Наш последний союзник — смерть

В фургоне, куда Этель затолкали вместе с десятками таких же дезориентированных, избитых, грязных людей, не было окон. Через несколько минут стало нестерпимо душно. Девушку рядом укачивало, ее лицо побледнело до почти зеленого цвета. Кто-то громко жаловался, кто-то пел, мужчина с длинными, заплетенными в мелкие косы волосами молился. Фургон ехал и ехал, не останавливаясь ни на секунду. Время перестало существовать, и в этот раз в расщепленном пространстве не было фигур из прошлого, готовых прогнать обидчиков. Не было Теодора, чудесным образом подоспевшего на помощь. И не было рядом Дугласа, способного успокоить парой слов. В этот раз Этель не знала, увидит ли его снова. Их привезли в тюрьму на окраине города. Здание выглядело совсем новым. Этель вспомнила, что его сдали только в этом году, кажется, в середине мая. Она видела акт приемки работ, подгруженный к отчету о закрытии полугодия. Всем приказали выйти и выстроиться в ряд, держать руки за головой. Паре человек не повезло — недостаточно расторопные, они попали под град ударов дубинками. Один упал. Его просто оттащили в сторону, оставили лежать на выжженной траве. Соседу Этель слева достался удар в живот, когда он прикрыл глаза, чтобы не смотреть. Она замерла, заставила себя не шевелиться, почти не дышать, смотреть вперед, но не в глаза охранникам, которые вальяжно прогуливались мимо строя измученных людей. Казалось, что они простояли вечность, но, вероятно, прошло не так уж и много времени, когда пришел человек со сканером биоданных. Он подходил к каждому, наводил камеру на лицо, у некоторых сверял отпечатки, у других — сканировал сетчатку глаза или брал каплю крови. Тех, кто прошел проверку, уводили внутрь здания. — Глаза открой шире, — гаркнул полицейский. Этель повиновалась. — Этель Голдзах? Два четыре семь один уид заканчивается? — Да. — Во вторую, — кивнул он женщине в форме, появившейся у него за спиной. Та дала знак идти за ней, но стоило Этель отойти на несколько метров, как их догнали еще двое. Шепнули что-то женщине-надзирателю. Надели на Этель наручники, закрыли глаза повязкой и повели, потянули за собой. Она старалась не отставать. Страх, который мог бы парализовать все внутри, вдруг улетучился. Совершенно ясно, что ее отделили от остальных из-за дела Мартина, что впереди не будет ничего хорошего. Сейчас было бессмысленно паниковать, но стоило попытаться выжить, а если не получится — хотя бы сохранить себя. Оставаться собой до смерти. — Стоять! Этель остановилась. С нее сняли наручники и повязку. Она зажмурилась от яркого света, а когда сумела сфокусироваться, то увидела, как наяву, участь хуже смерти. *** — Ну здравствуй, Этель! Давно не виделись, да? Перед ней сидел за узким черным столом Ганс Майер. Начальник третьего управления в охранке. Не менее пугающая фигура, чем Тед Роулз, но если тот внушал уважение, то этот — чистый ужас, чего стоили только прозрачные голубые глаза, совершенно лишенные человеческого выражения. Этель всячески избегала даже проходить рядом со зданием, где располагался его офис, а от одной мысли остаться с Майером наедине хотелось в ужасе спрятаться под столом. — Здравствуй, Ганс. — Я буду откровенен, Этель. Мне не хотелось бы причинять тебе боль. Давай ты просто ответишь на пару вопросов, и я отпущу тебя. Будешь ждать суда в обычной камере. Тебе, наверное, дадут адвоката и встречу с родными. Дали бы, у тебя же нет родных, да? — Да, Ганс, — вздохнула Этель в ответ на его притворный вздох. Она сохраняла самообладание, но чувствовала как вспотели руки, как стучит пульс в висках. Предатель и убийца. Значит там, на площади… Этель не желала смерти людям из охранки, как не хотела причинять вред и тем, кто напал на Нину. Ей еще предстоит понять, как теперь жить с этой кровью на руках? Потом, если она вообще будет жить после свидания с Гансом Майером. — Привязать ее! Охранник усадил Этель на жесткий стул с высокой спинкой. Через секунду пластиковые ремни с магнитными замками обернулись вокруг туловища, заставляя сидеть очень прямо, не давая вдохнуть полной грудью. Руки тоже