Наш последний союзник — смерть

— Ты в самом деле здесь? — услышала Этель, когда проснулась. — Конечно, это же моя квартира. Просыпаться рядом с ним у себя дома было странно. Она никогда не жила с мужчиной, а тут еще и Теодор в гостиной. Ощущение такое, будто привела парня к родителям. — Надо вставать, — нехотя сказал Дуглас. — Отец захочет от меня экспериментов, а сбор на площади через три часа. Поесть бы еще. — Тебе обязательно идти? — Не переживай, я… Он прервался на полуслове. Задумался. Глупая попытка — убеждать, что переживать не стоит, всем, кто хотя бы немного умеет по-настоящему читать новости, известно — всякое может случиться. И на самой акции, и после, тем более, если задержат. — Я должен пойти. Я обещал, что буду делать мир лучше. — Обещал, кому? — Это сложная история. Женщине. Её уже нет в живых. Прости, пока не готов рассказывать. Этель обхватила его плечи. Эгоистично и по-детски упрямо, но она хотела бы прошептать, сказать, закричать «не хочу, чтобы ты уходил!». Слова застряли в горле. Перочинный ножик ревности к неизвестной, мертвой, настолько значимой для него женщине царапал под ребрами. Кто-то собирался не влюбляться больше, тем более на пороге адского пламени, глумливо напомнил внутренний аналитик. — Готовьте себе сами, — буркнул Теодор, когда они вышли на кухню. — Я пока почитаю. — Приготовим и на тебя. Миролюбие Дугласа не встретило поддержки. Завтракали они вдвоем, так даже лучше. По крайней мере, без строгого и взыскательного родительского присмотра. После завтрака Дуглас позволил снять с себя десять метров энцефалограмм, обнял на прощание Этель и ушел. Стоило ему переступить порог, как мрачная сосредоточенность Теодора улетучилась, как будто демоны, что кружили между отцом и сыном, тоже вылетели в дверь. — Чего ожидаешь от протеста? Этель вынула свежие тосты из нутра тостера и искала нож для масла. — Сакрального жертвоприношения, — Теодор передал нож и снова погрузился в планшет. — Надеюсь, это будут не мои дети, но к стулу никого привязывать не стану. — Думаешь… — Уверен! — он все же отложил планшет. — В этот раз так. Потом, когда уважаемые господа перегрызутся из-за неприглядных фактов, примутся выяснять, кто кого сдал, начнется борьба бульдогов под ковром и будет интереснее. — А есть кому бороться? Я думала, у вас там полное единение. — Знаешь, мой маленький финансист, — Теодор усмехнулся в ответ на недовольно поджатые губы, — чем отличаются нормальные политики от безмозглых революционеров? Они не подставляются и не дают повода всех пересажать. Не забивай голову, пока есть такая возможность. Возьми еще салата. Утром в окно кухни светило солнце. В его лучах и старая плитка на полу, и хрустящий лен скатерти, и позолота на тарелках — и сама жизнь — казались светлее. Солнечное утро будто обещало такой же безоблачный день, несущий чудесное разрешение всех проблем. Внутренний аналитик предостерегал от этой обманчивой надежды. Начинающийся день не сулил ничего хорошего, не зря Тед старался хотя бы утро провести спокойно. Этель положила себе еще ложку картофельного салата. Семена тревожности в душе проросли и почти заколосились. Был бы Дуглас рядом, одного его «все хорошо» хватило бы для спокойствия. Она сжала губы. Не время полагаться на кого-то, и уж точно не на парня из сопротивления, который в любую минуту может оказаться под арестом. *** После полудня до ушей начал долетать отдаленный гул толпы. Еще через час послышались крики, а затем глухие хлопки. Теодор напрягся. Закрыл окна и велел Этель не подходить к ним близко. Около двух часов дня его коммуникатор тревожно запищал. С лицом белее рубашки, он потянулся к графину с водой и отпил прямо из него. — Лиану задержали. Я поеду. — Господи, — Этель вскочила с дивана, — а Дуг? Он в порядке? — Не знаю. Сиди тут! Теодор убежал вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, а Этель впервые за вечность запустила трансляцию новостей. Официальный канал города упоминал о происходящем лишь вскользь, значит все очень и очень серьезно. Тревога нарастала, и в какой-то момент сознание не выдержало и пришло знакомое ощущение расщепления. Она провалилась в дом. Прошлась до двери Аарона, но там оказалось закрыто. Попробовала открыть квартиру напротив, где жили Дуглас и Лиана — и неожиданно ручка поддалась. Этель думала, что встретит Лиану, если та попытается метафизически сбежать из полицейского фургона, но увидела через приоткрытую дверь комнаты, как появилось на полу и тут же исчезло тело, которое могло принадлежать только Дугласу. Она очнулась с криком ужаса. Схватилась за голову. Кусала в панике пальцы. Нужно было связаться с Тедом, но у нее нет комммуникатора. Почему