Purple Days / Пурпурные дни

Джоффри шагал вдоль улицы Стали, прислушиваясь к стуку молотов. Это была мощная мелодия, постоянное перестукивания металла по металлу, ритм, вырастал из обычного битья молотов, которое переплетался с подобными звуками и становилось чем-то большим, чем сумма своих составляющих. Улица выглядела так, словно вот-вот взорвется от людей. Толпы выходили или заходили в здание, неся необработанную руду в печи, что возвышались над горизонтом, окрашивая небо дымом в черное. Дым воевал со штормовыми облаками, черное боролось с серым, угольное пламя — с пробирающим до костей холодом. По эту сторону улицы Джоффри увидел мастерскую, обитую ткачами; колеса вращались, щелкая, словно оголодавшие бобры возле хрупкого деревца. Женщины уносили прочь корзины с униформой, кипы за кипами, крашенной пурпурной краской. Составляли вместе сотни корзин, наполненных униформой для легионов Вестероса. Вращения колес добавляло своим гудением определенный акцент к биению молотов, наслаиваясь сверху и вливаясь в Песню. Джоффри подумал, что выбор цвета оказался ошибочным. Форма должна была быть темной, с оранжевым оттенком; то есть самым дешевым и самым простом для массового производства тип красителя. Слизь Мопонго была родом с Летних островов, но хорошо росла и в местах с другим климатом… а после обработки тройным прессом, сделанным по и-тийскому образцу, производительность производства красителя должна была бы превзойти результаты даже тирошийских мануфактур… Ниже, в гавани, он заметил немалый флот; й-тийськие торговые корабли с парусами, пересеченными бамбуками, лебединые корабли и багровые браавосские галеры, галеоны из Простора, Долины и Узкого моря. Они переполняли залив, перевозя припасы и людей; тысячи портовых докеров суетились словно муравьи, говоря и таская грузы. Эти звуки вызывали у Джоффри какое-то странное умиротворение. Это было не тихое созерцание в тени чардрева, однако оно все же кое-как помогало в релаксации. (Докер — это портовый грузчик) Было что-то существенное, нематериальное в человеческом труде. Ленивая ругань и крики указаний, быстрые разговоры и скрипение повозок. Пыхтение и ворчание при поднимании ящиков и переноске инструментов. Звуки людей, работавших над чем-то, чего не могли полностью постичь. Над чем-то, чего они не могли увидеть или коснуться, однако все равно одновременно чувствовали. Протяжное неумирающее гудение навевало покой, добавляя очередной слой мелодии к песне и усиливая ее насыщенность; своеобразно усиливая качество, которое он ощущал самим нутром. Джоффри некоторое время провел так, прислушиваясь у ударам молотов по крицы; и мелодия была постоянным спутником, когда он зашел к одной из кузниц. Оказалось, что там его уже ожидали раскаленная печь и молот с наковальней; юноша взял в руки пару щипцов, в которых уже был зажат кусок металла. Тепло печи окутывало парня; ядро палящего зноя, словно заполняло все вокруг, придавая сил. Он начал ковку; удар по металлу вливался в общий окружающий ритм; низкочастотный бас придавал мелодии четкой ритм. Таким образом юноша руководил изменением течения песни, усиливая ее яркость с каждым новым ударом. — Это будет мощная перемена, которую ты принесешь своим землям, — сказал капитан Шань, сидевший сбоку у горнила. Беззаботный разведчик носил свой старый длинный патрульный доспех: песчано-серую кожу под чешуйчатой броней, длинный плащ развевался вокруг него с порывами ветра. Серый песок потустороннего мира все еще высыпался из доспеха, поскрипывая между соединений. — И необходима, друг мой, — сказал Джоффри, ускоряя ритм; мелодия набирала темп, пока он колотил по металлической полоске мощными ударами. — Я недавно размышлял о том, что ты мне сказал, тогда, в Серой Пустоши. — Это всегда несет толику опасности. Мы же не хотим, чтобы твои мозги превратились в месиво из-за синдрома потустороннего мира, не так ли? — спросил Шань, ухмыляясь, как дурак, которым он и был. Джоффри что-то буркнул, улыбнувшись, сделал паузу в ковке и поднял тот кусок металла на уровень глаз. Сталь была раскаленная, лицо ощущало жар, пока он медленно вращал ту полосу вдоль оси, осматривая качество. — Я считаю, что есть что-то… присущее человеку, — сказал он, снова кладя металл на наковальню и снова подымая молот, — Всем людям. Пятнистым. Крылатым. Мохнатым. Вестеросцам и Эссосцам, — сказал юноша, изменяя ударами форму по своему желанию. Архимейстер Бенедикт часто повторял мысль о странной дуалистичности кузницы. Спокойный анализ и страстное создание. Ярость и терпение. Искусство и наука. — Маленькие огоньки, — напомнил Шань, улыбаясь, — да хоть и маленькие, да как они ярко сияют. Джоффри также улыбнулся: — Меня преследует чувство интуиции. Это уже чувствуется знакомым, словно старый друг… убеждение, что мы все являемся чем-то вроде необработанной руды, так сказать, — сказал он, сосредоточившись на ритме ударов тяжелым молотом. Дым печи отравлял органы чувств, заполняя ноздри запахами масла и металла, угля и кожи. — Мы были закопаны глубоко в землю, одинокие и никому неизвестные, но нас в конце концов выкопали наружу, — продолжил юноша; окружающая мелодия усиливала свою громкость, ибо призрачные кузнецы по всему городу просыпались, брали молоты и присоединялись к ритму. Кланг. Удары звенели в унисон с его собственными. — А теперь нас ослепляют солнечные лучи. Ветры со всего мира обвевают прохладой. Мы проснулись и увидели правду за пределами шахты, прииска; мы увидели звезды и всю правду мира, — молвил Шань. Кланг. — Ужасающую правду. Всепоглощающий звон, — добавил Джоффри; струйка пота потекла по лбу, когда он изменил захват щипсов, — Но мы уже не можем быть рудой, только не под звездами, что смотрят на нас, — сказал он, глядя на холм Эйгона, и опустил металлическую полоску в ведро с водой. Крепость рассвета доминировала над горизонтом, высоченные башни из черных камней затеняли город. Позади крепости стояли ее сестры: пять крепостей на пяти холмах. — Ты перекуешь их по собственному образцу и подобию, — предположил Шань, разглядывая десятки легионеров, что носили черные доспехи под Крепостью Рассвета. Они были простыми людьми Королевской Гавани, суровыми на вид, и они двигались, словно рыцари перед битвой. Звуки пиления эбеновой древесине на лесопильнях жужжали в отдалении, добавляя низкое постоянное жужжание к ритму песни, пока люди надевали доспехи и вооружались. Кланг. Кланг. — Не по собственному образцу, — сказал Джоффри, — Я превращу своих людей в то, чем они и должны быть, Шаня. Старый порядок не устоит против приближения ночи. Грохот молотов становился все более бешеным, когда Джоффри снова бил по тому куску металла, размеренно поднимая свой молот. Он уже и почти подзабыл, каково это — орудовать таким мощным инструментом, чтобы