Что ты сможешь отдать за то чтоб уснуть

      А однажды в мае он приносит в участок охапку ландышей, белых как облако. В комнатах, душных, прокуренных так что стены уже почернели от дыма, офицеры и офицерки поворачивают на него головы.       Пахнет весной. Все от букета, который как половина большого белого шара, и головки цветов цепляются в нем друг за друга и еле слышно звенят.       Жан тут же отчитывает Дюбуа за опоздание и цепляет из облака веточку. Она дрожит в его руке, и Дюбуа смотрит, завороженный. Пальцы в коростах, сомкнувшиеся вокруг зелени и белизны.       – Дай...       – Чего?       – Дай приколю. У меня булавка есть.       – Завали. Поставь в стакан. У нас труп в озере.       У них и правда труп в озере. Стоит теплынь. На берегу пахнет пресной водой, цветами, весной и, так что щиплет глаза и горло, трехдневным гнилым мясом.       – А Маллен булавку не оставлял?       – Не-а. Они с Виком свалили. У них в озере труп.       – Ну и куда их тогда?..       Жюдит подходит к ним сзади и тянет из стакана еще веточку.       – У тебя петлички нет?       Честер проводит ладонью по пустому клетчатому лацкану, будто бы проверяет.       – Нету.       Жюдит проверяет свой. У нее тоже нет.       Мак уже вплел стебелек в дырки в сетчатой майке.       – За ухо положи.       Жюдит кладет, и цветки с еле слышным колокольчиковым звоном повисают у ее виска. Честер смотрит – и опускает свои.       Из-за двери в будку выглядывает Пидье.       – Господа?       – Слушай, Олдбой, хочешь ландыш?       – Ландыш?..       – Маллен натащил.       Пидье нашаривает у себя на галстуке стальной зажим и протягивает руку. Мак кладет в нее цветы, осторожный. Веточки у него в громадной руке кажутся крохотными.       – Спасибо, офицер.       – Слушай, Олдбой, а у тебя булавка есть?       – Положите за ухо.       – Мне не пойдет.       – Ничем не могу помочь.       Честер тихонько пинает стол рифленым носком кеда.       – Злой ты, Олдбой. Ну ладно.       Он кладет цветы за левое ухо, а за правое сует карандаш. Цветы все еще пахнут весной, зато карандаш – пыльным ящиком и карманом, в котором когда-то было бесповоротно накрошено.       – Доброе утро, офицеры. Строите революционные планы?       Бердяева склоняется чтобы выбрать из облака два стебелька поживее. Для себя самой и для капитана.       Мак отвечает:       – Никак нет, мэм.       – И по какой причине, Торсон?       – Еще не время, мэм.       Честер берет под козырек, хотя козырька на нем нет, есть только ландыши. И стоит он не по стойке "смирно". И вовсе не стоит, а сидит на столе.       – Мы это. Как только – так сразу, мэм.       Она смеривает его взглядом. Хмурые губы ее складываются в подобие ухмылки.       – Что же. Я в вас верю, офицеры. Удачного дня.       Готтлиб в полдень выползает из лазарета чтобы влить в себя еще черной горелой гущи, которая в сорок первом зачем-то называется кофе. По пути он захватывает два стебелька – себе и капитану.       К вечеру на столе у Прайса, в стакане для виски, оказываются три веточки ландышей.       Отдавая ему последнюю, Дюбуа, от которого пахнет весной и покойником, заговорщицки перегибается через стол.       – Vive la révolution.       Прайс не меняется в лице.       – Конечно. И вам доброй ночи, офицер.       Ландыши в сорок первом весь день ходят по рукам, а от букета к закату остается один стебелек. Когда солнце трогает красным пыль на подоконниках и простреливает лучом полутеплый стакан, он уже тяжело, вяло клонится вниз под весом цветов.       Гарри наконец достает из набитого хламом кармана булавку – с перламутровым белым шариком на конце. Она цепляет кожу у него на пальце, но не колет до крови.       Белый на рыжем будет – как светоотражающие милицейские нашивки.       – Ким.       – Нет.       – Да ладно тебе, Ким.       – Вы предлагаете мне идти домой с ландышами на груди? Будучи солийцем в Джемроке? Солийцем в символике РГМ?       Гарри катает веточку между пальцев. Он пахнет весной и трупом, она – только весной.       – Ну да?       Ким фыркает. Пара голов оборачивается на него когда он тихо смеется, прикрыв рукой рот. Морщинки собираются в уголках его глаз.       – Могли бы хотя бы предложить меня проводить.       – А так можно было?       Ким встает, расправляя оранжевый воротник.       – Можно.       Руки у Гарри немного дрожат – дрожит и булавка, и усталый от тепла ландыш. Он хочет прошептать:       – Vive la...       Но не успевает – рука в перчатке накрывает ему рот.       Они целуются как мальчишки и до дрожи в коленях – сначала в углу гаража за Кинемой, а потом еще раз, на лестничной площадке у Кима. А потом еще раз. И еще.       Жан возвращается в участок уже после заката, разобравшись с телом и тоже отмеченный белым – и белой булавкой, и тремором в узловатых пальцах, наколовших ее.