Дайте мне белые крылья.

Так вот, слышишь, сердце уходит в небо

Струны, мысли превращаются в нервы

Боже, на твоих тёплых ладонях

Нам никогда не будет больно...

Операция Пластилин - Мне не больно.

      Его звали. Больше того, его звал Игорь. Единственный человек, к которому ангел привязался. Привязался совершенно непозволительным для ангела образом. Он жил на земле достаточно долго, чтобы знать чувство, называемое людьми любовью. Дима никак его не называл. Он считал, что слово, простое человеческое слово, не способно выразить то всеобъемлющее и всеохватывающее чувство, что он испытывал. Ангелы были созданы для любви, но эта любовь была покровительственная, какую испытывают матери к неразумным детям. Так Она относилась к ним, и так они сами относились к людям. Люди же, давно вышедшие из Колыбели Человечества, выросшие и вытянувшиеся, научились любить иначе. Любить на равных. Люди подняли голову к небу и восстали против Творца. Перестали верить. Игорь не был одним из тех ренегатов, кто отрекся от веры, он никогда ее не имел. Но теперь он звал его, звал ангела.       Дима развернулся так резко, что шедшая сзади женщина разразилась витиеватым оскорблением, когда он задел ее плечом. Он торопился, бежал, марая кеды в грязной воде тротуаров. Мимо длинного забора из бетонных плит. Он почти успел. Гром лежал, откинув одну руку в сторону, а вторую прижав к перетянутому ремнем бедру. Асфальт вокруг ног покрывала противная смесь мокрого песка и крови. Игорь еще дышал, но спасти его не смогла бы даже ангельская сила. Никто не властен над смертью, кроме Создательницы. Он может лишь быть рядом с ним. Дима опускается на колени, не заботясь о джинсах, поднимает голову себе на руки, гладит его по отросшим кудрям. Воздух со свистом выходит из поврежденного легкого. Ткань штанов пропитана насквозь, отчего кажется черной. Игорь выдыхает последний раз.       Кулак врезается в землю с такой силой, что остается внушительная вмятина с расходящимися в стороны трещинами. Дима встает, медленно, будто ноги отказываются его держать. Смотрится в неразбитое окно соседнего здания, надеясь увидеть…он не знает что. Отражение не похоже на него самого, но похоже на Грома. Ангел не может видеть этого. Он бы с радостью остался здесь, такой же мертвый. Что-то склизкое царапается внутри, что-то похожее на…скорбь. Ангелы чувствовали любовь, и, увы, так же остро чувствовали горе, оплакивая каждого, когда-либо умершего.       Идея пришла неожиданно. Безумная, нелогичная, непостижимая. Исполненная надежды. Он сел обратно, взяв бледное лицо Грома в ладони, и впервые за много тысячелетий обратился к Ней:       - Я верно служил Тебе от начала времен и до сего момента. И сегодня я прошу Тебя исполнить единственную мою просьбу. Пусть она будет стоить мне всего – жизни, ангельского сана, даже твоего света, что наполняет меня. Можешь низвергнуть меня, но, умоляю, верни его. Он должен жить. Я хочу, чтобы он жил, потому что люблю его. Не как ангел. Как человек. Я признаю его равным и отдаю Твой дар ему...