странные вкусы, моя маленькая звезда.       Здание, стоящее на краю плато, противоположное вратам, напоминало корпус университета. Начиная со второго этажа и до четвёртого, левая сторона дома была разрушена. Каким-то чудом нижние этажи выстояли и не обвалились окончательно, хотя лестницу и все лазейки занесло так, что потребуется усугубить крушение, чтобы протиснуться.       Огромный чёрный валун, скрипя молниями, чуть тянул к себе. Похоже, он создал магнитное поле, которое парализовало его в определённой точке в пространстве.       Деглан почувствовал, как что-то внутри него резонирует с валуном, как между ними сплетается золотая нить. Он согнул правую руку, выставляя вперёд предплечье, указательный и средний пальцы сомкнул и резко опустил, указывая направление валуну. Он рванул вниз, поднимая пыль. Дальняя стена посыпалась, вслед наружу вывалился шкаф, в процессе разрываясь на полки и стенки, и здоровенный кусок пола с дверной рамой, которая об него же треснула в потолке и погнулась.       Они подошли к чёрному шару. Как оказалось, шаром он казался только снизу. Сверху же он то ли треснул и раскололся, то ли расплавился. Учитывая неровности, скорее, правда треснул. Возможно, при ударе об крышу и прорыве нескольких этажей. Других кусков метеорита, впрочем, Деглан и Томика не видели.       — Как ты это сделал?       — Я ведь электро эманатор. Я отвык от такого, но, полагаю, этот метеорит был добротно заряжен Ирдэ или элементальной силой в целом, вот я и смог с ним срезонировать и подчинить. Главное, что сработало. Только вот... Не знаю, чем вытащить руду. Видишь вот эту, лазурно-серую, блестящую? Это метеоритное железо. А вот это... О, тут и серебро есть. Ну и сам по себе метеорит местами из какого-то металла, правда, не совсем железа, но как раз подойдёт для сплава, думаю.       — Думаешь, Гальтунир хочет выковать мечи из этого?       — Возможно. Может, у него не было сырья, а может, он просто хотел разжиться валахидрином.       Помыслив немного, Деглан достал меч из ножен. Его вид преобразился, клинок расширился, как ксифос, стал обоюдоострым. Он взял его обратным хватом, насытил Суртом. Клинок, казалось, сейчас потечёт, жёлто-красное лезвие было накалено. Он воткнул его в чернь метеорита между породой и рудой, камень от жара подплавился. Ковырнул, увеличил дымящуюся расщелину. Меч охладел, принял привычный цвет и теперь им, как рычагом, Деглан пытался поддеть руду и вот ночная лазурь стала поддаваться, шевелиться.       Он, наконец, извлёк большой самородок, точно осколок из ноги.       — Как же теперь его отнести?       Девушка отделила от пояса сумку и, открыв её, растянула. Деглан не поверил, что это может сработать, но порвать сумку он тоже возможности не видел, поэтому они стали пытаться. Сначала руда не лезла совсем, но затем Деглан догадался поднять её на обломанный край стены и, вновь раскалив лезвие, рубанул по диагонали, словно пытался рассечь яблоко на лету. Уже по кускам метеоритная руда попала в сумку и потеряла вес.       — Умничка, найн эльд. Полагаю, пора обратно.       — Интересно, на сколько тут хватит?       — Не факт вообще, что эта руда именно для нас, но, думается, с учётом техники Гальтунира и его умения экономить, из этого можно сделать много клинков. Без твоей сумки, наверное, неделю бы катил это до Дмудтэлмэ. А?       Деглан, убирая клинок в ножны, нахмуренно зыркнул на метеорит. Чернота вздулась пурпурными жилками и завибрировала. Деглан стал отступать, заслоняя собой альвийку.       — У меня плохое предчу...       Стены треснули, точно стекло. Шлифованные глыбы полетели во все стороны, круша ещё целые стены. Метеорит громыхнул, стены посыпались с плинтуса вверх. Деглана впечатало в край стены так, что она покрошилась вместе с парой его рёбер, Томика пролетела над стеной крепости, оглушённая волной, и пропала за её вершиной. Деглан сконцентрировал Ирдэ в ногах, совершил дальний рывок, от которого рёбра вспыхнули повторно, марганцевая молния защёлкала по глыбам и осколкам, пока не влетела в беловолосую, ускоряя её падение. Он обхватил её рукой, прижал к себе, потянул другую к склону и начал притягиваться, как отголосок щебня рассёк ему бровь.       