не убивать, а творить. Кланг. Кланг. Кланг Симфония стала усиливаться, ритм переполнял его изнутри, словно пьянея молодым вином. — Нет. Если человечество желает выжить, чтобы свет сознания продолжал свое существование и дальше после этой эры, то мы должны перековать себя самих во что большее. Это здесь, Шань, сейчас и везде, и оно базируется на самой сути того, как мы познаем мир, — сказал он, глядя на искры, что вылетели из-под молота словно маленькие молнии при каждом ударе. — Оно таится в каждом музыкальном произведении, в каждом произведении искусства. Ты создаешь это в каждом инструменте. Ты смакуешь это в каждой порции еды. Ты слышишь это в каждом крике экстаза. Ты заглушаешь это, когда убиваешь. Юноша нашел тот ритм, которого искал, ритм песни ласкал кожу словно прикосновение полузабытой любовницы; как всеохватывающий экстаз. — Существование, Шань. Само существование и опыт, — добавил он; последний удар молота подсветил город искрами словно новорожденное Солнце. — Мы не просто созерцаем Космос… Мы и являемся Космосом, — сказал он, швыряя молот и щипцы. КЛАНГ. Звук падения молота на мраморный пол доминировал в сознании, песня на мгновение стихала, словно браавосский оперный маэстро, делавший короткую паузу; оркестр замолчал на мгновение, прежде чем начать исполнение основной части произведения, приближая финальную симфонию. Он поднял раскаленный металлический предмет голыми руками, забыв про наковальню и печь, разглядывая свое творение. Внимательные глаза придирчиво осмотрели прут по всей длине; он был сделан из чистой меди, по которой змеились проблески оранжевых огоньков, сияя под лучами новорожденного Солнца. — Чем они и должны быть, Шань. Не руда, а слитками чистейшего металла. Маленькими огоньками, которые объединятся в один огромный костер, который будет нашим ответом звездам в небесах. Мы будем достойными. Погибнем, или победим, но мы будем достойными… — Ради Рассвета, — сказал Шань с ласковой улыбкой на устах, пока кровь стекала из угла рта, а посередине нагрудника появлялась красное пятно. — Ради Рассвета, старый друг, — согласился Джоффри, улыбаясь, и закрыл глаза. --- Сон нежно баюкал его, медленно отпуская сознание и уложив его на землю. Сначала он почувствовал свою спину, спазмированные и напряженные мышцы. Они до сих пор еще не привыкли ко сну на твердой поверхности. Потом появилось ощущение рук и ног сбоку, твердых и окоченевших. Голова ощущалась легкой, глаза почти нетерпеливо открылись под нежными солнечными лучами. Свет просачивался сквозь потертости в ткани малого походного шатра, купая тело в желтом сиянии. Отдаленное жужжание проникало в уши; поблизости начинались и прерывались разговоры. Они следовали песне, хотя и сами этого не осознавали, меняя ее, пока она меняла их. Он мог слышать приглушенное отдаленное щелканье Молотов; караванные кузнецы видимо снова тяжело вкалывают, ремонтируя королевскую карету. Из уст сорвался протяжный вздох, сон до сих пор вращался в памяти, когда он закрыл глаза. Уж давненько ему не снился Шань. События в крепости рассвета и война, которая там бушевала, происходили так давно, как будто все произошло с другим человеком. Человеком, побежденным и избитым, что посмотрел в глаза конца всего сущего и плюнул в них в ответ. Человеком, что выбрал смерть с молотом в руке вместо жизни в стыде. Человеком, испуганным и сломанным, которого держали на ногах только дружба и уважение братьев по оружию, которым не было дела до его происхождения и цели существования. Человеком, искавшим истину как пророк, покинутый своими богами. Джоффри уже не был тем человеком. Он не был Командиром рассвета. Также не был ни моряком, ни капитаном. Не был безудержным исследователем и путником, затерянным в отдаленных джунглях. Не был ученым мужем из Цитадели, и явно не был художником. Он прожил так долго, примерил столько разных личин, пережил столько разных надежд, страданий, мечтаний и ужасов… Иногда он задумывался, кем из тех персоналий он был на самом деле. Какая идентичность была правдой, а какие были ложью. На самом деле, он был никем из них всех и всеми ими одновременно. Королем и генералом. Ценителем и авантюристом. Ученым и мечтателем. Он был Джоффри, и сегодня он покажет очередной группе людей, кем они должны были бы быть на самом деле. Сегодня он будет Командиром. Юноша еще чуточку вслушивался в звучание песни, позволяя сознанию купаться в ней еще с мгновение, пока не придет определенное время. Глаза уставились ко входу в палатку за мгновение до того, как Баррет открыл его. Бывший красный плащ сглотнул слюну, глядя на него еще с секунду, прежде чем вернуть уверенный вид. — Они готовы, — сказал он. — Знаю, — сказал Джоффри. --- — Стройно! — прорычал Баррет. Оливар немедленно выпрямился; алебарда примостилась у правого бока, плечи выпрямились, подбородок поднялся. Прошло чуть больше недели со времени проезда королевского каравана сквозь Близнецы на своем пути на Север. Оливару Фрею казалось, что с тех пор прошли годы. Его отряд из десяти воинов также выполнил приказ; скрежет доспехов и грохот алебардами о грунт где-то с секунду царили на этой малой поляне у дороги. Десяток крестьян, закованных в такие же кирасы с кольчугами, как и он сам, потомок могучего дома из Речных земель. Еще несколько дней назад эта мысль развеселила бы его… теперь он лишь мысленно надеялся, чтобы они хорошо отполировали свои доспехи. Потому что если что нет, то даже прямое вмешательство матери Небесной не спасет их от гнева Оливара. — Новобранцы! — закричал кронпринц. Он появился с правой стороны, шагая неторопливой походкой, наряженный в такой же самый доспех, как и остальные солдаты, однако вороненый и с плащом. Дизайн табарда действительно был далек от геральдики Баратеонов Королевской гавани; он изображал Руку короля, сжатую в кулак, серебряную на белом фоне. Оливар сдержался, чтобы не скривиться, и проследил за походкой принца, мысленно ругая свой шлем, ограничивавший зрение, когда принц внезапно исчез из виду. — Я знаю, что вы тяжело тренировались, но то, через что вы уже прошли, даже не может считаться подготовкой к тому, что вас ждет впереди. Вы еще не гвардейцы, потому что еще даже не знаете, что это значит — быть гвардейцем, — сказал он, вновь появившись в поле зрения Оливара. Принц задумчиво шагал, держа алебарду на плече, одна рука постоянно держалась между бедром и рукоятью меча. Оливар знал, что это такое — быть гвардейцем. Это означало бесконечную муштру, которая дополнялась дополнительными бесконечными тренировками, а вдобавок-еще и бессмысленным бегом и глупым маршированием. — Вы еще не знаете, каково это, быть гвардейцем, потому что это кое-что такое, чего вы и не можете знать в принципе. Это нечто такое, что сидит внутри. Оно сидит в костях. Понятие, которое