он ничего не оставил? Почему ему нет дела до собственного сына? Этель не знала. Сидеть на месте стало невыносимо, и наплевав на бесчисленные камеры, она выбежала на улицу. Сразу за углом творился форменный ад. Отряды гвардейцев в полной броне и зеркальных шлемах преследовали кучки людей, одетых лишь в платья или футболки, совершенно беззащитных перед ударом дубинки или разрядом нейроредуктора. Кто-то скандировал лозунги за отставку правительства. Из-за угла высыпал еще отряд гвардейцев. Послышалась ругань, визг, звуки ударов. Кого-то потащили по мостовой как мешок с рисом. Этель нырнула в щель между домами, чтобы перевести дыхание. С другой стороны улицы полетели дымовые шашки и бутылки с зажженными фитилями. Одна из них взорвалась, разбрасывая мелкие куски металла и стакла, вторая угодила гвардейцу прямо в зеркало шлема. Он упал. Этель не стала смотреть, что будет с ним дальше. Нырнула в дымовую пелену, чтобы перебежать улицу. Как она попала на Площадь Федерации после бестолковых метаний по переулкам, где приходилось то прятаться, то убегать вместе с толпой и стараться не вдохнуть едкий дым, Этель и сама не могла понять. Огромная площадь, окруженная со всех сторон монолитными зданиями из серого камня, и в обычное время подавляла, указывала человеку на его ничтожность перед махиной государства. Сейчас же, заполненная людьми, вооруженными и нет, с открытыми лицами или безликими, в шлемах, масках или асимметричном, дезориентирующем камеры макияже, площадь была еще и опасна. Этель пошла по краю, высматривая Дугласа в толпе. До смешного бесполезно — нельзя заметить парня в простой черной футболке среди тысяч таких же, между транспарантов и плакатов, а если он успел попасть в драку и ранен, то его вовсе не должно быть на площади. Со стороны проспекта Независимости началось движение. К площади подкатились угловатые серые машины. Водометы. Толпа недовольно загудела. Из динамиков раздалось требование разойтись. Гул стал громче. Этель хотела вернуться в переулок, из которого пришла, но увидела, как по нему катится бронированный фургон. Она убежала обратно, высматривая проход к следующей улице. Затем подумала, что все другие улицы так же заблокированы. Остановилась. Вытерла вспотевшие ладони о платье. На площади начались стычки, пока мелкие, гвардейцы просто уводили особо буйных или оттесняли крикунов обратно в толпу, но Этель понимала — стоит заработать водометам или прозвучать хотя бы одному выстрелу, как все рванет по-настоящему. Она прижалась к стене и наблюдала, как бурлит подобно неведомому вареву толпа, время от времени взрываясь требованиями отставки правительства и верхушки города. С одной стороны, она понимала людей из топлы, выросших во времена, когда еще была надежда на лучшее будущее, но лишившихся ее, вынужденных жить все хуже, беднее, под постоянным, все время ужесточающимся контролем. Удобство города не могло заменить свободу, вездесущие системы слежения и распознавания лиц — чувства безопасности. Все знали, что следят не только за преступниками, следят за каждым, на каждом шагу. Это добавляло нервозности в и без того недоверчивое, разрозненное общество. Люди терпели, ненавидели друг друга и правительство, и молчали много лет, но сегодня — заговорили. С другой стороны, Этель предпочла бы тихие изменения. В кабинетной возне, дворцовом заговоре или встрясках бюрократической машины. Так у нее был шанс на возврат к любимой работе, привычной жизни. Жизни, многократно лучшей, чем у любого из толпы. От ребят с плакатами и тех, кого они приведут к власти, подобной милости ждать не приходилось. Сухой хлопок прервал размышления. Со стороны проспекта стреляли. Толпа вздрогнула, кто-то крикнул: «Вперед!», кто-то другой начал выбираться, протискиваться к переулкам, но из них тоже послышались выстрелы. В гвардейцев снова полетели шашки и горящие бутылки. То тут, то там полыхало оранжевое пламя. Вокруг стали собираться люди, которые пытались выбраться из гущи событий. Слишком много. Этель сделала шаг в сторону, затем второй, и постепенно дошла до самого края здания. Теперь перед ней была улица, не очень широкая, но там, где она вливалась в площадь, образовалось небольшое пространство, уставленное скамейками и деревцами в кадках. Обычно уютное, полное парочек или родителей с детьми, сегодня оно превратилось в поле боя. В густом, прожигающем легкие дыму, мелькали человеческие фигуры, и, несмотря на явное превосходство в оружии, гвардейцам не удавалось оттеснить отряд крепких молодых людей с ножами и битами. Этель не могла отвести глаз от завораживающей жестокости драки, пока кто-то не тронул ее за плечо. Рядом стояла девушка с