Они потеряли время, прямо над гладью озерца Деглан успел превратить руку в кулак. Их окутал желтоватый пузырь, который лопнул от шлепка об поверхность. Их отнесло ударной волной и всё равно они упали в воду. Деглан, фокусируя отшибленное ударом о воду зрение, хватанул спутницу за шкирку и выдернул из воды, поднял повыше, чтобы та не барахталась, понимала, что не тонет. Она закашляла, отплёвывая воду.       Озерцо шло небольшим ручьём в расщелину. По нему он поплыл внутрь, чувствуя, что нужно туда, в темноту. Дневной свет давал немного обозрения, но далеко он прорваться не мог. А вскоре стал слабеть. Послышался гром. Ручей закручивался, отчего изнутри было трудно разглядеть улицу. Наконец, они выбрались на берег, промокшие и замёрзшие. По телу Деглана пошло покалывание. Это чутьё реагировало на изменившуюся циркуляцию энергии вокруг.       Чутьё подсказывало, что выходить из пещеры сейчас не стоит. Хотя тут было темно и непонятно, по крайней мере, они были незримы для существ, чья маровая суть доносилась вонью до эманаторского нюха.       — Не стоило трогать метеорит.        Деглан стал снимать с себя одежду, что вся сочилась. Меч звякнул о пол, затем упали перчатки, наручи, глухо плюхнулись с брызгами гамбезон и куртка.       — Как-то я не подумал, что если потрогать булыжник из космоса, то можно нащупать последствия. Наверное, из-за резонанса он поглотил нерт из окружающей среды или накопил собственный и треснул. — Он стянул с себя серую рубашку, затем сапоги, из них вылилось пару унций воды. Лишь оставших в портах Деглан вспомнил, что он, вообще-то, повелитель огня и может мгновенно высушить одежду на себе. — Вот тебе и звёздные камни... Мне, видать, чуть ум отбило тем осколком. Хоть заросло быстро. — пощупал бровь на всякий случай, раны правда не было. Он едва потянулся, чтобы одеться обратно и просушиться, как заметил Томику. — Тома?       Девушка сидела у шершавой стены и скомкалась, продрогшая от холода. Она тоже разделась и, похоже, сидеть в одном белье на голом камне не помогало согреванию. Хотя эманатор Хеля не страдает от холода, обычный эленхист, коим она была, такой неуязвимостью не обладает. Он подошёл к ней, опустился на колено, положил руку на щёку. Она была ледяная, будто на улице ударила вьюга, и белая, как фарфоровая кукла, хотя явно красивее. Его горячая рука вдохнула в неё немного жизни, побелевшие пальцы легли поверх его руки.       Он сел рядом, взял её под спину и колени и посадил на себя боком, головку положил на плечо, принялся выделять тепло, согревать замёрзшую деву.       Его горячее тело быстро насыщало её живительным теплом, дрожь и скованность проходили, к коже возвращался живой оттенок. Когда тело не сводили морозные труски, нос засопел, учуяв странный запах. Нигде не было огня, но пахло дымом и грозой, дождём.       — Это от меня. — пояснил он, услышав сопение. — Эманаторы имеют особый магический аромат, устраняющий другие запахи.       — Мне нравится... — её уголки губ приподнялись.       Его пальцы не могли себе отказать в соблазне пощупать мягкую кожу, восхититься её упругостью и нежностью, подарить тепло, которым сама она сейчас не владела. От прикосновений эманатора исходило приятное покалывание, раздающиеся по телу слабой пульсацией. Её пальцы легли ему на грудь, ноготки ласково поскребли кожу, поднялись на шею.       Поднялась и её голова, изумрудные глаза возникли прямо перед его собственным, между губами не было и сантиметра. Горячее, сладкое дыхание скользнуло по щекам и понеслось к шее, оставляя за собой россыпь мурашек. Тело Деглана стало горяче́е. Его рука легла ей на талию и вскоре сползла ниже, к бедру, большим пальцем касаясь тонкой полосы ткани зелёных трусов. Другая же поднялась к линии лица, пальцы легонько погладили под подбородком. Показалось, что следующий выдох Томики походил на мурчание.       Она прильнула к его губам, он почувствовал слабую влажность и, после хлопка губ, его язык скользнул вперёд. Ладони девушки втиснулись в его скулы, она закрыла глаза и полностью отдалась тактильным чувствам. Когда его таз был между её ног, напряжение мужчины стало ощущаться куда заметнее, несмотря на относительно плотный крой его брэ. Она выгнулась в спине, в то же время припадая к его телу плотнее.       