нельзя выразить словами. Убеждение, которое вы, надеюсь, в конце концов осознаете. — Новобранцы, сегодня будет тяжелый день, — добавил он, ставя алебарду копьем на землю. Джоффри любил бессмысленную болтовню, которая не имела абсолютно никакого смысла, но Оливар обнаружил, что почему-то испытывает интерес выявить, что же именно его проклятый сюзерен считает тяжелым днем. Тяжелым считалось повторение привычной муштры со «своими» людьми от рассвета до сумерек, с одним перерывом на какие-то полчаса. Тяжелым считалось просыпания в ту же самую ночь для маршировку по кругу под сдержанный смех Красных плащей, что караулили в ночной страже. Тяжелым считалось чистка и полировка своей алебарды и доспеха всякий раз, как там появлялся намек на грязь. Тяжелым считалось тренировки ударов алебардой, пока руки сами отказывались двигаться дальше. Он услышал, как где-то сбоку Ланселя перехватило дух. Итак, еще хуже, подумал юноша, пытаясь подготовить себя к чему-то неизбежному. На этот момент, уже познакомившись с методами принца, он предполагал, что неизбежным будет какое-то издевательство. — Сегодня вы будете выкладываться на полную. Сегодня вы будете убеждать самих себя, что находитесь лишь на шаг от смерти. Сегодня вы будете умолять о смерти, — пообещал принц. Он шагал мимо них, держа спину прямой, сложив руки за ней и оглядывая свое войско. Его словно окружала своеобразная мантия молчаливого достоинства, что требовала от всех присутствующих внимания, не смотря на то, чем человек занимался еще секунду назад. Каждый сержант стоял впереди своего подразделения на обочине Королевского тракта, и шум королевского каравана уже заглушал звуки соседнего леса. Видимо король сейчас просыпается, однако Оливар безжалостно притушил укол зависти. Те дни, когда он имел привилегию спать и после рассвета, просыпаться прямо перед завтраком из теплой еды, не имея впереди проклятой разминки… эти дни уже казались подзабытой детской мечтой. — Сегодня вы вплотную подойдете к пределу собственных сил… и если на самом деле хотите стать гвардейцами, то сегодня вы преодолеете тот предел, — продолжил принц, застыв на месте с широко расставленными ногами, — Сегодня предполагается, что королевский караван проедет небольшое расстояние, прежде чем остановится на обед, — сказал он, откинувшись назад на каблуках со слегка маниакальной улыбкой, которая немного стала мягче. — И сегодня мы должны перегнать их. — Дерьмо. — Что вы сказали, сержант Райккер? — воскликнул принц. — Ничего, Командир! — резко ответил тот. — По-моему, это прозвучало как заинтересованное ворчание. Если вы так полнитесь энтузиазмом, то ваше подразделение станет во главе колонны, — сказал принц, снова двинувшись вперед. Ренфреда люди застонали позади своего командира. — Так точно, Командир! — бесстрашно воскликнул Ренфред. Почему все эти сержанты такие жополизы? И это после всего, что этот сукин сын причинил нам? Просто потому, что он принц Семи Королевств? Да не может такого быть, Уиллард Мутон дал бы в нос даже королю, если бы тот унизил его достоинство, и в жопу все последствия. Фрей пытался обуздать черта, что шептал на ухо, заставляя подавить Ренфреда Райккера с его придурковатым выражением лица, который ожидал следующий приказ принца. Их самозваный «Командир» не одобрит такое действие, но на этот миг Оливар уже едва сдерживался, чтобы не взорваться. Он застыл неподвижно, словно статуя, ненавидя себя самого за это. — Это будет быстрый марш без остановок, вы будете идти в полном доспехе и нести с собой походное снаряжение по пересеченной местности. Будете следовать за кольями с привязанными цветными лентами, которые Пес великодушно разместил на вашем пути, — сказал принц, чьи глаза вдруг приобрели серьезное выражение. Можно было сказать, что они словно обострились, взгляд напоминал натянутую струну, готовую порваться от напряжения. Запахи от походной Караванной кухни было трудно игнорировать. Аромат свежевыпеченного хлеба и жареного бекона странствовали среди присутствующих воинов, чтобы улететь дальше на юг с утренним бризом. Этого хватило, чтобы Оливар начал сглатывать слюну. Запах был далек о крекерах и валеном мясе, которыми их кормили на завтраке… и вчерашним утром, и позавчерашним также. — Если хоть какой-то представитель вашего отряда не сможет перегнать королевскую карету, то все ваше подразделение будет тренироваться вплоть до сумерек, и в ближайшем будущем вы не сможете гордо называться гвардейцами. Меня не волнует, если кто-то из вас свалится в бездонную пропасть, исключений не будет! — уже кричал он, — И если по прибытию будет недоставать хоть одного предмета доспехов, снаряжения или — отца Небесного вашей алебарды, тогда вся центурия будет бежать обратно в поисках утраченного. Все все поняли?! — Так точно, Командир! — закричал Оливар, в унисон вместе с более чем пятьюдесятью воинами и их сержантами. — Тогда идите уже! Вперед! — приказал принц, и Оливар почувствовал, словно какой-то призрак вселился в него. Он инстинктивно обернулся, приказывая своему отряду из простонародья. Один из той десятки — Клинт на мгновение запоздал по сравнению с остальными, когда они выстраивались к маршу. Оливар тут же подошел к нему. — Смотри вперед и держи алебарду на плече! Скорее! — он закричал на урода. Клинт оглянулся назад с намеком на ненависть, прежде чем издать приглушенное: — Так точно, господин. Подонок, подумал Оливар. Кузены дома считали его добряком. Но в течение последней недели Оливар обнаружил, что все-таки имеет глубоко в сердце всепоглощающую ненависть к роду человеческому. — Двигаемся легким бегом! — завопил он, и вскоре и сам двинулся вместе со «своими» людьми; кучка простолюдинов говорили про себя проклятия и отводили глаза, пока маршировали возле него. Отряд Ренфреда двигался во главе колонны, четко шагая впереди отряда Уилларда и отряда Тирека. И с полной комплектом по пересеченной местности, думал Оливар, высчитывая вес, что нес каждый воин. Все это выглядело скверно, в зависимости от того, как далеко придется двигаться. Отряд Ланселя двигался сразу перед Оливаром, и потомок Фреев чуточку ускорился, чтобы догнать его. Каждый сержант маршировал сбоку от своего подразделения, пока колонна солдат растягивалась словно металлическая змея, с Джоффри во главе колонны. Они двигались мимо арьергарда королевского каравана, и Красные плащи и штормоземцы, лениво шли там, даже не скрывали хохот, когда поблизости прошел принц, даже не взглянув на них. Самовлюбленные придурки, думал Оливар. Он мог бы поставить деньги, что те ленивые дураки проигрывают любому из несчастных его отряда. Уверен, что они годами не работали физически, подумалось. Видимо и вообще не понимают понятия «тяжелая работа». Боги, да в каком же плачевном состоянии будет