оказались зафиксированными так, чтобы нельзя было поднять их или завести за спину. — Начнем. — Мне нечего тебе сказать, Ганс. Легкий разряд тока ударил между ребер. — Сначала я задаю вопрос, потом ты отвечаешь, — протянул Майер. — Что ты сделала с моими людьми? Этель не ответила. Идея выдать защитников города беспощадному убийце казалась кощунственной. — Ты положила пятьдесят человек! Что ты сделала? Следующие несколько часов превратились в ад, где существовали только Майер, боль и ритм сердца, сбивающийся после каждого удара током. Этель молчала. В редкие секунды без боли, она задавалась единственным вопросом — как он узнал? — Что ты сделала? — Как ты узнал, что это я? — прошипела она, корчась на стуле. — Как? Палец, занесенный над черной кнопкой, остановился. Майер замер. Шевельнул губами, но ничего не сказал. Тяжелый взгляд пустых глаз уперся в Этель. — У меня свои методы работы, Этель, — ответил он наконец. — Что ты сделала? Она молчала. Следующий удар был таким, что она услышала со стороны свой крик, отдающийся эхом в пустоте. Свет погас. Из липкой темноты ее выдернул тюремный врач. Напоил водой, сунул таблетку под язык. Майера рядом не было. Этель почувствовала влагу на ногах — по платью расплывалось мокрое пятно. Она завыла от боли и унижения. От гнетущей неизвестности. От желания прекратить этот ужас даже ценой своей жизни, от осознания такого желания. Единственным утешением служила мысль, что Тед не бросит ее здесь. Она нужна ему хотя бы для исследований. Внутренний аналитик напомнил, что ее очередь, в лучшем случае, третья, после родных детей, а может быть — и десятая. Майер все не возвращался. Руки и ноги онемели без движения. В камере ярко светили холодные белые лампы, но Этель клонило в сон. Дома она всегда спала с закрытыми шторами, в маске на глазах и с берушами, но не в последние дни. Мозг в режиме выживания перестал волноваться о каком-то там шуме. Сейчас он упорно заставлял глаза закрываться, и вскоре убедил тело в необходимости передышки. Резкий, вонзающийся в уши звук заставил подскочить на месте. Ремни больно впились в тело. И без того залитая светом камера стала похожа на стробоскоп. Этель не произносила таких слов со средней школы и не орала до сорванного голоса со смерти матери. Из всех пыток Майер выбрал лишение сна. Внутренний аналитик намекнул, что нет повода для паники — ее мозг окажется в банке с оранжевой жидкостью раньше, чем отсутствие сна разрушит его. Этель велела голосу в голове заткнуться. Вернулся Майер. Током больше не бил, стробоскоп не включал, только стучал по столу, когда Этель ловила микросекунды покоя. Долго рассказывал об интересах страны, защите людей, дурном влиянии соседей. Этель старалась смотреть на него, а думать о разных отвлеченных вещах — августовском солнце за серыми тусклыми стенами, своей квартире, Лиане, которую обязательно надо освободить, о Дугласе… Она закусила губу. Не исключено, что Дуглас уже мертв. Прерывистое внимание ее переключилось на Майера при упоминании Мартина Уоррена. Этель с трудом удержалась, чтобы не плюнуть в сторону стола. — Ты же не хочешь повторить его судьбу, Этель, правда? — Нет, Ганс. Не хочу. — Оказывается, ты еще со мной, — Майер улыбнулся, как гончая, которая только что загнала оленя. — Хорошо. Знаешь, что с ним случилось? — Он умер от сепсиса после очередного допроса. — А дальше, Этель, дальше? Ты знаешь, что было дальше? — Ты вынул его мозг, опустил в банку с оранжевой жидкостью, а через три года Тед Роулз показал, как снять слепок памяти. — Хорошая девочка, — цокнул языком Майер. — Давай договоримся. Ты расскажешь мне, что сделала на площади, и мне не придется вынимать твой мозг. Я договорюсь, чтобы тебе дали небольшой срок, лет семь. Года через четыре сможешь выйти за примерное поведение. Это было хорошее предложение по сравнению с двадцатью пятью годами, которые могли назначить за государственную измену. Через четыре года ей будет сорок, она сможет уехать из страны, найти работу, наладить жизнь в другом месте. Здравомыслящая Этель Голдзах двухнедельной давности согласилась бы сразу, не дожидаясь