Эльфийка замычала, смутившись и возбудившись разом, когда их языки соприкоснулись. Она забыла о дыхании и лишь стремилась не упустить ни секунды их контакта. Её кожа, как показалось, стала даже горячее его собственной. Его рука перетекла на поясницу, он прижал её к себе вплотную, атом к атому, она выгнулась и, опустив руки на его шею, немного повисла на нём.       Поцелуй длился секунд двадцать, они замерли в таком положении, сливаясь в единую кипящую скульптуру, по которой циркулировало сиюминутное желание. Лишь отдалённое шипение дождя, грохот в тучах и мертвенные завывания проснувшихся призраков, шепчущие на окраинах сознания, связывали их с этим миром. С привлекательным вздохом Томика разорвала поцелуй и немного откинулась назад, чтобы видеть его лицо. Хотя её горло уже хотело лопнуть без воздуха, она не дышала так, словно выбралась из моря. Она дышала беззвучно, обжигая издалека брошенные губы мимикрита, что зачарованно на неё глядел.       Чистые зелёные глазки сияли в полумраке, блестели прелестной чистотой, и в то же время внутри разгоралось желание вгрызться в давно желанную лань. И, судя по дрогнувшим губам, она что-то заметила. И, судя по тому, что её бюст остался без покрова после торопливого дёрганья шнурка, она это захотела.       Его голова опустилась к груди, он потёрся о мягкую плоть щекой, услышал далёкий, расходящийся остаточным эхом стук замершего сердца. Губами провёл к ключицам, чмокнул, поднялся к шее. Стало горячо и влажно. Она легонько ахнула, будто на ушко. Он стал стискивать кожу губами, не позволяя себе обнажить клыки. Поднялся к острому уху и уж его кромку прикусил, тут же погладил кончиком языка в знак извинений, отстранился, чтобы увидеть личико.       Она взяла его руку, что сползла ей на бедро и бережно мяла, положила на свою грудь. Он охватил округлую грудку пальцами, прижал ладонь, чтобы насладиться женским теплом. Особым теплом, совсем не похожим на кипение угасающей жизни в крови, не похожим на кусачие языки огня, на первозданное пламя в его сердце. Это было нежное тепло, которое хотелось хранить.       — Ду нэрэлья... — заговорил он на родном языке, забыв от чувств всеобщий. Томика и без его уроков поняла бы, что это значит. Она улыбнулась мягко, её рука, одна, спустилась с шеи на его пресс. Он посмотрел вниз, заметил, что её собственный пресс тоже был достоин внимания и восхищения.       — Ведь не одному тебе можно лапать? — её голос был тихим, тонким, будто сейчас вовсе оборвётся. Она еле владела своим дыханием. Оно не было сильным или громким, но после каждого слова она начинала томно вздыхать.       Он поднял руку к её шейке, погладил, легонько касаясь, обхватил, тут же провёл ногтем под челюстью, положил ладонь на круглую щёчку и пальцем чуть нажал на розовые губки. Она приоткрыла рот и стала играть языком с пальцем, причмокивать его.       Жестом он поманил распахнутое пальто к себе, стал заваливаться вперёд, плащ заполз точно под них. Томика легла голой спиной на мокрую ткань, которая почти сразу зашипела, просохла и стала покусывать кожу теплом; над головой поднялось облако пара. Он сидел у неё между ног, она сложила руки на полу, скрещивая запястья. Он стянул с неё тёмно-бирюзовые трусики с влажным пятнышком спереди. Она уже намокла. Он взял её за ножку, припал к ляжке щекой, смотря девушке в глаза, прикусил кожу и тут же извинился, покрыв ляжку поцелуями. Опускаясь к промежности, он провёл по ляжке языком, пока рука гладила мышцы живота. Пальцы пробежались по животу вниз, оставляя за собой щекотливое покалывание, как и прочие его прикосновения. Пальцы погладили ореол её лона, поддели верхнюю жемчужину. И без того чувствительное место от импульсного касания взорвалось сигналами, Томика резко свела ноги, зажимая бёдрами ладонь партнёра. Помедлив пару секунд, эльфийка плавно развела их перед ним вновь.       