и он сам после четырех лет такой службы? Ведь ноги уже почти отваливаются. И это только за каких-то полторы недели! Он порывисто покачал головой, потому что сейчас не было свободного времени для отчаяния. — Эй, Лансель! — буркнул Фрей, стараясь не отпустить алебарду. «Никогда не бросай оружие» было одним из первых уроков, что принц учил его и созданный отряд. — Прекрасное утро для прогулки, да, Оливар? — молвил Лансель, когда Оливар сравнял скорость шествия с остальными сержантами. Проклятый дурак как будто веселился из-за этого всего. Подразделения перешли на бег, когда вошли в соседний лесок, оставляя ленивый королевский караван и проклятую королевскую карету позади. Лансель и остальные воины в отрядах имели красные ленты, связанные на предплечьях; другие сержанты были непривычно сдержанны в объяснении значения этих отличий. Это заставляло юношу чувствовать себя посторонним, его самого и его людей в целом. — Мы вчера маршировали кругами вокруг каравана в течение целого дня! А теперь при… Командир решил так поиграть? Он желает нашей смерти?! — спросил Оливар, бегая трусцой в быстром темпе, держа алебарду на плече обеими руками. Условия службы выглядели такими заманчивыми, там, в Близнецах. Присоединиться к «гвардии» выглядело очевидным выбором с такой большой выплатой в конце. Кроме того, жить и изучать науку войны у наследника Семи Королевств в течение четырех лет… это должно было бы стать простым путем к посвящению в рыцари… Рыцари. От этой мысли хотелось кричать. — Спокойнее, Оливар, — сказал кузен королевы, косо приглядываясь к нему, — Ты и твои люди, Вы сегодня хорошо себя чувствуете? Утром позавтракали? — Ага, за ними кто-то хорошенько приглядывает. Один добрый сержант, с которым ты сейчас говоришь, — сказал он. Боги, сейчас не мешало бы немного поспать. Лансель улыбнулся с пониманием, качая головой: — Сначала все кажется трудным, сержант. Но потом… — Лансель сделал паузу, переведя взгляд вдаль, прежде чем вдохнуть на полную грудь, — Потом все станет на свое место. Обещаю. Оливар нахмурился, минуя валун, а сам путь становился все уже; связанные лентой колья вели их все дальше в чащу леса. — Ты так это говоришь, словно уже бывал в такой ситуации, — сказал он. — Мы все прошли через это. Командир повторял такой марш всякий раз, как к центурии присоединялся отряд новичков. Уиллард прошел через испытания за пару дней до нашего прибытия в Близнецы. — Мать Небесная, сжалься над нами… — это объясняет, почему его отряд выглядел словно живые мертвецы, — Почему же тогда никто из вас и словом не обмолвился об этом? — спросил он. Они уже не питались вместе с остальными дворянами, потому что, конечно же, их сумасшедший сюзерен отдавал предпочтение совместным обедам с простолюдинами. Если по-честному, то Фрея на самом деле это не должно было бы задевать, ведь он немало раз потреблял пищу вместе с простонародьем в Близнецах, по той или иной причине, но сегодня все начинания Джоффри воспринимались как попытка вырвать больной зуб. — Командир все время напоминал нам, чтобы мы держали языки за зубами. Я и Тирек вообще-то были первыми; всего через пару дней после выступления из Королевской Гавани… Боги, кажется, что это было вечность назад. Ренфред присоединился к нам через четыре дня, если не ошибаюсь, — сказал Лансель. Каждый сержант руководил отрядом из десяти человек, неся за них полную ответственность. Они тренировались вместе, питались вместе и спали вместе. «И если один из вас умрет, то вы все выкопаете могилу», как в конце речи добавил принц, вызывая появление мурашек на спине Оливара. Он узнал, что принца характеризовала определенная… напряжение, когда впервые встретился с ним в зале старого Уолдера. Если бы тогда Оливар знал… — Лучше возвращайся в свое подразделение. Первый марш всегда является самым трудным, — сказал Лансель с непривычно торжественным выражением. Оливар кивнул, сбавив скорость, чтобы сравниться со «своим» отрядом. Видимо они уже приближались к перешейку, потому что земля под ногами выглядела чрезмерно увлажненной, поросшей тростником и травами. Окрестные леса также постепенно редели, полноценные деревья постепенно сменялись переплетенными лозами, что составляло идеальную гармонию с изменением настроения Оливара. Десять членов его отряда молча бежали трусцой возле него, словно упрямые ослы. — Следите за своими шагами, потому что можете подвернуть голень, если не будете осторожны, — сказал он. Они что-то пробурчали согласно, и Оливар почувствовал иррациональный приступ гнева. Потому что воины отреагировали точь — в-точь, как он сам-на слова Командира. — И шевелите ногами! Будь я проклят, если какой из вас отстанет. Мы не будем вкалывать до ночи, пока другие отряды будут спать как младенцы в колыбели! — рявкнул юноша с глубоким убеждением. Воины словно разделяли это ощущение, прибавляя еще скорости, хотя путь перед ними становился все тяжелее; невысокие уступы и поваленные стволы начали появляться на тропе. От этого Оливар еще более бесился. Если проклятый «Командир» считает, что может сломать меня, то его ждет неожиданность… … Шаг… Шаг… Шаг… Шаг… В поле зрения появился небольшой ручей, сапоги продавливали грязь, выныривая наружу с грязным илом, который вонял, словно ночной горшок старого Уолдера. Но Оливар на это не обращал внимания. Каждый новый вздох ощущался как удар ножом под ребра прямо в легкие, и все же он млел от наслаждения после каждого того укола боли, как никогда в жизни; ибо каждый укол боли был благословением, блаженной порцией свежего воздуха. Драгоценный воздух пьянил сильнее, чем выдержанное вино, хмелило сильнее даже крепкий бурда, которую однажды ему смешал кузен Вендел, когда он взял его гулять по северным деревням… во времена, которые теперь казались прошлой жизнью. Ноги сами перепрыгнули через очередное опавшее дерево, а глаза впились в кол с привязанным куском зеленой ленты. Каждый цвет должен был бы что-то значить относительно прогресса их марша… сейчас это были лишь глуповатые куски цветной ткани, указывавшие маршрут. Как что-то столь ценное может быть таким общедоступным? Как он мог быть таким слепым, что вообще не обращал внимания на драгоценный воздух? Как, когда каждая задержка со вздохом грозила легким Оливара гореть изнутри? Если бы он выпил дикого огня, это чувствовалось бы похоже? Оливар осознал, что бежит в одиночестве. Он вздрогнул, почти поскользнувшись, и едва не пронзив тело об вывернутое корневище. Подразделения растянулись вдоль как струны; юноша мог бы догнать последнего новобранца Ланселя в каких-нибудь двадцати шагах впереди себя, который только что свернул у здоровенной ивы. Это означало… Он обернулся и обнаружил, что перегнал «собственный» отряд на немалое расстояние. Они выглядели полумертвыми, едва-едва дрыгая