Мастер без Маргариты

В день представления произвольных программ на контрольных прокатах Аня ощущала лёгкую нервозность. Она ведь сама приучила зрителей к тому, что слова "Щербакова" и "стабильность" стали синонимами. От неё ждут чистого проката без единой помарочки, а Аня совершенно в нем не уверена из-за смазанной подготовки к сезону. Она прыгала на скакалке, разминалась, ходила из одного угла тренировочного зала в другой, как неприкаянная. Эта предсоревновательная разминка едва ли чем-то отличалась от десятков других, пока не случилось неожиданное: с катка раскатисто донеслась музыка Корнелюка, при том ровно та же композиция «Великий бал у сатаны», что выбрал Глейхенгауз для Ани. Фигуристка и сама не понимала, почему это так её разозлило: в конце концов, это не запрещено правилами. Ту же Кармен или Болеро ставили множество раз — и ничего, каждый выкручивался в раскрытии постановки по-своему. Но Аня так свято верила в то, что на Корнелюка никто не позарится… Поэтому услышав ту же музыку, её словно кипятком ошпарило: кто посмел? Саша перехватила озлобленный взгляд подруги и поинтересовалась: — Ты чего удумала? — Ничего, — лишь отмахнулась Аня, — хочу просто посмотреть… — Ага, а потом положить голову того бедолаги, кто там сейчас катается под гильотину, — ухмыльнулась Трусова, — если что, предоставь это мне, я в этом профи. — Не сомневаюсь, — кивнула Щербакова, уже покидая зал. Проходя к главной арене Аня, пыталась убедить себя, что это почти наверняка малоизвестный спортсмен, шансы попадания на Олимпиаду которого минимальны. Тогда всё точно будет в порядке. Но…судьба на этот раз не намерена была угождать Ане. У Щербаковой всё внутри обвалилось, когда она увидела Женю. Статного, в черно-красном костюме, что катал под ту же музыку, что и у неё. — Ну, кого линчевать будем? — тихонько шепнула подкравшаяся сзади Трусова. — Никого, — также тихо ответила Аня. — Не поняла. Кто это там такой катается, что ты вся раскраснелась? — любопытствовала Саша, пытаясь пролезть поближе к катку. — Это Женя, — призналась Аня, хватая Сашу в последний момент за рукав толстовки. Им сейчас только еще не хватало, чтобы их кто-то заметил из тренерского штаба. — Семененко? — спросила Саша, больше не пытаясь вырваться вперёд. — Угу, — кивнула Аня, — пошли лучше, пока не спалили. Аня поспешным шагом возвращалась в зал, стараясь быть как можно незаметнее. За ней по пятам неслась Саша, со своим обновлённым рыжим цветом волос, который, словно назло, приковывал к себе внимание всех прохожих: — Щербакова, ты чего вся всполошилась-то? — не унималась Саша, — ну подумаешь музыка одинаковая, не такая уж и проблема. Вы всё равно в разных видах выступаете. Он в мужской одиночке, ты в женской. Пока пары откатают все уже забудут какая там музыка была у Семененко. — Женю не так-то и просто забыть, — отметила Аня. — Кому? Зрителю или лично тебе? — Саша лезла с вопросами всё глубже, прямо к Аниным нежным чувствам, — я так понимаю проблема вовсе не в музыке. А в том, что вас теперь будут ассоциировать как пару. Он — Мастер, ты — Маргарита, я права? — Личное должно оставаться личным, — Щербакова, наконец, обернулась к Трусовой, — и нет никакой пары. Я сама по себе, он сам по себе. Так было, есть и будет! — Значит, все-таки что-то есть между вами, — догадалась Саша, хитро прищурив глаза, — вот теперь я хочу знать всё и с полными подробностями! Трусова слышит за спиной отчётливый цокот каблуков и резко оборачивается, утыкаясь лицом в фирменное пальто Этери Георгиевны: — Я тоже хочу знать с полными подробностями, почему вы находитесь здесь, а не на разминке, — голос Этери выдаёт всё её недовольство. Когда Тутберидзе говорит таким тоном, не терпящим никаких возражений, у Ани ком в горле встаёт, а ноги подкашиваются. Она, быть может, и катается так хорошо от страха, только чтобы никогда больше не слышать подобные упрёки от Этери