Она притянула брюнета к себе, вновь затянула в поцелуй, распустила его волосы и забралась в них пальцами. Вслепую разобравшись с портами, он навис над ней, положив член сверху аккуратных половых губ без единого волоска и темнинки. Коленки свелись, зажимая бока мягкой кожей ляжек. Языки расплелись, он отдалился, осмотрел её под собой. Голую, красивую, желанную. Вновь облизнул шею, точно ласкающийся кот.       — Скажи, когда...       — Не тяни...       Он медленно провёл внешней стороной ладони по её личику до подбородка, затем взял её за руки. Они скрестили пальцы, он прижал её руки, чуть вытянув, к полу. По пещере раздался стон на вдохе. Он медленно, но без остановки входил, не в силах скрыть удовлетворение, смог лишь подавить его, сжать в мычание, от которого задрожали зубы. Она выгнулась в пояснице, пока их лобки не соприкоснулись. Она не знала, совпало так или он адаптировался на ходу, но размер идеально совпадал с ней. Изнутри повеяло приятным жаром, хотя самому Деглану казалось, что жжёт не он, а она.       Он двигался осторожно, но неотвратимо, не в силах полностью контролировать свои движения. Она не могла лежать спокойно и выгибалась, прикусывая губы, от каждого раза, когда он тёрся об её внутренние стенки. Пальцы впились в него сильнее.       — Больно? — испугался он. Деглан был готов вспороть себе живот, если ей хоть что-нибудь не понравится. Впрочем, её мордашка не выдавала ни единого недовольства.       — Чудесно!... — она прошептала, но прошептала будто с криком. Вновь ахнула, приподняла голову, заглядывая туда, где их тела соединяются.       Отпустив одну её руку, кин положил её на щёку, приблизился к шее и вновь стал впиваться в кожу зубами. Она провела ногтями свободной руки от его паха до плеча, переползла на спину и заскребла, когда шею стали жечь струи горячего воздуха, а ощущения внизу стали ярче, что её ноги стало чуть сводить. В ухо Деглана полился сладкий стонающий голосок.       Он прижал её бедро к себе, стал работать тазом активнее, когда Томика уже была привыкшей к его движениям. Она дёрнула руку, скрестила запястья. Он обхватил обе руки. Темп участился, удары сердец стали едины.       Точно волк, загоняющий кролика, он вцепился в неё, вжался, шейку скребли острые клыки.       Хлопки стали чаще и хлеще, стоны эльфийки не вполне могли их перебить. Её ножки стало сводить вновь, ступни отделились от пола и разошлись в разные стороны, сводя колени, что препирались под рёбрами.       Он взял её под попку, резко вышел, оставляя секундное недоумение на лице партнёрши. Мир перевернулся, мягкие свежевысушенные волосы стали гладить спину и плечи, Деглан пропал из обзора, под грудью оказалась изнанка плаща. Она упёрлась в локти, он приподнял её под живот, на миг уложив член между ягодиц, придав багрянца щекам девушки. Она не была уверена, что уже готова. Тело прогнулось в пояснице, выпячивая задницу. На тренированной эльфийской булочке сжалась рука, во внутренние тесноты вновь забился мужским теплом.       Он накрыл её, сдвинул копну снежных волос и прикусил холку, стал подавать толчки сзади, всё так же держась за привлекательный зад. Она не могла его увидеть, он наклонила голову, задирая назад, чтобы тот мог хоть краем глаза увидеть часть её личика.       Поступательные, начальные вхождения перешли в более интенсивные, пока вовсе не начались глухие хлопки об ягодицы. Рука резко оказалась спереди, стиснула левую грудь, пока губы впились в шею. Пошла какафония ангельских стонов и грубых шлепков. Дыхание Деглана было тяжёлым, он сдерживался, пытаясь добить её, пока та начинала задыхаться, захлёбываться стонами.       Пронзительный похотливый вскрик ознаменовал конец, прелестное тело задрожало в его руках, он сделал несколько ударов со всей силы, от которых беловласка очаровательно вскрикнула, резким движением вошёл полностью и кончил, положил руку, что упиралась в пол, ей ниже живота, удерживая равновесие лишь коленями. Тепло снизу стало расходиться по всему телу от живота, затем липко и с трудом потекло по ляжкам тонкими ниточками. После ряда спазмов тело стало расслабляться, она довольно выдохнула, ощутила лёгкость и прелесть бытия.       Повернула голову, увидела наконец лицо мужчины и рукой поманила его к себе, прижалась щека к щеке и прикрыла глаза, с губ сорвались облегчённые вздохи, с которыми из неё вышли последние капли возбуждения.