руками, пока продвигались с опущенными головами; алебарды расшатывались над ними словно рога какого-то опьяневшего оленя. Мы не справимся. Мысли о том, что он станет объектом фальшивого разочарования Джоффри, было достаточно, чтобы вывести его из ступора — Поддерживайте темп! Ну же! — он закричал, замедляясь, и поравнялся с первым воином из своего отряда. Голос Фрея звучал глухо, а горло нещадно жгло. Вода превратилась в болезненное воспоминание, которое лучше не поднимать из памяти. — Да, сержант! — молвил тот. — Молодец! — сказал Оливар, пропуская запыхавшегося рекрута мимо себя, — Ну давайте, скорей! Каждый ваш шаг приближает вас к финишу! — добавил он, когда еще трое воинов пробежали мимо него, скорость бега стала на толику больше, чем до того. Он не знал, где и нашел силы, чтобы снова заговорить, но с момента того испуга Оливар обнаружил, что уже не может остановиться. — Шевелитесь, рекруты! Вы хотите, чтобы в задницу граненый Командир вас пожалел?! — закричал он, когда добрался до тыла своего отряда (а одновременно и тыла всей центурии). Один из тройки воинов в конце скривился, сплюнув комок слизи: — Да пошел он в жопу! — воскликнул мужчина, ускоряясь. Здесь, среди этих мужчин, никто не боялся, что может обидеть принца Семи Королевств; такое редко случалось в группах обычных воинов, будь те дворянами или простыми людьми. Если по правде, то ругательство Командира в относительной приватности отряда стало сокровенным удовольствием для них всех. — Тогда не отставай, Роббен! — сказал Оливар, подстраивая свой бег к их скорости, — Как насчет тебя, Галв? Хочешь дальше таскать на себе доспех и тогда, когда мы добежим?! — Нет, сержант! — воскликнул Галв. Он был помощником пекаря возле замка Дарри, прежде чем обменял собственную свободу на семь адов. — Хочешь сидеть с голодным пузом, потому что там даже хлеба не останется, когда мы прибежим с такой скоростью?! — закричал Оливар; в груди запекло чем-то горячим и красным. Что это на него нашло? Настроение резко изменилось с почти хмельного ступора на убийственную ярость менее чем за минуту. Боги, как мне надоело это все дерьмо. — Нет, сержант! — сказал Галв. — Так на какую еду ты рассчитываешь, когда нас перегонит та долбаная карета! — закричал он. — Ни на какую, сержант! — воскликнул Галв. Раньше он был слегка толстоватым, в день, когда Оливар встретил его, и они собирали отряд для принца, что сейчас далеко отсюда. Теперь солдат выглядел таким же, как и остальные. — Ты этого хочешь, новобранец?! — Нет, сержант! — То почему ты, черт возьми, замедляешь все подразделение?! Галв прибавил скорости, вслух пыхтя и держась рукой за грудь слева. Оливар уже собирался покоситься на Клинта, когда осознал, что воин сам ускорился вместе с Галвом и Роббеном. Он скривился, придержав язык за зубами, но Клинт и сам повернул голову, глядя на командира. — Ну давай, скажи уж, ты ведь и так собирался это сделать, — рявкнул тот. Оливар качнул головой: — Какая у тебя гребаная проблема, Клинт? — спросил он, подбегая вплотную к солдату и высвобождая алебарду из сплетения ветвей, которое задел ненароком. — В самом деле? Именно… здесь… — запыханно пробормотал Галв, держась за бок. Они наполовину пригнулись, и пробежали сквозь чащу сломанных ивовых ветвей, отбивая в стороны длинные зеленые побеги, которые с щелчком ударяли по теперь уже грязным нагрудникам. Отчищать их будет еще тем адом. Клинт побагровел, отбивая ивовые ветви широкими замахами алебарды. — Может мне просто надоела твоя насмешка, сержант, — сказал он. Мужчина сделал очередной глубокий вдох, когда они выбежали из-под целого леса свисающих ветвей, — Может я уже устал от тебя и как ты ведешь себя, словно мы твоя собственность, — добавил он. Оливар аж остановился, его лицо покраснело и он зарычал: — И ты, и остальной пятый отряд находитесь под моей ответственностью. Если кто-то из вас посрет не там, где надо, то кожу Командир будет снимать именно с меня! — И все же ты тоже… — сказал Клинт, делая перерыв на очередной вдох, — …Запыханно бежишь вместе с нами. Ты не лучше нас, так что прекращай шпынять нас всех, как своих слуг. Ты всего лишь пешка, которую Уолдер Фрей решил отдать как подарок командиру. Минус один голодный желудок в обмен на королевскую благосклонность, — закончил он. У Галва и Роллена перехватило дух, и не от истощения. Оливар чувствовал себя так, словно ему только что влепили пощечину — нет, точнее чувствовал, будто ему только что всадили под дых, полностью перекрыв доступ воздуха. На этот раз урод зашел слишком далеко. — Ты готов подтвердить это чем-то более весомым, чем словами? — спросил Оливар, угрожающе тихо. — Сегодня вечером, когда Командир пойдет отдыхать. Где — то здесь поблизости непременно должно быть неприметное место, где я сосчитаю тебе все зубы, — пообещал Клинт. Драки были строго запрещены. Но Оливару было наплевать. Что Командир сможет ему поступить? Заставит вкалывать еще труднее? — Мы еще увидим, кто кому зубы сосчитает, — сказал он с наслаждением. Клинт Риверс скривился, сжав кулаки. Они продолжили бег, стараясь не свалиться в неглубокие рвы вдоль тропы; дорога начала спускаться вниз. Уже хорошо познакомившись с местной географией, Оливар думал, что вскоре придется вскарабкаться на очередной склон. Однако бурлящая ярость, что кипела в глубине груди, заставляла его и дальше бежать, а нетерпение перед дракой подпитывала силы. … Шаг… Шаг… Шаг… Шаг… Каждый шаг приближал их к окончанию этого безумия. Этой агонии. Они начали сплачивать членов их небольшого отряда; отсталых рекрутов, которые уже не могли двигаться в полсилы под взглядом Оливара. Ни один из них уже давненько не видел хвоста отряда Ланселя… и это означало, что они сильно отстали. Но мысль вызывала странную пустоту, которая заставляла Оливара хмуриться и ускорять шаги. — Не останавливайтесь! Крепко держите алебарды! — кричал он, держась за нещадно болевший бок. Каждый вздох был медленнее предыдущего, но они уже близко, уже приближаются к финишу, который должен быть недалеко. Интересно, сколько времени они уже бегут вообще? Мышцы Оливара уже даже не горели от боли, они просто болели с какой-то пустотой, даже хуже, чем просто боль. Дыхание стало мелким и прерывистым, каждый вдох вызывал к уколам в горле, так как будто частички плоти пытались выбраться наружу из тела, как те проклятые ленты-указатели. Он почувствовал, что вот-вот упадет в обморок. И в тот же миг начался подъем кверху. … Шаг… Шаг… Шаг… Шаг… У Оливара непривычно гудело в голове, и он заставлял самого себя делать каждый следующий вдох, утоляя протяжные уколы боли с каждой стороны. Как бы скупым ни был его отец, но все же юноша вырос в состоятельной семье. Он с детства должным образом питался и лично познакомился со строгими требованиями