Георгиевны и не видеть косые взгляды от Даниила Марковича. — А мы в туалет ходили, — находит оправдание Саша, которая на фоне Ани выглядит как стойкий оловянный солдатик. — Да что вы, — изгибая бровь, парирует Этери, — только вот туалет, Трусова, к вашему сведению, находится совершенно в другой стороне! — А я знаю, Этери Георгиевна, но с женским туалетом какие-то проблемы, там только одна кабинка работает, и все стоят в огромной очереди. Вот мы с Аней и пошли в другой туалет. Это запрещено? — Аня смотрит на Сашу как на своего рыцаря. У Щербаковой уже бы коллапс сердца случился, ответь она так. А Трусова стоит, как ни в чем не бывало, и смотрит выжидающе на тренера. — Не запрещено, — мотнув головой, отвечает Этери, — только учтите, я лично всё проверю, что там, и, если выяснится, что вы мне врёте, вычту из вашей ежемесячной зарплаты все призовые, это ясно? — Ясно, — в унисон произносят обе фигуристки. — Ну раз ясно, тогда почему вы ещё не на тренировке? И кстати, вздумаете ещё раз прогулять — вылетите из моей группы, как пробки. Обе. Дважды повторять не буду. Саша рванула мгновенно. Аня за ней еле поспевала. — Ты прости, — на бегу произнесла чемпионка мира, — что…я тебя ввязала в это. Деньги я тебе верну. — Уймись, — лишь кинула Саша вбегая в зал. Немного отдышавшись, Трусова заговорила уже сама: — Во-первых, я по собственной инициативе за тобой пошла, — она пару раз жадно втянула воздух прежде, чем продолжить, — во-вторых, с чего это ты решила, что Этери вычтет у нас деньги из зарплаты? — Но ты же про туалет…выдумала? — запнулась Аня. — Ничего подобного, — покачала головой рыжеволосая фигуристка, — я час назад выходила в туалет. И там действительно только одна кабинка из трех работает. Поэтому расслабься. — Саша, ты просто космос, — кинулась с объятиями Аня. — Я не космос. Я — ракета. И если ты не забыла, то я планирую прыгнуть сегодня пять четверных. Если, наконец, сделаю, вот это будет настоящий космос. И, кстати, теперь с тебя должок, — деловито цокнула Трусова. — Какой? — изумилась Аня. — Расскажешь мне всё, что у вас там случилось с Семененко. — Ну ладно, — улыбнулась чемпионка мира, — после такого спасения мне уже не отвертеться. — Вот именно, — победоносно заключила Саша. Вся эта суматоха перед прокатами произвольной будто наоборот придала Ане сил. Даже неуверенность ушла, тихонько закрыв за собой дверь. Зашнуровывая коньки, фигуристка постаралась посмотреть на всю ситуацию под другим углом: может даже и хорошо, что у Жени такая же композиция в произвольной. Да, конечно, их теперь будут сравнивать — это неизбежно. Но ей даже будто бы становится приятно воображать Женю Мастером. Она ведь только сегодня заметила, там, на льду, какие у него руки красивые. Вот бы сейчас они её обняли, прижали к себе покрепче. Ну почему ей надо было все обязательно испортить? Ей так чертовски стыдно перед Женей. Знать бы ещё есть ли у неё хоть крохотный шанс всё исправить… — Аня, — помахал Глейхенгауз рукой перед фигуристкой, — хватит в облаках летать, ты следующая выходишь на лёд. — Да-да, — активно закивала Щербакова, — простите, задумалась. — Да, только вот соперницы задумываться не будут. Помни об этом. Скоро чемпионат России. А там три квоты, сама знаешь. — Знаю. — Пока не очень заметно. Все, пора на лёд. Выходи. Дернув за дверцу бортика, Аня подняла взгляд на трибуны. Ей просто так хотелось показать Жене, что она катается здесь только ради него. Но в такой толпе разве разглядеть: есть ли тут её Мастер или нет? Музыка начинает звучать, и Аня с удивлением чувствует внутри себя какое-то непоколебимое спокойствие. Она знает, что он смотрит. Это где-то на уровне сенсорики, но она ощущает на себе взгляд его светлых глаз. Аня каждое движение контролирует, каждый мускул на лице и теле. Да, пока без четверных, но для неё и так это большая победа вывезти программу без серьезных огрех в такой-то форме. Первым