***

             Он сидел на лежанке из их штанов. На плечи накинул пальто, чтобы не касаться стены голой спиной. Она лежала на нём, укрытая чуть выше таза чёрным плащом с серебристым плетёным, но всё же угловатым орнаментом на кайме. Его Деглан тоже забрал из гардероба, но не стал носить и сунул ей в сумку. Белая голова опиралась на его грудь. Девушка массировала его ладонь, гладя ноготками по линиям. Он обнимал её под грудью, припадая губами к макушке. Вспоминая её чуть смущённое, но счастливое, довольное лицо, когда он вышел из неё и лёг рядом, Деглан вдруг подумал, что не помнит, смотрел ли так на него хоть кто-нибудь. Прислушавшись к голосу мира, он ощутил лишь безмятежность девушки и собственную радость.       — Деглан.       — М?       — Помнишь, ты признался мне, что боишься остаться один? — она убрала ноготок с линии на ладони, приблизила руку к своему лицу, поцеловала и приложила к щеке. Большим пальцем он стал гладить её за ушком.       — Да. И я рад, что ты рядом. — он говорил необычайно тихо. Томика ни разу не слышала, чтобы он говорил так спокойно. Даже в самые близкие их беседы до сегодняшнего дня его голос не был таким мягким.       — Я тоже хочу признаться кое в чём. Это не так уж важно, но я бы хотела, чтобы ты знал. Моё настоящее имя — Томинариэль. Томика просто псевдоним. Покороче, попроще.       — Красивое имя, тебе подходит. Гм, а ты знаешь его значение?       — Ох, академик... Да. «Веющая спокойствие».       — Ты его полностью оправдала. Может, я уже говорил, но раз так... Деглан тоже не совсем моё имя. Вернее, это лишь краткая его форма, ничего не значащая. Полное имя — Дэгйэланн, Чёрный Кот на очень старом языке. Похоже, этот символ будет преследовать меня до конца времён.       — Чёрные коты, говорят, к беде. Но ты мне принёс только радость. — он закрыла глаза и, повернув голову, притёрлась щёкой к его груди, будто пытаясь найти сердце.       — Несмотря на войну с демонами, бегство от властей, морских призраков и лихорадку?       — Несмотря на это. Ведь были и другие моменты. Когда мы сидели в Мюнгвидр-Гейтасе, когда вместе рисовали перед Хайнекеном, узнавали друг друга по дороге в Хафтен... И сейчас. Эта минута... Успокаивает меня и мутит бурю внутри одновременно.       — Ха... Ты подарила мне покой в сердце. С тобой боль отступает. — он уже шептал.       — А ты будто напомнил мне, как быть живой. — шептала она в ответ. — Я ведь раньше была холоднее... практичная. Так меня научили. Делай, как будет выгоднее, а не как хочешь. А ты наполнил меня теплом.       — Двусмысленно...       — Молчи!...       Он прижал её к себе крепче, отлип от стены и сбросил гамбезон на пол, плавно улёгся на него с ней, теснясь изо всех сил, чтобы эльфийке хватило места. Она потянула плащ за собой, укрываясь с мужчиной до плеч.       — Я бы хотела, чтобы этот момент не заканчивался.       — Я бы хотел, чтобы он был лишь началом.       — Да, так тоже можно...       Она уткнулась носом в его шею, стала впитывать смешанный аромат дыма и дождя.       — Когда ты кончил в меня...       — Ты не забеременеешь. Мы ведь бесплодны. Разве я не говорил? Хотя даже не будь я бесплоден, я бы мог контролировать этот момент, чтобы ты не ходила с животом.       Он положил руку ей на талию, она запрокинула ногу на него. Другой рукой он прикоснулся к её ладони и аккуратно оплёл. Она крепко сжала руку, не желая отпускать.       — Нан... Вилидна дуэн.       — Нан аух, кьянья.       Хотя пещера под Кас Хенфором не была спрятана, казалось, что нечто отпугивало тёмных тварей от убежища кота и соколицы.