мастера-над-оружием, которого он — довольно иронично, как на это время — считал скорее привередливым и жестким. Бойцы его подразделения не разделяли такого опыта. Прямо впереди него — Галв схватился за живот, замедляя бег. — Продолжай двигаться! — прохрипел Оливар; в горле пересохло. Галв скрутился на мгновение, прежде чем выблевать завтрак; он оперся на ствол каштана, чтобы не упасть, другой рукой вонзив алебарду в землю. Юноша опасно расшатывался, пока остальные отряды пробегали мимо него, выкрикивая слова поддержки. — Ну давай, Галв! Никто не должен отстать! — рявкнул Оливар, хватая воина за плечо и таща его вперед. Галв едва держался на ногах, перегнувшись в другую сторону, прежде чем снова выблевать. Он склонил голову, чувствуя головокружение, пока Оливар пытался сдержать его. — Нам нужно продолжать, должны добежать! — проревел командир прямо в лицо солдату, стараясь, чтобы тот понял. Галв кивнул, крепко ухватив алебарду обеими руками, и овладевая собой, увеличив скорость, не смотря на куски пищи, что прилипли к нагруднику. Подъем становился круче, колени начинали гореть огнем, и все больше и больше рекрутов выблевывали завтрак. — Скорее! Вперед! Не останавливайтесь! Наверстаем в лагере, ограбим поваров! — кричал Оливар, хотя и не знал, как до сих пор может кричать. Грудная клетка болела так сильно, что он едва мог произносить слова. Фрей толкал и тащил за собой отстающих бойцов подразделения, давя на них, чтобы хоть немного ускорять. Они уже приближались к финишной линии. Вот что означали желтые ленты, он был в том уверен. Люди хрипели и пыхтели, приглушая лесные звуки, птицы разлетались во все стороны, когда слышали стон и крики боли. Наплечники расшатывались при каждом новом шаге, и Оливар заметил, что именно Клинт отстал позади, едва передвигая ногами и уронив алебарду на землю. — Ну давай, Клинт, — сказал Оливар, так громко, как только мог. Это прозвучало словно приглушенный шепот. — Не могу, — прошептал Клинт в ответ, выблевывая желчь по нагруднике и дальше замедляясь, — Скажи ему, что я не могу, передай, что я освобождаюсь, — сказал он. — Ты не можешь освободиться, уже не можешь, — сказал Оливар, уравнивая скорость с ним и стараясь думать о чем-то другом, а не о жгучей боли в ногах. — Я… не могу… пусть уж буду дезертиром, я выбираю удавку… пожалуйста… — сказал Клинт, пятясь и почти упав лицом на камни под ногами. Склон холма был беспощаден ко всему, что дышало, и словно противился попытке преодолеть его. Оливар подхватил его другой рукой, едва не упав, минуя каменную глыбу: — К черту это все. Никто не повесит члена моего отряда, черт возьми! Особенно — не тот золотоволосый говнюк! — воскликнул он, по крайней мере попытался воскликнуть. Зато это вырвалось наружу словно какой-то первобытный рев, который Клинт так или иначе, и смог понять. Бастард издал какой-то звук, который можно было бы воспринять как смех, и покрепче ухватился за руку Оливара, когда они вместе вернули прежнюю скорость. Двое Зайцев выскочили из-под ног, почти заставляя воинов вздрогнуть от неожиданности. Однако они как-то смогли устоять на ногах, заживо варясь внутри доспехов под палящим солнцем. Оливар практически тянул Клинта правой рукой, ковыляя бок о бок, и снова набрал воздуха в легкие. — Роббен! Джост! Не останавливайтесь! Шевелите ногами! — крикнул он солдатам впереди; но двойка снова ускорилась, когда он вместе с Клинтом поравнялся с ними. Его люди выглядели мертвецами. Мертвецами, что бредут сквозь Седьмое Пекло, спрашивая самих себя, когда же это они успели погибнуть. Он лишь желал служить кому-то весомому, любому на самом деле. Со временем стать оруженосцем, а в конце концов-получить рыцарство. Черт возьми, да он бы и не отказался стать хотя бы пажом. Все, чего юноша желал — выбраться из Близнецов, стать кем-то, делать что-то вне мелких обязанностей, назначенных главой его дома. Который был посмешищем Речных земель. Все, что он хотел, это быть подальше от этой токсичной трясины и преуспеть в чем-то. Хоть в чем-то. Разве он желал много? Места в окружении какого-то благородного лорда? Места за столом, полученного за заслуги, усердие и лояльность? Разве это на самом деле было невыполнимым? Оливар почувствовал появление очага недомогания внутри тела; тошнота бурлила в его животе, в грудной клетке, по всему телу. Он умирал, пока неправильность всего медленно поднималась, словно раскаленная лава, как агония, что заставляла парня желать смерти, чтобы все наконец закончилось. Скорость бега замедлилась вдвое, и он едва не упал на землю, когда грудь болела так, словно бы он только что пронзил грудь собственной алебардой. Он выблевал остатки утреннего завтрака, но вдруг поступил очередной спазм, и все повторилось. Юноша желчью забрызгал весь нагрудник своего напарника, загрязняя белый табард собственной геральдической, так сказать, отметкой. — Еще… один… шаг… Может… ты… хочешь… отложить. нашу драку… — прошептал Клинт на ухо. Оливар зарычал, сумасбродно вдохнув воздух, и попытался ускорить шаг. Его снова скрутило от спазма, желчь скапывала с пересохших губ. — Не будь… трусом… — продолжал Клинт, — Я… буду бить. не очень… сильно… Каждое слово заканчивалось напряженным вдохом, так словно он пытался выговориться перед смертью от удушения. Оливар снова зарычал, его походка превратилась в медленный бег. Они догнали остальной отряд, все еще держась друг за друга, когда Оливар осознал, что отряд уже достиг верхушки холма. Солнце сияло прямо над головой, и он увидел королевскую карету, медленно катящуюся по Королевскому тракту перед ними, еще не достигнув линии желтых лент впереди. Еще было время. Зрелище как будто подпитало людей, и они набрали скорости во время спуска. Оливар уже не чувствовал себя человеком на этот момент, скорее чем-то другим. Он не знал, чем это «другое» было. Чувствовал себя необычно, множество ощущений вопило, отвлекая внимание, хоть мозг и боролся, пытаясь их игнорировать. Он чувствовал боль в местах, о чьем существовании раньше даже не догадывался. Чувствовал себя так, словно его протянули под колесами водяной мельницы на Риверране, превратив в пюре, и выбросили с противоположной стороны. Он чувствовал рвоту на подбородке, что воняла немилосердно, хотя на удивление, сейчас его это не волновало. Его словно вывернули на изнанку, поставили с ног на голову. Один из воинов — Джост — обоссал себе кожаные штаны. Оливар подумал, что он и сам вероятно мог бы сделать то же самое. Боль в мышцах, боль в разных местах… он будто переплавлялся в одно целое, формируя странную сущность, которое дышало. Вдох и выдох. Агонизирующий стон воинов слышался словно отовсюду; он окутывал Оливара, делая его одним из них. Он осознал, что они все превращались в единую сущность: общее, умирающее чудовище. Фрей повернул