третьего удара током. — Иди нахрен, Ганс, — скривилась она. — Иди нахрен со своим небольшим сроком. Майер вскочил из-за стола. Перемирие закончилось. — Сука! — он нажал кнопку вызова охраны. — О смерти умолять будешь! — Иди нахрен, Ганс, — с улыбкой повторила Этель, пока еще могла. В камеру вошли двое с закрытыми черными балаклавами лицами. Они сняли Этель со стула и растянули на стальном столе. Она ожидала, что будут бить, но то ли Майер жалел дубинки, то ли пребывал в другом настроении. На голову легла хрустящая, пахнущая хлоркой ткань. Через секунду сверху полилась вода. Просто вода, не кислота, даже не моча. Просто воды хватило, чтобы мозг в ужасе вопил, что сейчас захлебнется. Этель хотела вопить вместе с ним, но не могла. Она бессмысленно дергала конечностями, тщетно стараясь отвернуться от струи воды, но поток не останавливался. Сердце колотилось слишком быстро, тело умоляло о кислороде, балансируя на тонкой грани сознания. Еще секунда, и она сойдет с ума, если не глотнет свежего воздуха. Вдруг все прекратилось. Майер снял тряпку с лица. — Так что? Этель поняла, что шумно дышит открытым ртом, судорожно дергаясь на столе. Платье промокло насквозь. — Что ты сделала на площади? — Маер сгреб ее волосы в кулак и приподнял голову. — Давай, говори уже! — Иди нахрен, Ганс, — прошипела она, едва отдышавшись. В ответ он с силой вмазал ее затылок в гладкую сталь стола. — Амплитуда маловата, — не удержалась Этель. Майер отвесил ей пощечину. Тряпка вернулась на лицо. Послышался топот двух пар ног. Они били по ногам — по пяткам, пальцам, голени. Этель кричала. Боль была такой, будто на ногах не осталось кожи, и резина вонзается прямо в кости и мышцы. Не настолько больно, чтобы заговорить. Майер выругался. Снова полилась вода. Второй раз оказался тяжелее. — Что ты сделала? — Попросила о помощи, — выплюнула она в обмен на короткую передышку. — Кого? — Иди нахрен, Ганс. Кислая мина на бледном лице Майера показывала, как он разочарован. Этель ожидала, что сейчас они начнут нагревать стол или загонять иголки под ногти, но Майер просто склонился к ее лицу. — Еще немного, Этель. Совсем капельку. Несколько слов. Тебе не придется больше кричать от боли. — Иди нахрен, Ганс. Удар пришел по скуле. Этель чувствовала как расплывается под кожей синяк. На глаза вернулась знакомая тряпка. Послышался плеск воды, и еще до того, как первые капли упали на лицо, само ожидание ужаса заставило сознание расщепиться. Она оказалась в доме. В коридоре. Аарон стоял напротив. Он почему-то пытался открыть квартиру Дугласа. В первый момент в лиловых глазах мелькнул испуг. Этель поняла, что Аарон совсем не ожидал ее увидеть, хотела сказать что-нибудь, извиниться за внезапное появление, но пространство памяти выплюнуло ее обратно. — Не, жива, — кто-то похлопал Этель по щекам. — Да не, не в коме. Очухается сейчас. Она открыла глаза. Над ней стояли врач, Майер и пара надзирателей. — Во, нормально все. Дышать можешь? — Да, — просипела Этель. Врач ушел. Майер еще на полминуты задержался, нависая сверху. Твердые равнодушные пальцы скользнули по шее Этель, будто он хотел душить ее, но передумал. Вместо этого он запустил руку ей за шиворот, спустился вниз к груди. — Скажи, почему ты вечно влипаешь в дерьмых мужиков, Голдзах? Слишком много работала? Кроме Уоррена больше не позарился никто? — Потому что умная. Он плюнул ей в лицо. Велел усадить обратно на стул. Подошел, грубо взял за подбородок, но ничего не делал, просто смотрел с отвращением и злобной усталостью. — Пойду пожру, — кинул он, направляясь к двери. — Не подавись. Оставшись одна Этель смогла наконец покричать от души. Еще немного, от силы день, и Маеру надоест ее допрашивать, а значит смерть станет легкой участью. О худшем она старалась даже не думать. Это было просто, мысли путались, разбегались в разные стороны, перемешивались с голосами и образами из микроснов. Этель надеялась, что Майер забыл про стробоскоп, и ей удастся передохнуть. Наивные мечты. Ужасно хотелось пить. Она попыталась облизать пересохшие губы, но слюна стала слишком густой. Даже слезы исчезли. Каждое