замотанным банданой лицом. Она показала в сторону и жестами дала понять, что надо убегать туда. Пока Этель пыталась что-то спросить, девушка просто взяла ее за руку и потащила за собой. Как раз за секунду до того, как вспыхнул желтым первый выстрел из плазменной винтовки. — Спасибо! — проблеяла Этель, когда они остановили. — Не за что. Смотритель музея пропустит, — девушка убежала назад. Теперь Этель видела, что отсюда можно покинуть площадь. Теоретически. Если пройти между зданиями и добраться до музея Естественной истории, один из выходов которого вел в городской парк, если не попасть под шальную пулю и не нарваться на гвардейцев. Звуки баллистических выстрелов становились громче, и наконец по дикому крику с площади Этель поняла — есть первые жертвы. Мимо нее бежали в сторону музея люди в ссадинах и синяках, мокрые от водометных струй. Она же снова просто смотрела. Внутренний аналитик робко намекал, что надо спасаться, а ноги словно приросли к месту. От толпы отделились трое парней, которые тащили под руки четвертого. Тот не мог идти, ноги волочились, голова то и дело падала на грудь. Холодея от ужаса, Этель узнала Дугласа. Она побежала навстречу, а сбоку, из створа улицы, вынырнул автомобиль, из него, как тараканы, посыпались безликие чудища с винтовками. В считанные секунды парней положили на землю, ботинки с металлическим носком раз за разом вонзались в неподвижно лежащие тела. Парни пытались закрыться руками, как-то прикрыть друг друга. Брусчатка окрасилась темной красной кровью. — Нет! — Этель не знала, что может кричать так громко. Гвардеец обернулся. Послышался стрекот нейроредуктора. Ноги подогнулись, и она полетела вниз. Время замедлилось. Этель, зависшая между слоями мироздания, огляделась. В пространстве памяти площадь была почти пустой. Деревья казались ниже, брусчатка — новее. В том измерении бродили серые тени — люди охранки. В отличии от гвардейцев, они не били, не стреляли. Могло показаться, что они просто гуляют, но вот около одного вспыхнуло — и тут же истаяло — оранжевое пламя, затем то же самое повторилось в стороне, потом ближе к краю площади. Аарон говорил, что в этом измерении действуют фосфорные шашки, но яркий, почти праздничный огонь не был похож на белый фосфорный. Напалм! И она и раньше видела такие же вспышки снаружи, на реальной улице. Значит эти серые координировались со своими же в толпе, маскировали под шашки протестующих оружие, призванное воздействовать на память! Они хотели заставить протестующих забыть, почему и для чего они пришли сюда. Вот что они научились делать, чтобы бороться с недовольными! Значит, охранка, Центр, Теодор знают куда больше о пространстве памяти, чем она сама. Этель вспомнила тех, кто раньше ступал на эту брусчатку. Воинов, защитников, революционеров — всех, кто сражался не за власть, не за деньги, а за свой дом, свободу, равенство. «Помогите нам, — прошептала она. — Помогите еще раз!». Она упала на колени и ударила обеими ладонями отполированные до блеска камни. И они пришли. Тщедушные мужики в неказистой коричневой форме. Уланы в ярких зеленых мундирах. Статные воины в тяжелых доспехах. Пришли все вместе, не разбирая времена. Этель стояла окруженная сотнями людей, которые давно были мертвы, но сейчас откликнулись на ее призыв, пришли сюда из белого тумана за её спиной. — Помогите нам! Помогите избавиться от серых! Они без слов поняли, кто сейчас их враг. Пошли в бой, заставляя тени бежать. Оранжевые шашки стали взрываться чаще, но сражающимся в этом пространстве нечего было бояться. — Невероятно! — Аарон возник рядом. — Не ожидал. — Что теперь будет? — прошептала Этель. — Посмотрим. Еще никто не призывал себе армию из пространства памяти. Этель очнулась. Действие нейроредуктора прекратилось, лишь немного покалывало в ногах ниже колен. Она выпрямилась, осмотрелась. Гвардейцы куда-то ушли. Трое парней сгрудились вокруг тела Дугласа. — Он жив? Жив? — она снова опустилась на колени. Дуглас был без сознания, изо рта стекала струйка крови. — Его комлог цел? — Заблокирован, — отозвался один из них, неуклюже тыкающий в коммуникатор окровавленными пальцами. — Ты кто вообще? — Пиши в приемную Центра! Охраннику, кому угодно, скажи, пусть сообщит Теодору Роулзу, быстрее, пожалуйста! Дуглас стремительно бледнел, но все же ненадолго пришел в себя Увидел ее, попытался улыбнуться. Она смотрела на него, не отрываясь, как будто взглядом могла удержать в мире живых. Кажется, Центр отозвался, Этель не могла понять. Все вокруг скрылось за мутной пеленой. Важным оставалось лишь одно — спасти его. Новый разряд нейроредуктора вырубил ее как раз в тот момент, когда зеленые глаза снова закрылись.