голову в правый бок, снова выблевывая остатки еды, прежде чем перевести взгляд вперед. Впереди был лишь бег. Были только его люди. — Мы никого не оставим позади, — зарычал он, поддерживая Джоста за шею сзади, когда поравнялся с ним вместе с Клинтом, чтобы тот не упал. — Остановитесь… прошу… — прохрипел простолюдин. — Никого… не оставим позади… — шептал Оливар. Они уже втроем поддерживали друг друга; когда один настаивал, что уже не может двигаться, двое других тянули его, подбадривая шепотом. Однако чудовище и дальше умирало, как и все в этом мире, что в конце концов закончит свое существование. Люди Оливара вскоре ковыляли по двое, даже по трое, поддерживая друг друга. Хотя Джост вырвался вперед, и Оливар с Клинтом отстали, подгоняя и подталкивая тех, кто двигался позади. Теперь Оливар уже просто молча плакал; редкие слезы соскальзывали по щекам вниз в нерегулярном темпе, диктованном подъемами и опусканиями какой-то глубинной, внутренней агонии. Они все плакали, ведь вскоре все будут мертвы и узнают благословенную радость забвения. Медленно, но та щемящая пустота поглощала их. Отряд почти остановился, чудовище делало последние вздохи, когда неожиданно он появился среди них, словно черно-белая молния; голос слышался громким, требовательным и всеохватывающим. — НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ! — прорычал Джоффри Баратеон, влетая в сердцевину отряда, держа алебарду в руке, — ШЕВЕЛИТЕ СВОИМИ НОГАМИ! — взревел он Роббену прямо на ухо; мужчина вздрогнул и как-то смог ускориться. Принц тянул и толкал, направляя людей вперед и не прекращая орать. Лицо Джоффри покрылось слоем пота, он держал алебарду в руке словно огромный меч. Через мгновение он уже был возле Оливара и Клинта. — Вы хотите стать солдатами?! Хотите встряхнуть Вестерос до самого основания?! Клинт взревел с неожиданным рвением, таща Оливара вперед. Как он это смог?! Как человек может сохранить столько сил после этого всего?! — Как насчет тебя, Оливар?! Ты готов раствориться в неизвестности?! Станешь очередным потомком Фреев, использованным и забытым?! — ревел Джоффри; его лицо неожиданно нависло над юношей, стально-зеленые глаза уставились взглядом в самую душу. Оливар бессловесно закричал; то была смесь вопля, Рева и плача. Он рванул со всей силы, до сих пор держась за Клинта, и двое побежали, так как только могли, тратя последние силы. — Это война! Вот это-то, как чувствуется битва и смерть! Агония и всепоглощающая печаль! Только ты и твои братья-солдаты против Конца! — ревел Джоффри. Воины вокруг ответили бессловесным ревом, словно раненые звери. — Если желаете победить, если осмелитесь победить, то станете моим Указом! Моей Гвардией! — проревел Командир. Они все выбежали из леса, и солнце внезапно ослепило глаза. Отряд оказался на частично истоптанном пшеничном поле; зерно расшатывалось волнами по ветру, мохнатые колоски словно щетками щекотали ноги Оливара. — Вы все станете рыцарями силы воли и мужества! Солдатами, что сменят этот континент! Моей волей! Моими Кулаками! — ревел Командир, и Оливар сам возжелал стать частичкой той воли, тем ужасным кулаком, неудержимым и непрестанным. — Карета до сих пор едет впереди! Вы до сих пор еще можете выиграть гонку! До сих пор можете доказать свое достоинство! — воскликнул Джоффри, и Фрей прерывисто вдохнул воздух, поднял голову и взглянул направо. Он увидел Королевский Тракт, увидел ту проклятую карету, которая медленно продвигалась к полю красных лент, до… Оливар осознал, что там их ожидает целая центурия, стоящая в две шеренги: первые склонились на одно колено, а вторые стояли в полный рост, положив руки на плечи товарищей. Простой люд и дворяне. Сержанты и новобранцы. Стена стали ждала своих братьев. — Впереееед! — взревел Оливар хриплым ревом. Его люди поддержали тот клич, каким-то образом, как-то вопя сквозь хрип и слезы, как-то находя внутри силу воли для этого. Силу, чтобы присоединиться к той мечте, тому обещанию. Он осмелился поверить, и в тот же миг Галв упал наземь. Воин обернулся, чтобы взглянуть на Оливара, обернулся, чтобы лучше понять, почему его сержант кричит. И попал в яму на поле, нога больно подвернулась, и солдат застонал от боли. Нет. Солдат упал как статуя, выражение искреннего удивления и внезапного ужаса запечатлелось в памяти Оливара, прежде чем тот рухнул на пшеничное поле клубком конечностей и стали; алебарда покатилась по земле возле него. Нет… Он подбежал туда за мгновение. — Вставай, Галв, поднимайся, — зашептал Оливар, пробуя помочь ему встать на ноги, протянув руку помощи. Галв попытался, попытался изо всех сил, слезы лились по щекам, когда он попытался встать и оперся спиной на твердый рюкзак. По телу прошел молниеносный спазм, снова сбрасывая его на землю с криком. Поражение. — Давай, Галв, вставай, — попросил Оливар, пока он сам и Клинт пытались поднять товарища между собой; но силы покинули их, и она и сами едва не свалились возле него. Фрей взглянул на карету и осознал, что она пересечет линию красных лент за какую-то минуту. Они проиграли. — Держись, солдат, — произнес голос сбоку от Оливара, и с низким рычанием Джоффри Баратеон подхватил лежащего солдата. Рычание усиливало громкость, пока не превратилось в рев, что подобало бы великану; мышцы выпячивались под дубленой кожаной броней в местах, где сталь не покрывала их. Джоффри Баратеон поднял Галва одним мощным рывком; стальной нагрудник заскрипел, скользя по галвовому доспеху, когда он схватил его за спину и плечи в том, что, как Оливар едва смог вспомнить, называлось «гвардейским транспортировкой»; разместив бойца у себя на спине, держа за одну ногу и одну руку. Принц поправил захват тела Галва, наплечник рекрута неудобно скользил о джоффрин. Юноша не жаловался, не сказал ни слова, пока размещал раненого, вместе с доспехами и припасами у себя на спине. — Передай мне алебарду, сержант, — сказал принц, глядя на покинутую оружие Галва. — …Командир… — прошептал Оливар. — Гвардейцы не оставляют позади свое оружие, — ответил тот. Оливар протянул алебарду, однако Галв первый схватил ее. Заплаканный новобранец зажал в руках обе алебарды, свою и Джоффри, косо прижав их к груди принца и использовав в качестве усиления сцепления с командиром. Карета в этот миг уже почти достигла финишной линии, слуги и сопровождающие караван смотрели на гвардейцев с фырканьем или просто качали головами, одновременно раскладывая столы и кухонную утварь. — Вперед! — проревел Командир. Воины побежали, нет, помчались по полю, Фреев отряд окружал его со всех сторон. Оливар мчался сразу рядом с Галвом и Командиром, Клинт бежал с другой стороны, держа алебарду на плече, как это подобало бы на почетном карауле. Джоффри ворчал при каждом следующем шаге, золотистые волосы прилипли к шлему, когда