движение глазами причиняло боль, будто веки превратились в наждачную бумагу. Из-за закрытой двери донесся приглушенный крик, затем еще один, и звуки ударов. Прошло еще немного времени, и крики повторились. Затем все надолго затихло. Этель поняла, что качается из стороны в сторону, отмечая как ремни попеременно врезаются в тело то слева, то справа. Рассудок мутился от жажды, усталости и страха, ей мерещился дом, ее пустая комната, похороны матери, Мартина, а затем Лианы, Дугласа. Она очнулась под стробоскоп с криком ужаса. Майер сидел за столом. — Продолжим? — сказал он и нажал кнопку для первого, пока несильного удара током. — Иди нахрен, — пробормотала Этель. — Да знаешь, я и так в полной заднице, — вдруг сказал он. — Себя ты не спасешь, а меня — вполне можешь. Что ты сделала на площади? Попытка послать его снова провалилась. Язык не слушался. Этель открывала рот, но не могла сказать ни звука. Перед глазами вставало мертвое лицо Дугласа, затем снова Майер, потом девушка в бандане. Она потерялась между сном и бодрствованием, в мире пугающих образов, не понимая, где находится. — Что ты творишь? — голос Теодора прервал сумрачную кататонию как небесная музыка. — Допрашиваю, — равнодушно ответил Майер. — Твои шакалята снятие слепков не согласовали еще. В этот момент Этель провалилась на секунду в сон, чтобы тут же вспышки света и резкий стрекочущий звук вынесли ее обратно. — Что это, твою мать? — Теодор лихорадочно оглядывался по сторонам. — Депривация сна. Не ори, я тоже на это смотрю, спал три часа за двое суток и не жрал почти. — Отпусти ее! Выключи! Вспышки света погасли. Теперь Этель изо всех сил пыталась удержаться в реальности, но до измученного мозга долетали только обрывки разговора. — … эта сучка… моих людей, обученных, подготовленных — за семь минут… Как… — Отпусти ее! Она моя! — Однако! Сношаетесь в мозг? — Майер пересел со стула на стол.— А кто важнее? Государственная преступница или твоя маленькая девочка? — Не смей, Майер! — прохрипел Теодор. — Принеси мне слепки… что угодно, чтобы мы могли … три дня. Справишься, и милая Лиана вернется домой целой. Будешь затягивать… — Я не получу технологию за три дня, учитывая, до чего ты довел мой объект! — Вот видишь, ты начинае… дней. Я пока добрый. Но подумай… — Отпусти ее! — повторил Теодор очередной раз. Зажужжали магнитные замки. Этель едва не упала со стула — мышцы не держали больше. Тед подхватил ее на руки. — Пить, — прохрипела она, когда очнулась на секунду в его автоплане. — Пить! — Сейчас, сейчас. Вот. Горлышко бутылки коснулось губ, такая желанная вода сама стекала в рот. Оставалось только глотать, но и на это у Этель не хватило сил. Она наконец-то уснула. *** Ее разбудил сигнал закипевшего чайника. Этель открыла глаза и осмотрела небольшую белую комнату с кухонной стойкой и широким, задернутым жалюзи окном. — Я сильно шумел, да? — судя по запаху, Тед заваривал растворимый кофе. Его бледность и темные круги под глазами выдавали много часов без сна. — Ничего, — Этель села в кровати и обнаружила, что от руки тянется капельница. — Где мы? В больнице? Похоже на отель. Щеку саднило. Ноги ниже колен были сплошь синими и болели. На левой стопе два пальца оказались затянуты эластичными фиксаторами. Этель ощупала голову — волосы вымыты. Кто-то позаботился о ней, пока она спала. Ощущение чистоты, почти непривычное после грязи и дыма площади и ужасов камеры, давало заново почувствовать себя человеком. Казалось, что прошло не два дня, а гораздо больше. Половина вечности, и еще половина с тех пор, как Этель Голдзах последний раз беззаботно вышла из дома. — В госпитале. Это семейная палата. Пока побудем тут, не хочу бегать между вами. — Дуг тоже здесь? Жив? Что с ним? — В реанимации. Было внутреннее кровотечение, прооперировали, сейчас стабилен. Успели вовремя, еще десять минут и… Ну что ты? Теодор похлопал ее по щекам, приводя в чувство. Отключил капельницу. Усадил в подушки. Этель держалась изо всех сил, чтобы не всхлипывать, но дыхание, то слишком глубокое, то неровное и рваное, выдавало ее. Она была в шаге, в минутах от того, чтобы его