после проката подходит Даниил Маркович, чуть после Этери Георгиевна, оба что-то говорят, но Аня их почти не слушает, такое с ней впервые. Её взгляд вновь мажет по трибунам. Но Жени по-прежнему там не видно, и Ане от этого до слез обидно. Как же так? Неужели ошиблась? — Можешь идти переодеваться, — отпускает ученицу Сергей Викторович. Дудаков из тренерской троицы на сей раз оказывается наиболее проницательным, замечая, что ученице сейчас явно не до разбора ошибок в программе. Аня послушно уходит: только вот не в раздевалку, а в гостиницу. Если она не отыщет Семененко сейчас и не поговорит с ним, то эта ноша недосказанности между ними будет висеть как дамоклов меч до чемпионата России, а может даже дольше. У Ани на это никаких нервов не хватит. Чем ближе фигуристка подходит месту назначения, тем более ватными становятся её ноги. Она так перед прокатом не нервничала, как переживает сейчас. Ладони вспотели так, словно их облили ледяной водой, а лицо всё горит будто огнем обожгли. Ей так страшно встретить отказ Жени, но в неведении жить ещё страшнее. Глубоко вздохнув, Аня поднимается на этаж, где остановились одиночники и только сейчас начинает здраво рассуждать о том, что она понятия не имеет, в каком номере живёт Женя. Что ж, возможно ей придётся обойти пару…десятков номеров, прежде чем она попадёт в нужный. Аня была готова и на такое, но Женя, однако, нашёл её первым: — Ты кого-то здесь ищешь? — интересуется Семененко, подходя поближе к собеседнице. У Ани сердце скачет галопом от неожиданности. Она хлопает глазами и с трудом берет себя в руки, что так и норовят прижаться к Жене, утонуть в его объятиях: — Да, вообще-то тебя, — отвечает откровенно Анна. — Что-то случилось? — Семененко выдаёт первое, что у него на уме. — Нет…то есть …да, — растерянно мямлит Аня, чувствуя, как её накрывает отчаяние. Она как рыба открывает рот, не силах вымолвить больше не слова. Обвинять Женю оказалось куда легче, чем просить прощение. Почему она раньше не замечала, какой он на самом деле замечательный? Не испугайся Аня тогда в Стокгольме, всё могло сложиться совсем иначе. Сейчас же ей не остаётся ничего, кроме как вымаливать прощение, надеясь на Женино благородство. Только вот беда — слова не идут. Ни одного даже самого маленького. Женя, видя, что с Аней что-то не так, интересуется: — Что произошло? Ты же хорошо откаталась… — Ты смотрел? — с трудом выговаривает фигуристка. — Смотрел, — признается Женя. И в её груди все так сжимается, съеживается, что она и сама не замечает, как солёные ручейки непослушно убегают из её глаз. Она же не хотела плакать, а сейчас стоит и беззвучно ревёт, рвано хватая ртом воздух между приступами. Женя стоит в полном ступоре, сам не понимая, что ему-то делать в этой ситуации. Он говорит банальное: — Всё будет хорошо, не переживай, — на что Аня лишь жмется к Жене, ища мужской ласки. «Только не отталкивай. Иначе я сама себе никогда не прощу», — слёзно молит про себя Аня, и Женя будто слышит. Не отталкивает, но и не прижимает. Хотя бы так. Ей пока и этого достаточно. — Прости, — вылетает запоздалое из её уст, — прости, пожалуйста, если сможешь когда-нибудь. — Я уже простил, — признается Женя так легко, будто это какой-нибудь пустяк, глупая оплошность. — Спасибо, — её солёные слезы скатываются по его толстовке, — ты даже не представляешь, как я из-за этого переживала. — Переживания вредны для здоровья, это я тебе как будущий врач говорю. — Ты поступил в медицинский? — удивленно спрашивает Анна. — Поступил, — подтверждает фигурист. — Поздравляю, — искренне восхищается Аня. Она до сих пор льнет к нему, не в силах оторваться. У Жени сердце бьётся равномерно, она слышит каждое его биение, а у неё, должно быть, оно колотится как бешеное, особенно после того, как Женя слегка похлопывает её по плечам. Сейчас, наконец, получив его прощение, она испытывает неимоверное чувство счастья.