струйки пота стекали лицом вниз; ноги двигались. как некий безудержный часовой механизм. — Простите… простите, командир… — причитал Галв, крепко ухватившись за Командира и алебарды, когда их доспехи громко щелкали с каждым новым шагом, ритмическим стуком стали о сталь. — Ты должен стать гвардейцем. Важно, чтобы ты знал наши основополагающие принципы, — сказал Джоффри. — Кровь… Кровь и грязь? — спросил новобранец. — Это наш лозунг, рекрут. -А е-еще.? — За живых, Галв. За живых, — ответил принц, непривычно торжественно. — За живых, — прошептал Галв, так как те слова содержали в себе все секреты вселенной. Воины, солдаты возле финишной линии хранили молчание, но их взгляды прямо взывали о поддержке; хваты рук на оружии крепли, косточки на кулаках побелели. Они вместе шарахнулись вперед, когда отряд пытался пересечь линию быстрее кареты. Больше, чем скорость Командира, Оливара удивляло его искреннее рвение. Он еще никогда не видел коронного принца в таком состоянии; никогда и не мог представить кого-то столь сфокусированным. Глаза принца ни на миг не отклонялись от линии флагов, а лицо выглядело, словно высеченное из мрамора, когда он нес на себе человека в полном снаряжении, двигаясь на уровне с остальным присутствующим. Он и был тем воплощением силы, что толкала их всех вперед; их боль растворялась, когда они мчались к финишу, когда они бежали к небольшому лесу из пик и красных лент, которые обещали завоевания континента. — Мы не успеем. Тебе придется еще ускориться, Оливар, — сказал Командир, и дальше глядя вперед во время бега. Оливар разглядел карету, а затем-шеренгу солдат-зрителей. Он взглянул на линию развевающихся красных лент, стремительно развевавшихся на ветру. Он зарычал, почуяв желчь, которая поднималась пастью, и быстро выплюнул ту дрянь в сторону. Сразу за ней что-то другое начало выныривать из глубин организма; пылающее ощущение, в сотню раз сильнее. В сотню раз более ядовитое. — ПЯТЫЙ ОТРЯД! В АТАААКУУ! — взревел Оливар, и его люди заревели в унисон. Это выглядело так, словно юноша заколдовал их. Инстинкт возобладал, тысячи тренировок конденсировались в единый шаблон действий. Они неслись по золотым полем словно одержимые демонами, выставив алебарды вперед в нижней стойке, ревя, словно выкрикивая боевой клич; надежды, мечты и проблески непривычного единства подгоняли их вперед. Джоффри мчался вместе с ними, неся на себе Галва на полной скорости; его лицо постепенно багровело, пока с него скапывали капли пота. Воины внезапно достигли финишной линии и Красные плащи, что сидели возле нее, уже разбегались во все стороны, отступая перед искренней яростью на лицах людей Оливара. Ноги сами по себе желали и дальше двигаться, и Оливар заставил их остановиться. Он остановился вместе с остальным отрядом, тревожно застыв, моргая к озадаченных слуг и перепуганных стражников. Странная тишина спустилась на этот небольшой отрезок Королевского тракта, тело и сознание юноши необычно работали вместе в унисон, ведь он ярко ощущал вкус каждой новой порции воздуха в легких, цвет пшеничного поля выглядел особенно насыщенным, так как если бы юноша обнаружил, что находится во сне; широкие золотые и янтарные мазки шли волнами под северным ветром. Он вдыхал запахи масла, пота и дыма, вес собственного доспеха уже не ощущался отдельно от веса тела. Неужели это на самом деле закончилось? Он обернулся, чтобы взглянуть на ряд пик с лентами и обнаружил, что карета только сейчас проехала мимо них. Юноша мог бы поклясться, что они перегоняли ее лишь на какие-то несколько шагов. Как долго же он здесь сидит? Он использовал паузу, чтобы осмотреть своих людей, испытывая какую-то гордость. Джоффри осторожно передал Галва его товарищам, которые до сих пор держались друг за друга, чтобы не упасть, и Оливар почувствовал, как тот прилив гордости все возрастал и рос. Ему показалось, что это ощущение вот-вот взорвется в груди золотым сиянием, которое было вне пределов контроля, сиянием, которое в конце концов убьет его здесь и сейчас. Шеренга гвардейцев-зрителей рванула к ним, волна звука и металла приветствовала и кричала, так словно они только что выиграли в робертовом восстании. Мужчины колотили его по спине, отдельные вопили, держа за плечи. — Привет, Оливар. Ты справился, — сказал Лансель, улыбаясь и держа красную ленту; новобранцы расступались перед ним. Оливар тупо пялился на нее, вдруг начал падать, и Лансель поймал его в осторожные, но крепкие объятия. Юноша не мог сдержать внезапно появившиеся слезы, медленно стекавшиеся с глаз, словно гной из раны. — Все в порядке, ты справился. Все в порядке, — прошептал Лансель, крепко схватив его за шею сзади. — Ну дайте место! Разойдитесь, люди! — послышался голос сержанта Уилларда, и Оливар внезапно обнаружил, что его поддерживают два человека, а его отряд и остальные гвардейцы сформировали кольцо из переплетенных рук. По центру стоял Джоффри, держа большой водный мех в руке. Кто-то передал Оливару такой же. — Пятый отряд! Сержант Оливар! — проревел тот, поднимая мех вверх. Вся центурия также подняла свои емкости. — Кровь и грязь! — сказал он и выпил. Оливар упивался водой. Ее вкус настолько превосходил вкус Арборского золотого вина, как Арборское превосходило дешевое пойло. Он чувствовал, будто сейчас пьет из святого источника, что упоминался в легендах; широкий и холодный поток разлился по телу, оживляя его. Фрей наслаждался этим, подняв мех кверху и позволив воде выливаться на голову, смывая следы желчи и пота; вода наполнила его до костей, протекая под доспех и очищая тело. Когда мех опустел, Оливар огляделся по кругу. Клинт держался за одно его плечо, Роббен за другое. Их облик существенно изменился. Разве обычная вода может настолько изменить облик человеческих лиц? Воины выглядели почти как новорожденные, медленно моргая под лучами полуденного солнца; остальной пятый отряд стоял вокруг них вместе с целой центурией, одним большим кругом из стали. Единственным новорожденным зверем. Командир ударил древком алебарды по грязи, и это движение выглядело практически ритуальным. Одна ступня немного выставлена вперед, голова слегка наклонена, древко алебарды — с силой вдавленное в почву, словно копье, что проломило кабанью тушу. Принц сделал шаг назад, удовлетворенно кивая, с очевидным удовлетворением. Оливар осознал, что до сих пор держит собственную алебарду. Гвардеец никогда не оставляет свое оружие. — Кровь и Грязь, — сказал Оливар, ударив древком по земле с необычайной силой; остальные воинов поступили так же в короткой какофонии ударов и слов. — Теперь ты видишь… Видишь, чем мы станем, — сказал Лансель, ухватив его за плечо, как это мог бы сделать брат. Чудовищем, подумал Оливар, неделимым и ужасным, и уже не умирающим. Нет, не так. Оно будет бессмертным.