потерять! Она видела, как его убивают! — Не знаю, просто… — все слова потерялись, Этель могла лишь кусать костяшки пальцев. — Просто ты любишь его, а он — тебя. Все правильно. Все как и должно быть. — Я не хотела такого больше. После того как умер Мартин… Слишком больно, даже сейчас! А если Дуга арестуют и будут пытать, из-за меня? Если Майер убьет и его? — Иногда люди, которых нам суждено любить, — Теодор сердито поднял бровь, забирая ее искусанные пальцы в свою жесткую сухую ладонь, — появляются сами, без запроса, и любовь рождается вопреки ожиданиям, совсем не такой, как мы представляли. Он коснулся ее руки губами и ласково прижал к своей щеке. Этель не могла понять, что видит в его пристальном взгляде. — Спасибо, что спасла моего сына. Не лихорадит? Какая-то ты слишком теплая. — Нет, — Этель потрогала лоб. — Просто слабость. Есть хочу. — Да, родительские фигуры должны кормить детей. Пойду организую. Отдыхай! Это было самое прекрасное указание, которое Этель получала в жизни. Она вытянулась в мягкой постели, но не успел Тед дойти до двери, как тревога внутри встрепенулась и начала биться о ребра. — А Лиана? Разве ты не должен узнать, что случилось на площади? — Потом. Не спешу порадовать Майера. Ли я вытащу, это не твоя задача. Он ушел, но тревога никуда не делась. Этель пыталась себя успокоить тем, что Дуглас жив, Лиана жива, а значит сейчас надо позаботиться о себе. Это не помогло. Внутренний аналитик тут же отметил, как быстро сменяются приоритеты. Всего две недели назад ее главной заботой была ничего не значащая презентация в Конгрессе Федерации, и, конечно, успеет ли она купить туфли из лимитированной коллекции, которые видела в обзорах. Темно-зеленые лодочки из псевдо-шкуры пони на фигурном деревянном каблуке. Они хорошо бы смотрелись с половиной ее гардероба. Этель уже представляла их на мозаичном полу кафе, куда они с Райей часто ходили по воскресеньям. Черт бы с ними, с туфлями. Она потеряла уверенность, безопасность, планы на будущее. Работу. Всю свою жизнь! «Даже когда твой любовник сгнил в тюрьме, ты не встала со стула», — раздались в голове безжалостные слова. Этель закрыла уши руками. Вся ее жизнь, вся работа вели только к разрушению, лжи, насилию. Она работала на тех, кто разрушает ее город, кто убил Мартина, а теперь пытает и убивает других. Она будто бы сама участвовала в этих убийствах и пытках! Помощь Мартину была каплей в море! А теперь она тоже убийца, она сама! Теодор нашел ее в полном ступоре. Этель не реагировала на его слова, на ласковые прикосновения. Только когда он пообещал, что скоро все закончится, и можно будет купить все красивые туфли в мире, она наконец вздрогнула, расплакалась, и вместе с горячими слезами изнутри ушла холодная пустота. — Господи, девочка, — он выдохнул. — Что стряслось? — Я такое ничтожество, Тед! — всхлипывала Этель. — Я в самом деле думала про туфли! Даже сейчас, когда Дуг ранен, Лиана в плену, столько людей в тюрьме просто так! Как это остановить? Что мне делать? — Покажи, какие, — он протянул коммуникатор. — Моя дочь только кеды носит. — Эти, — улыбаясь сквозь слезы, Этель нашла картинку. — Такие теперь не найти. — Красивые. Не терзай себя. Ты просто человек. Люди в норме хотят жить обычную жизнь, желательно хорошую, ничего ужасного в этом нет. Сейчас ты ничего не можешь сделать. Тебе надо просто отдохнуть. Слова Теодора звучали убедительно. На уровне рассудка Этель знала, что он прав, что она всегда принимала взвешенные, хорошие решения, что из больничной палаты она не изменит мир. Рационализация не успокоила до конца, но тревога утихла, перестала метаться, свернулась спящим котенком в груди. Принесли еду. На подносе стояла тарелка с супом-пюре, явно лечебным, приготовленным для человека, который долго не ел, но все же ароматным. Этель остро ощутила, какая она голодная. Внутренний аналитик напомнил, что по дороге в ад нельзя отказываться от еды. Молча кивнув в подтверждение собственных мыслей, Этель взяла ложку, но тут на коммуникатор Теодора пришло сообщение, и он обратил к ней взволнованный и одновременно любопытный взгляд.